Третий (не)лишний

В двадцать пять лет Ли Феликс с уверенностью заявил: он любит свою жизнь. Не с бухты-барахты, а осознанно, всем нутром. Ему нравилась его работа в офисе, даже в те дни, когда она состояла из монотонных отчетов и бесконечных таблиц. Ему нравились тихие посиделки с друзьями, где смех был негромким, а разговоры — по-настоящему душевными. Но главным, самым ярким и теплым аккордом в этой симфонии благополучия были они. Двое. Его альфа, Хван Хёнджин, мужчина, чье присутствие в комнате делало воздух плотнее, а сердце заставляло биться чаще. И их сын. Настоящее чудо, их трехлетний альфа сынишка, Чонин. Феликс обожал их до боли в груди. И именно эта боль, как ни парадоксально, имела и другую, менее поэтичную причину. Феликсу катастрофически не хватало секса. Речь шла не просто о физическом акте. Ему не хватало той электрической близости, которая когда-то была нормой. Исчезли страстные, голодные поцелуи в стену прихожей, едва захлопнулась дверь. Канули в лету случайные, пьянящие прикосновения в тихих углах квартиры, когда казалось, что мир сузился до точки соприкосновения губ. Теперь даже невинный поцелуй в щеку при Чонине заставлял Хёнджина нежно, но твердо отстраниться: «Не при нём». Их интимная жизнь превратилась в подобие шпионского триллера, где главным антагонистом был их собственный, бесконечно любимый ребенок. Как, например, в тот вечер. Чонин, наконец, уснул после пятой сказки и двух стаканов воды. Феликс, прислушавшись к тишине, крался в спальню с чувством, похожим на предвкушение грабежа. Хёнджин уже ждал его, полулежа на кровати. Его темные глаза блестели в полумраке, обещая все, о чем Феликс мечтал последние три недели. — Думаю, он вырубился окончательно, — прошептал Феликс, опускаясь рядом и касаясь губами шеи мужа. Хёнджин ответил глубоким, грудным мурлыканьем, его большие ладони скользнули под футболку Феликса, обжигая кожу. — Я так по тебе соскучился, Ёнбок-а, — его голос был низким и бархатным, от которого по спине Феликса пробежали мурашки. Они целовались медленно и глубоко, как будто заново узнавая вкус друг друга. Мир сузился до их переплетенных дыханий, до жара двух тел. Руки Хёнджина расстегнули пояс на штанах Феликса, и тот уже почувствовал головокружительную слабость в коленях, готовый раствориться… И тут дверь в спальню с тихим скрипом открылась. На пороге, освещенный светом из коридора, стоял маленький Чонин. В одной руке он сжимал лапу своего плюшевого волка, а другой насуплено тер сонные глаза. Феликс замер, его тело напряглось в неестественной позе. Хёнджин с глухим стоном отвалился на спину, закинув руку на лоб. — Папа? — тоненький голосок прозвучал как набат. — У меня живот болит. Феликс закрыл глаза, сглотнув ком разочарования, которое подкатило к горлу. Он посмотрел на Хёнджина, который уже смотрел на него с безмолвным извинением и усталой нежностью. В его взгляде читалось: «Прости. Он же наш». — Сейчас, сынок, папа придет, — выдохнул Феликс, с невероятным усилием отрываясь от кровати и натягивая футболку. Подходя к сыну, он взял его на руки. Чонин сразу же приник к его шее, маленький и беззащитный. Феликс прижал его, вдыхая детский запах шампуня, и сердце его сжалось от целой бури противоречивых чувств: безграничной любви, граничащей с желанием закричать от досады. Он понес сына обратно в его комнату, чувствуя, как с каждым шагом эротический флер вечера рассеивается, заменяясь привычной, родительской нежностью и легкой, хронической усталостью. Укладывая Чонина, он поймал на себе взгляд Хёнджина, который стоял в дверях. В его глазах читалась та же смесь обожания и разочарования. Он подошел, обнял Феликса за плечи и поцеловал в висок. — Ничего, в следующий раз, — тихо прошептал он. «В следующий раз» наступил ровно через четыре дня. Четыре дня долгих взглядов, украдкой пущенных по офисному коридору, красноречивых и жгучих. Четыре дня случайных прикосновений к локтю или пояснице, когда Чонин был увлечен мультиками, от которых по телу Феликса пробегали разряды тока. Четыре дня тихих, пошлых шепотков на ухо, пока сын собирал в ванной зубную пасту с щетки, от которых у омеги подкашивались ноги. Этот вечер они подготовили как стратегическую операцию. Чонина уложили на час раньше после активной игры в парке, накормили до отвала и прочитали не пять, а целых семь сказок. Ребенок уснул, как убитый. В воздухе витала почти осязаемая надежда. Феликс стоял посреди