Небесный огонь

      Ледяная мертвая тьма, что была старше самой смертности, принесла Ганса в Ольборг.       Оставила на самой средине сведенного уже моста, меж небом и водою.       На перепутье.       С неловкой полузабытой ласкою схватилась за Гансовы плечи, словно колебалась: прощаться ли?       Тьме надо было спешить: ночь сменялась утром, и звезды стремительно бледнели, истекали последним светом, смешивались с тусклой белизною промозглого ольборгского неба.       Гансу… надо было спешить тоже.       Он побежал домой.       Он помнил, как пробежал мимо спящих мраморных львов, как свернул в залитый нечистотами переулок и как пересек внутренний двор меж четырьмя домами, похожий на дно огромного колодца.       Помнил даже, как взлетел на свой этаж по стершимся ступеням.       Дальше же… голова его вдруг стала тяжелою, будто раскаленный храмовый колокол, а кровь сделалась огненным дождем.       Хильде, отворяя дверь, набросилась на него с бранью, призывавший проклятья на головы всех забулдыг и кабацких пьяниц, от которых честным людям одно только горе, а после, переменившись в широком сердобольном лице, ощупала грубой ладонью его лоб.       Кажется, у Ганса сделался жар, но разве это извиняло его?       Матушка тонкой тающей свечою угадывалась в подушках, и Ганс должен был трудиться ради нее.       Ему следовало прямо сейчас вылить стоящее подле двери ведро с нечистотами, от которых к горлу подкатывала тошнота.       Следовало вычистить сюртук и следовало бежать на службу.       Однако Ганс не смог.       Силы оставили его, как оставляют они порою лошадь, заморенную бесконечной скачкою да кнутом жестокосердного всадника, и он просто съехал вниз по дверному косяку, задевши башмаком нечистое ведро.       Кажется, кто-то звал его, кто-то тащил, кто-то тряс за плечи, но Ганс не слышал их.       Над головою его разливалось море.       Волны его медленно истекали жидким серебром.       Бились о берег, будто в агонии.       Ганса затошнило, как если бы он увидел чью-то кровь.       Целое море крови.       Море стало тьмою, а во тьме заплакал вдруг какой-то маленький зверь, застучал копытами, заметался калечной раненой тенью, словно перед забоем, и в плаче его была почти человеческая боль.       Ганс не мог рассмотреть зверя, он видел лишь тени бледных его отражений в воде.       Каждое из них было искрящий увечный обломок.       Рядом с ними тьма казалась особенно густой.       Ганс не знал, сколько пролежал так, в приграничье меж жизнью и смертью, с лихорадкою, что отравляла его кровь, но тьма была рядом всякий раз, когда ему случалось открыть глаза в лишенном смысла горячечном бреду.       Порою из тьмы проступали лица, сменяли друг друга, словно бусины, отраженные в стеклах калейдоскопа.       Хильде.       Герр Сольбергсен.       Юная жрица из храма, что стала игрушкою в руках скучающей немертвой.       Сама Карен… приходила тоже.       Шелестела паленым зловонным платьем, наклонялась к лицу его, спорила с кем-то, звенела стеклом и рыдала серебряным своим смехом, от которого в комнате делалось столь же холодно, что и на побережье.       Но чаще всего… Гансу виделся белокурый господин.