Небесный огонь

      Болел Ганс долго.       Когда он наконец пришёл в себя и уцепился слабой рукою за койку, силясь встать, окна уже были схвачены первой изморозью.       Ганс вспомнил вдруг: в детстве его изморозь, ледяное дыхание фьордов, покрывала стекло изнутри толстой непрозрачной коркою, сверху и почти донизу. В такие вечера ему занятно было греть у каминного огня монетку, после же — с деловитостью прикладывать её ко льду, растапливая глазок. Взглядывать в него, он, впрочем, не решался: а ну как привидится ему среди ветра и ночных теней то, с чем смертным не по пути? Матушка сказывала, что….       Матушка!       Осознанье ожгло его, будто прикосновенье мёртвой плоти.       Набросив на плечи битый молью халат, он бросился в матушкину комнату.       Пока он болел… кто?       На какие деньги?       Его сбережений ведь едва хватало, чтобы…       Комната встретила его тяжким аммиачным духом, кислым запахом дурно вымытого тела и тошнотворным — простыней, которые давно уже следовало переменить.       Матушка уже третий месяц не могла вставать сама.       И, кажется, от постоянных болей порою не узнавала Ганса, путая его с давно умершим отцом.       Она не повернула головы, когда он вошёл, и не открыла глаз.       Коса её сбилась в колтуны.       Кожа на остром лице её была серой и жёлтой, будто старый пергамент.       Матушка лежала без движенья, и лишь слабое дыханье в её деформированной хворью груди показывало Гансу: она ещё жива.       Ганс дрогнул губами.       Он боялся этого страшного «ещё».       От хвори… не было лекарства.       В старые времена люди считали, что она живёт в теле, будто хищный зверь в логове, и прикладывали к больному месту куски сырого мяса, силясь отвлечь хворь, как отвлекают иногда подношеньем голодного льва, но ей мёртвое мясо было без надобности.       Хворь терзала только живых.       В последнее столетье человек научился отгонять её — и другие свои горести — маковым снадобьем из рассветных земель, но то было лишь временной победою, неотличимой от пораженья.       Ганс повёл плечами.       На них снова лежала невидимая, но очень тяжёлая гора.       — Мама, мамочка, — тихо сказал Ганс, присевши на её постель. — Я… я очень устал. Я… я больше не могу. Поговори со мною.       Матушка не слышала его: её разум плыл в наркотическом сне, в котором не было ни счастья, ни боли, одно только холодное вечное забытье.       Ганс почувствовал, что босые ноги его начинают зябнуть.       Взглянув механически вниз, он похолодел полностью: весь пол комнаты был в буро-жёлтых зловонных следах.       Они тянулись от разлитого-переполненнного горшка, который не выносили по меньшей мере с прошлой ночи.       Огибали хаотической танцующей дорожкою кровать, комод и стол.       Краем глаза Ганс приметил среди пыльных склянок что-то инородное, но взгляд его был прикован к следам.       Они плясали и прыгали по комнате умирающей, словно перепутав её с извращённой бальною залой.       Или — с сердцем осквернённого храма.       Схлёстывались и затаптывались друг другом, чёткими стремительными отпечатками девичьих туфель, которые… просто не могли принадлежать Хильде.       Ганс почувствовал, что его начинает тошнить.       Он бросил взгляд на плотно задёрнутые шторы.       В просвете меж ними угадывалось раннее утро, почти неотличимое по своим краскам от ночи.       Это значило, что немёртвая могла быть ещё здесь.       Словно в ответ мыслям его со стороны кухни послышался посудный звон.