гостиной, прислушиваясь к тишине. Из спальни вышел Хёнджин. Взгляд его был тяжелым, темным, полным чистого, неразбавленного голода. Он не стал говорить, не стал целовать. Он просто подошел, прижал Феликса к стене и впился губами в его шею, прямо в чувствительную железу. Омега вздохнул, запрокидывая голову, и его руки сами впились в мощные плечи альфы. — Хватит ждать, — прохрипел Хёнджин, и его руки были быстры и нетерпеливы. Он присел на корточки, и его зубы, острые и опасные, впились в резинку спортивных штанов Феликса. Со скрипом ткань поползла вниз по бедрам, обнажая кожу. Дыхание альфы обжигало кожу на животе Феликса, предвкушение затуманило сознание. Мир сузился до этого жаркого прикосновения, до грубых рук, сжимавших его бедра, до обещания, которое, наконец, должно было сбыться… Внезапно из комнаты донесся не просто плач, а пронзительный, истеричный визг, от которого кровь стыла в жилах. Феликс вздрогнул и оттолкнул Хёнджина с силой, которой сам от себя не ожидал. Альфа, не готовый к этому, осел на пол, с недоуменным и яростным выражением лица. — Чонин! — выдохнул Феликс, натягивая штаны и уже бежал на звук. В дверях детской их ждала картина, достойная кисти какого-нибудь мизантропического художника. Чонин стоял в своей кроватке, трясясь от рыданий, с мокрым от слез лицом и указывал дрожащим пальцем в темноту под кроватью. — Т-там! К-кто-то там! — всхлипывал он, его маленькое тельце билось в конвульсиях страха. Сердце Феликса бешено заколотилось, на секунду его собственный страх за ребенка затмил все остальное. Он схватил сына на руки, прижимая к груди, чувствуя его запах страха и слез. — Никого там нет, солнышко, никого, — бормотал он, качая его, но истерика не утихала. Хёнджин, мрачный как туча, появился в дверях. Его рубашка была помята, волосы всклокочены, а во взгляде бушевала буря из ярости, разочарования и отцовского долга. — Он не успокоится, пока мы не проверим, — тихо, с обреченностью сказал Феликс. Хёнджин молча кивнул. Величественный альфа, чей позыв только что мог свести с ума любого омегу в радиусе километра, на четвереньках опустился на пол. С глухим стоном, в котором было все — отчаяние, ярость и абсурдность ситуации, он пополз под низкую детскую кровать. — Видишь? Отец проверяет, — успокаивающе говорил Феликс, гладя сына по спинке и наблюдая, как из-под кровати торчат только сильные ноги и таз его мужа. — Никого нет. Только пыльные зайчики. Хёнджин выполз обратно, с пылью на коленях и мрачным огнем в глазах. — Чисто, командир, — его голос прозвучал хрипло. — Никаких монстров. Чонин, успокоенный героическим подвигом отца, наконец, перестал рыдать и лишь посапывал, прижимаясь к Феликсу. Когда сын снова уснул, они стояли в полной темноте детской, два изможденных войной солдата. Страсть была не просто развеяна — она была растоптана, унижена и засыпана пылью из-под детской кровати. Феликс встретился взглядом с Хёнджином и вдруг почувствовал, как его трясет. Сначала тихо, потом все сильнее. Это была не истерика. Это был нервный смех. Смех от безысходности и абсурда. Хёнджин, сперва смотревший на него с укором, через секунду тоже фыркнул, а потом прислонился лбом к косяку двери, беззвучно трясясь от хохота. Они смеялись, пока не потекли слезы, смеялись над своим бессилием, над своим маленьким, ненаглядным тираном, который железной рукой защищал их от греха. Хёнджин выпрямился, подошел и притянул Феликса к себе, уже без страсти, а с бесконечной, уставшей нежностью. — Ладно, — выдохнул он ему в волосы. — Похоже, нам придется заказать няню. Идея с няней, рожденная в пыльном сумраке детской, казалась гениальной и такой очевидной. План был прост: найти надежного человека на два часа в субботу, исчезнуть в ближайшем отеле и наверстать если не всё, то хотя бы самое необходимое. Они даже начали вполголоса обсуждать это за завтраком, пока Чонин увлеченно ковырял ложкой в тарелке с овсянкой. — Может, в субботу позовем Джунхо? — осторожно, не глядя на Феликса, произнес Хёнджин, разливая по чашкам кофе. — Он бы мог посидеть с Чонином пару часов. А мы бы… сходили куда-нибудь. Он не успел договорить. Ложка с громким стуком упала в тарелку. Они оба повернулись к сыну. Чонин не закричал. Не заплакал. Он просто сидел, уставившись в свою тарелку, а его маленькое личико медленно оседало. Губки дрогнули, затрепетали и жалобно вытянулись дудочкой. Его большие, темные, точь-в-точь хёнджиновские глаза, наполнились такой вселенской, безмолвной скорбью, будто он только что узнал, что все его плюшевые волки безнадежно больны, а радуга — это обман. Он молча смотрел на отца, и в этом взгляде было столько немого укора и раненых чувств, что у Хёнджина, взрослого альфы, по телу пробежала дрожь вины. — Няня? — тихо, с придыханием, прошептал Чонин, и это слово прозвучало как приговор. Феликс, наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как его решимость тает быстрее мороженого на летнем солнце. Весь оставшийся день Чонин был тенью самого себя. Он не бегал, не смеялся, не строил из кубиков замки. Он тихо сидел в углу дивана, прижимая к груди своего волка, и смотрел в окно с выражением человека, которого бросили на необитаемом острове. Он даже отказался от вечерней печеньки, и это был окончательный, бесповоротный знак конца света. Когда Хёнджин попытался его развеселить, подкинув в воздух, Чонин лишь тихо всхлипнул и прижался к его плечу, словно ища защиты от самих родителей. К вечеру Феликс не выдержал. Вина съедала его изнутри, превращаясь в острое, щемящее чувство жалости. — Ладно, всё, — сдался он, подходя к дивану и беря маленького мученика на руки. — Никаких нянь. Никогда. Чонин безнадежно вздохнул и приник к его шее. — Сегодня он спит с нами, — заявил Феликс, глядя на Хёнджина, который уже понимал, что их план рухнул окончательно и бесповоротно. Тот лишь молча кивнул, смирившись с участью целибатного воина. Ночью их большая кровать, которая так долго ждала их страстных игр, была занята совсем другим сценарием. Посередине, закутанный в одеяло и окруженный баррикадой из подушек, сладко посапывал Чонин. Его маленькое тельце было беззащитным и умиротворенным, теперь, когда угроза няни миновала. С одной стороны к нему прижался Феликс, с другой — Хёнджин. Феликс лежал на спине и смотрел в потолок, чувствуя тепло сына между ними. Это тепло было самым дорогим чувством в мире, но сегодня оно же и жгло его, символизируя непреодолимую преграду. Он протянул руку через эту живую прослойку и нашел руку Хёнджина. Их пальцы сплелись над спящим сыном — немой знак солидарности, усталого перемирия и безграничной, хоть и несколько измученной, любви. Хёнджин сжал его пальцы в ответ. Никакой страсти, только тихая договоренность. Война была проиграна. Но они отступали с поля боя вместе, и их главный трофей, их маленький диктатор, спал между ними счастливым, безмятежным сном, навсегда заняв свое место не только в их кровати, но и в самом центре их вселенной.

***

Предел был достигнут тихо и буднично. Не было срывов, ссор или истерик. Просто в одно субботнее утро Феликс проснулся, посмотрел на спящего между ним и Хёнджином Чонина, и понял: еще один день в роли безгрешного святого, и он сойдет с ума. Его омежья натура, годами подавляемая родительским инстинктом, требовала внимания, ласк и просто дикого, ничем не сдерживаемого секса со своим альфой. — Хёнджин, — тихо сказал он, пока сын копошился в гостиной с игрушками. — Я ненадолго. К Минхо. Хёнджин, с кружкой кофе в руке, лишь понимающе кивнул. В его взгляде читалась та же усталая покорность. Он видел, как тускнеет его омега, и был бессилен что-либо изменить. У Минхо в квартире пахло дорогим кофе и свежей выпечкой. Омега, всегда собранный и язвительный, с первого взгляда оценил изможденный вид друга. — Выглядишь так, будто тебя переехал каток, а потом развернулся и проехался еще раз, — без церемоний заключил он, наливая Феликсу эспрессо. — Почти угадал, — Феликс сгорбился на барном стуле, сжимая чашку в ладонях. — Только каток один, трехлетний, зовут Чонин. И он не переехал, он методично давит меня вот уже три года, лишая последней радости в жизни. — Капризы? — уточнил Минхо. — Секса, Минхо! Меня лишают секса! — Феликс чуть не разрыдался, выпаливая всю историю своих неудач: сорванные моменты близости, проверки под кроватью, трагичную историю с няней и их нынешнее аскетическое сосуществование втроем на одной кровати. Минхо слушал, изредка поднимая брови. Когда Феликс закончил, в комнате повисла пауза. — Понятно, — откашлялся Минхо. — Ситуация кризисная. Но позволь спросить, вы оба совсем разучились мыслить стратегически? Феликс уставился на него в недоумении. — При чем тут стратегия? Ребенок — это каприз фортуны, его не предугадаешь. — Ребенок — не каприз, он маленький манипулятор, а вы — его марионетки, — парировал Минхо. — И у меня один простой вопрос: зачем вам вообще была нужна няня? — Чтобы побыть одним! — воскликнул Феликс, как будто это было очевидно. — Именно. А разве для этого обязательно нанимать постороннего человека? — Минхо сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — У Чонина есть дедушки. Аж четверо. И если я не ошибаюсь, они в этом ребенке просто души не чают. Твои, Феликс, готовы распевать ему колыбельные сутки напролет, а Хёнджина, помню, уже купили ему маленькую гитару. Почему вы до сих пор не используете этот золотой запас? Феликс замер, его мозг, затуманенный отчаянием и сексуальной фрустрацией, наконец, заработал. Картина предстала перед ним во всей своей ослепительной простоте. Он представлял себе няню — чужого дядю, которому нужно все объяснять, оставлять инструкции, беспокоиться. А дедушки… Дедушки были другим делом. Это были их родные люди, которые обожали Чонина, которым они доверяли безгранично. — Мы… мы не хотели их обременять, — слабо выдохнул Феликс, но даже сам услышал всю нелепость этого оправдания. — Обременять? — Минхо фыркнул. — Да они, наверное, мечтают, чтобы вы им его на сутки подкинули! Вы не обременяете, вы делаете им подарок! Высылаете Чонина на выходные к дедам, а сами запираетесь дома, отключаете телефоны и наверстываете упущенное. Это же гениально и очевидно! Ошеломленный простотой решения, которое все это время лежало на поверхности, Феликс сидел, тупо уставившись в стену. Он представлял их пустую квартиру. Их большую кровать, на которой никого нет, кроме них двоих. Тишину. Никаких внезапных «животиков» или монстров. Только они, наконец-то одни. В его глазах зажегся огонек, которого не было очень давно — огонек надежды и дикого, неприличного предвкушения. — Чёрт, Минхо, — прошептал он. — Ты гений. — Я знаю, — ухмыльнулся омега, допивая свой кофе. — А теперь иди и спасай свой брак. И купите новое постельное белье. На вашем старом, я уверен, уже пыль вековая.

***

План сработал с той самой безупречной простотой, о которой говорил Минхо. Феликсу даже не пришлось подбирать слова или кого-то уговаривать. Стоило ему, затаив дыхание, набрать номер папы и робко озвучить предложение, как в трубке раздался такой восторженный возглас, что он чуть не выронил телефон. — На все выходные? Феликс, дорогой, да это же просто замечательно! — почти кричал папа. На заднем плане тут же послышался взволнованный голос отца: — Они к нам едут? Чонин? Надо срочно в магазин, купить те кексы с посыпкой, которые он любит! Сомнения насчёт «обременения» развеялись как дым. Дедушки с обеих сторон чуть не начали тайную войну за право принять внука первыми. В итоге договорились по-семейному: суббота у родителей Феликса, воскресенье — у родителей Хёнджина. Когда в субботу утром дверь их квартиры открылась, на пороге стояли не просто дедушки, а пара похитителей детей, сияющих от счастья. Папа Феликса тут же присел на корточки, распахнув объятия. — Чонин, мой хороший! Поехали к нам? Мы будем печь печенье, смотреть мультики и гулять в парке с утками! Чонин, который обычно с подозрением относился к любым попыткам разлучить его с родителями, на этот раз смотрел на дедушку, показывающего ему новую игрушку — вертолет с мигающими огоньками, и на второго дедушку, сулившую горы сладостей. Его верный плюшевый волк был уже засунут в маленький рюкзачок. В его больших глазах загорелись огоньки любопытства и азарта. Он лишь на секунду оглянулся на Феликса, ища молчаливого подтверждения. Феликс, стараясь сохранять спокойствие, ласково кивнул: — Поезжайте, сынок, хорошо проведи время. Этого было достаточно. Чонин с радостным возгласом бросился в объятия омеги, а потом перешел на мощные руки дедушки, который тут же усадил его себе на плечи. — Мы о нем позаботимся, не волнуйтесь! — крикнул папа, уже застегивая на ребенке куртку. — Отдыхайте! Дверь закрылась. В квартире воцарилась оглушительная, сюрреалистическая тишина. Такой тишины здесь не было уже три года. Не было слышно топота маленьких ног, не доносилось требовательных голосов из комнаты, не гудел игрушечный вертолет. Феликс и Хёнджин застыли посреди прихожей, слушая эту тишину, как самую прекрасную музыку. Они медленно повернулись друг к другу. И в их глазах, наконец-то, не было ни усталости, ни отчаяния, ни тени предчувствия неминуемого вмешательства. Был только чистый, ничем не сдерживаемый голод. Хёнджин сделал первый шаг. Медленный, уверенный. Его взгляд, тяжелый и пламенный, пригвоздил Феликса к месту. — Итак, Ли Феликс, — его голос прозвучал низко и бархатисто, обещая все на свете. — Напомни-ка мне, с чего мы всё это начали? Феликс не ответил. Он просто сбросил с себя футболку, и она бесшумно упала на пол. Ответом ему стал низкий, одобрительный рык альфы. Больше не было нужды в словах. Не нужно было красться, прислушиваться или торопиться. Их пустая, безмятежно тихая квартира, наконец-то, вся принадлежала только им. И они были полны решимости насладиться каждым её уголком. Начиная с прихожей. Кожа прилипла к прохладной поверхности обоев, но Феликс почти не чувствовал холода. Всё его существо пылало изнутри, разогретое одним лишь взглядом Хёнджина. Тот самый взгляд, который он так отчаянно жаждал увидеть последние три года — без тени усталости, без доли сомнения, полный чистой, неразбавленной алчности. — Хёнджин… — успел выдохнуть Феликс, но его имя потонуло в губах альфы. Это был влажный, жгучий, безраздельный поцелуй, полный страсти. Хёнджин не просил — он брал, его язык грубо вторгся в его рот, выжигая всё, кроме вкуса друг друга. Феликс стонет прямо в чужие губы, глухой, прерывистый звук, рожденный где-то в самой глубине его горла. Мир поплыл, лишился очертаний, сузился до этого жара, до давления мощного тела, пригвождающего его к стене. Его руки впились в плечи Хёнджина, цепляясь, ища опоры, которая вот-вот должна была уйти из-под ног. И она ушла. Большие, сильные ладони альфы обхватили его за бедра, и с одним плавным, мощным движением он приподнял его, заставив ноги инстинктивно обвить его талию. Теперь Феликс висел на нем, полностью зависимый, отданный на милость. Хёнджин ненадолго оторвался, чтобы перевести дух, его губы блестели, а глаза были черными от желания. — Слишком долго, Ёнбок-а, — прохрипел он, и его голос звучал как обет и как обвинение. — Я буду снова и снова вспоминать тебе эти три года. Его рот снова нашел его, но теперь поцелуй сместился. Горячие губы скользнули по линии челюсти, вниз, к шее, к тому самому месту, где пульсировала его железа. Хёнджин впился в нее губами, не кусая, но обещая, и Феликс откинул голову назад, с глухим стоном отдаваясь этому ощущению. Его пальцы вцепились в волосы мужа, прижимая его ближе, боясь, что этот миг, эта долгожданная свобода, вот-вот исчезнет, как мираж. Они добирались до спальни с трудом, как пьяные, спотыкаясь о собственные ноги и собирая плечом углы стен. Каждый шаг давался сквозь влажные, прерывистые поцелуи, сквозь жгучие укусы в губы и шею, которые заставляли Феликса вздрагивать и прижиматься ближе. Его пальцы, дрожащие от нетерпения, вцепились в подол футболки Хёнджина. — Дай… Дай мне, — выдохнул он, разрывая поцелуй, и потянул ткань вверх. Хёнджин не сопротивлялся, лишь на мгновение поднял руки, позволив стянуть с себя футболку. Она бесшумно упала на пол, открыв взгляду Феликса знакомую, выстраданную карту напряженных мышц и горячей кожи. В следующее мгновение его собственная спина коснулась прохладных простыней. Хёнджин уложил его на кровать, мягко, но неумолимо, и тут же навис сверху, заслонив собой свет и весь остальной мир. Он снова был над ним. Всей своей тяжестью, всей своей мощью. Его колени уперлись в матрас по бокам от бедер Феликса, а ладони прижали его запястья к подушке. В воздухе витал густой, пьянящий запах возбужденного альфы, смешавшийся с собственным сладковатым ароматом омеги. — Теперь ты никуда не денешься, — тихо прошептал Хёнджин, и в его глазах плясали черные демоны давно сдерживаемой страсти. — Целых два дня. Только мы. Феликс не хотел бежать. Он выгнулся навстречу, всем телом, каждым нервом, чувствуя, как прохлада простыней сменяется всепоглощающим жаром, исходящим от тела над ним. В движениях Хёнджина не осталось и тени той усталой нежности, что сопровождала их редкие, прерванные ласки. Теперь в нем говорил чистый, концентрированный голод, копившийся годами. Он явно не намерен был ждать ни секунды дольше. Его руки, сильные и цепкие, впились в резинку домашних штанов Феликса и натянутые под ними трусы. Одним резким, безжалостным движением он стянул всё вниз, обнажая бледную кожу и упругие мышцы ягодиц. Феликс едва успел издать короткий, перехваченный вздох, как мощные ладони перевернули его на живот, прижимая к матрасу. Грубость была ошеломляющей и пьянящей. Щекой он уткнулся в прохладную подушку, а его возбужденный член, освобожденный и томившийся, с неприличным, влажным трением уперся в складки простыни. Из его горла вырвался глухой, задушенный стон, смесь шока и невыносимого наслаждения. Он не спорил, не пытался вывернуться. Напротив, его тело обмякло, сдаваясь с облегчением, отдаваясь на волю альфы. Хёнджин покрыл его спину поцелуями. Но это были не нежные прикосновения. Это были жгучие, влажные метки, оставляемые губами и языком, смешанные с легкими укусами, которые заставляли кожу гореть. Его путь был медленным и неумолимым, опускаясь вдоль позвоночника, ниже, к самому чувствительному, сокровенному месту. Поцелуи оборвались на самом копчике, оставив на коже влажный, горячий след. Хёнджин ненадолго отстранился, и в тишине комнаты был слышен его прерывистый, хриплый вздох. Его собственный член, туго натянувший ткань штанов, отчаянно дёрнулся, будто требуя освобождения. Он крепче впился пальцами в бедра Феликса, и с неумолимой решимостью развел в стороны мягкие, податливые ягодицы. И ему открылся вид, от которого кровь ударила в голову. Влажная, розовая, сияющая от естественной смазки дырочка, мелко и предательски подрагивала, сжималась в тщетном ожидании, выдавая всю глубину желания омеги. В этот момент последние остатки контроля покинули Хёнджина. Разум отключился, уступив место слепому, первобытному инстинкту. С низким, горловым рыком он опустил лицо в эту пьянящую страсть. Горячий, широкий язык грубо толкнулся внутрь, не церемонясь, не подготавливая, заполняя собой всё пространство. Реакция Феликса была мгновенной и оглушительной. Его тело взметнулось на кровати, как от удара током. Из груди вырвался не стон, а короткий, надрывный вскрик, в котором смешались шок, стыд и непереносимое наслаждение. Его пальцы впились в простыни, скручивая их в жгуты, а пятки судорожно уперлись в матрас. Мир сузился до этого одного, неприличного прикосновения, выжигающего изнутри всё, кроме всепоглощающего огня. Его сознание расплылось, превратившись в мутную, горячую субстанцию. Мысли, слова, даже дыхание — всё смешалось в единый клубок ощущений, сконцентрированный в том самом месте, где влажный жар языка Хёнджина выжигал его изнутри. Щекой прижавшись к подушке, Феликс бессвязно щебетал, сам не понимая, чего просит — то ли остановки, то ли продолжения. — Хёнджин… а… Хёнджин-а… Его голос был хриплым, прерывистым, полным слез и немой мольбы. Но альфа не отстранялся. Напротив, услышав свое имя, он лишь глубже, с упорством толкнул язык внутрь, растягивая и заполняя его. Феликс взвыл, его бедра задрожали, пытаясь инстинктивно сомкнуться, но мощные руки Хёнджина надежно удерживали их на месте, оставляя его полностью открытым, беззащитным перед этим медленным, методичным развращением. Затем язык изменил движение. Вместо грубых толчков он начал вылизывать нежные, податливые стенки, плавными, но безжалостно точными пасами. Каждое движение было пыткой и блаженством, заставляя нервные окончания взрываться фейерверками удовольствия. Феликс закатил глаза, его пальцы судорожно вцепились в простыни, а из горла вырывались лишь сдавленные, бессвязные звуки. Он уже не просил, не молил. Он просто тонул в этом ощущении, отдаваясь волне, что накрывала его с головой, смывая годы ожидания и отчаяния в одном лишь жгучем прикосновении языка. Вскоре влажный жар языка сменился более твердым, более напористым давлением. Хёнджин, не отрываясь от его тела, добавил палец, а почти сразу за ним — второй. Феликс вздрогнул, но не от боли — его тело, разогретое и подготовленное, приняло их с влажной, жадной податливостью. Но это было ничто по сравнению с тем, что случилось дальше. Пальцы альфы, двигавшиеся внутри него с той же безжалостной целеустремленностью, что и его язык, наткнулись на небольшой, напряженный бугорок. И резко, без предупреждения, нажали прямо на него. Мир Феликса взорвался в ослепительной, белой вспышке. По его телу прокатилась судорога, душа вырвалась наружу в немом крике. Он даже не успел понять, что происходит, как судорожно кончил, пачкая живот и прохладные простыни под ним. Оргазм настиг его внезапно, жестоко, выжимая из него все силы, оставляя лишь дрожащее, опустошенное тело. Хёнджин замер. Затем он медленно, с мокрым звуком, извлек пальцы. Приподнялся над ним, его тяжелое дыхание горячим облаком обдавало затылок Феликса. Над ухом раздалась низкая, хриплая усмешка, полная торжествующей, почти хищной нежности. — Ну и ненасытный же ты, Ёнбок-а, — прошептал он, его голос был грубым от возбуждения. — Всего лишь пара пальцев… И ты уже кончил. Феликс не мог ответить. Он лишь лежал, безвольно раскинувшись, пытаясь поймать воздух и хоть каплю достоинства, которые только что так стремительно его покинули. Стыд приятно жёг его щёки, смешиваясь с удовлетворением, и он понимал — для Хёнджина это только начало. Хёнджин дал ему отдышаться всего пару минут, но для Феликса это показалось вечностью, проведенной в сладком, разбитом оцепенении. Он лежал, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, чувствуя, как липкая прохлада на его животе смешивается с жаром, все еще пылающим под кожей. Но передышка закончилась так же внезапно, как и началась. Твердые, влажные пальцы снова вошли в него, легко скользя в уже подготовленном, податливом теле. Феликс тихо ахнул, его мышцы инстинктивно сжались вокруг знакомого вторжения, но боли не было — лишь глубокая, размывающая сознание полнота. Убедившись, что сопротивление отсутствует, Хёнджин без предупреждения добавил третий палец. Растяжение было более ощутимым, граничащим с легким дискомфортом, но альфа действовал настойчиво и методично, растягивая, готовя его, стремясь к абсолютной уверенности. — Хёнджин… — скулил Феликс, уткнувшись лицом в простыни. Его собственный голос звучал чужим, разбитым и постыдно нуждающимся. — Хватит… Довольно уже готовить. Он попытался выгнуть спину, бессознательно предлагая себя, двигаясь навстречу пальцам. — Прошу… Просто трахни меня уже. Мне нужно… нужно почувствовать тебя. И, к его собственному стыду и изумлению, несмотря на недавний, сокрушительный оргазм, его тело откликалось на эту грубую подготовку. По спине пробежали мурашки, а в низу живота снова заструился знакомый, навязчивый жар. Он снова возбуждался, и на этот раз его желание было еще острее, еще нетерпеливее, подогретое первым, стремительным удовлетворением и мучительным ожиданием настоящего, главного соединения. С тихим, одобрительным ворчанием Хёнджин вытащил пальцы, оставив Феликса пустым и скучающим. Воздух с прохладной дерзостью коснулся влажной кожи, и омега бессознательно сжался, пытаясь сохранить внутри остатки жара. Но долго томиться ему не пришлось. Он слышал, как альфа торопливо стягивает с себя штаны, слышал низкое, хриплое дыхание у себя за спиной. Желание, острее любой стальной иглы, впивалось в Феликса, заставляя его действовать. Почти без сознания, движимый лишь инстинктом, он приподнялся на коленях, выгнув спину в томительной, немой мольбе. Его упругая, бледная задница, вся в розовых пятнах от щипков и поцелуев, оказалась прямо перед лицом Хёнджина — наглая, соблазнительная и бесконечно доступная. Раздался звонкий, резкий хлопок. Шлепок ладонью по нежной коже прозвучал как выстрел, заставив Феликса вздрогнуть и сдавленно вскрикнуть. Боль была острой, быстрой и тут же растворилась в сладком жжении, лишь подстегнув его нетерпение. — Хёнджин, пожалуйста… — выдохнул он, и в его голосе слышались слезы. В ответ он почувствовал в районе промежности что-то твердое, упругое и налитое жаром. Влажный, тяжелый член альфы пристроился к его все еще подрагивающему входу, давя, но не входя. Это была последняя, самая жестокая пытка ожидания. И затем, одним мощным, безжалостным толчком, Хёнджин вошел в него. Не медленно, не осторожно, а так, как они оба того жаждали — резко, до самого конца, заполняя его собой, разрывая на части и собирая заново. Воздух вырвался из легких Феликса в беззвучном крике. Мир перевернулся и сошёлся в точку — в точку их, наконец-то, абсолютного соединения. Хёнджин не стал тратить время на нежности. Его бёдра задвигались в быстром, безжалостном ритме, вгоняя его член глубоко внутрь с каждым резким толчком. Ладони, сильные и цепкие, впились в талию Феликса, прижимая омегу к себе, не оставляя ни миллиметра для отступления. Феликс давился стонами, его голос был хриплым и разбитым. Бессвязные мольбы и проклятия срывались с его губ, перемешиваясь с прерывистым дыханием. — Да… ещё… пожалуйста, Хёнджин… — лепетал он, хотя куда уж больше. Он был заполнен им до предела, каждый удар бёдер отзывался глухим эхом во всём его существе. В комнате стоял влажный, непристойный звук шлепков кожи о кожу, отбивающий их безудержный ритм. Кровать, верная свидетельница их одиноких ночей, теперь яростно поскрипывала и глухо стучала о стену, но никому не было до этого дела. В этом мире, сузившемся до размеров их спальни, не существовало ничего, кроме этого секса. И тогда Хёнджин, не сбавляя темпа, едва заметно изменил угол. Следующий толчок был не просто глубоким, он был точным, божественно-мучительным. Головка его члена резко и безошибочно прошлась по простате Феликса. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Тело омеги выгнулось в неестественной, почти болезненной судороге. Глухой, захлёбывающийся стон вырвался из его груди, а ноги подкосились. Он бы рухнул лицом в подушки, если бы не железная хватка Хёнджина на его бёдрах, которая удерживала его на месте, безжалостно продолжая вгонять его в него, пока волны слепого, безумного удовольствия не начали поглощать Феликса с головой. Второй оргазм накатил на Феликса не волной, а целым сокрушительным цунами. Он не просто наступил — он выжег всё изнутри, вырвав из груди не стон, а беззвучный, надрывный крик. Его тело выгнулось дугой, а внутренние мышцы судорожно сжались вокруг пульсирующего члена Хёнджина, пытаясь удержать, впитать в себя это безумие. И альфа не остановился. С низким, хриплым рыком он продолжил свои толчки, ещё несколько раз, глубоко и резко, будто стремясь вогнать его ещё глубже, впечатать в саму суть Феликса. И лишь когда собственное наслаждение достигло пика, Хёнджин с глухим стоном излился в него, горячими, влажными толчками, заполняя его до краёв. Силы окончательно покинули Феликса, и он рухнул на матрас, и Хёнджин, тяжело дыша, навалился на него сверху. Он не придавил его всей массой, а лишь прикрыл собой, выбив из омеги новый, тихий, перегруженный стон. Ведь его член, всё ещё твёрдый и пульсирующий, оставался внутри, и это глубинное, интимное заполнение было почти болезненно чувствительным после такой бури. Так они и лежали несколько минут — два изможденных тела, слипшиеся кожей, слушая, как их сердца пытаются вернуться к нормальному ритму. Потом Хёнджин с тихим вздохом медленно, почти нежно, вышел из него. Он рухнул рядом, и в наступившей тишине Феликс почувствовал, как по его внутренней стороне бедра медленно, лениво стекает тёплая, липкая сперма. Это ощущение было одновременно неприличным и невероятно умиротворяющим. Он не двигался, просто лежал, чувствуя, как дрожь постепенно покидает его конечности, а в воздухе витает густой, сладковато-горький запах секса и их смешанных запахов. В доме была тишина. Настоящая, ничем не нарушимая. И они, наконец, были одни. Тишина в комнате была густой, сладкой и почти осязаемой, как мед. Её нарушил низкий, ленивый голос Хёнджина, прозвучавший прямо у самого уха Феликса. — Знаешь, — прошептал он, обвивая рукой его талию и прижимая к себе еще теснее, — А ведь мы можем просто… оставить Чонина у родителей. Навсегда. Феликс, который уже почти начал дремать, приоткрыл один глаз. Он повернул голову и увидел, как Хёнджин смотрит в потолок с наигранно-задумчивым видом, но в уголках его губ пряталась улыбка. Сначала Феликс лишь фыркнул. Потом его плечи задрожали. А через секунду по комнате разнёсся его сдавленный, хриплый смех, от которого он схватился за живот. — Ты, — выдохнул он, слеза блеснула у него на реснице, — Ты продержишься максимум до завтрашнего завтрака. Представлю картину: ты сидишь за столом, пьешь кофе, и вдруг начинаешь рыдать в кружку, потому что некому раскидать твой офисный план по полу и размазать кашу по стенам. Хёнджин насупился, пытаясь сохранить серьезность. Он даже нахмурил брови, изображая обиженного альфу. — Ничего подобного, — проворчал он. — Я буду наслаждаться тишиной. И порядком. — Ага, конечно, — Феликс повернулся к нему, его глаза сияли нежной насмешкой. — А потом я увижу, как ты тайком нюхаешь его пижамку и смотришь видео с ним на телефоне, пока якобы работаешь. И уже к обеду ты самолично помчишься к родителям, сломя голову, потому что без его «Папа, обнимашки!» у тебя сердце разорвется. Хёнджин хотел было возразить, но не смог. Его надутое выражение лица растаяло, сменяясь смущенной, доброй ухмылкой. Он тяжело вздохнул, сдаваясь, и притянул Феликса ближе, спрятав лицо в его волосах. — Чёрт. Ты прав, — его голос прозвучал приглушенно. — Я бы, наверное, к ужину уже скулить начал. — Я знаю, — мягко сказал Феликс, закрывая глаза и растворяясь в этом объятии. — Я тоже. Они лежали, прижавшись друг к другу, два взрослых человека, измученные и счастливые, понимая, что их маленький тиран прочно занял свое место не только в их кровати, но и в самых глубинах их сердец. И ничто не могло это изменить. Да они уже и не хотели.