Ход коньком

Каждый день у Се Ляня мир словно терял цвета. Ответственность, нагрузка, холод родителей — всё это казалось ему мелочью, а на деле медленно уничтожало его. Чемпионат Китая совсем скоро — осталась буквально неделя. Контрольные прокаты прошли успешно. Почти. Утро началось так же, как и любой другой день. Белый потолок. Грохот посуды на кухне. Голос матери: «Цзюнь-лаоши сказал, завтрак должен быть лёгким, сегодня же прокаты». Овсянка, которая не лезла в горло. Водитель у подъезда. Се Лянь смотрел в окно машины на проплывающие мимо серые многоэтажки и пытался унять дрожь в руках. Это было привычное, почти родное чувство — мандраж перед выходом на лёд. Только сегодня он был сильнее обычного. Сегодня смотреть будут не только тренеры и родители. Говорили, что приедет кто-то из федерации. А может, и не один. Контрольные прокаты в штабе Цзюнь У всегда были событием. Не соревнования, но нечто среднее между открытой тренировкой и показательным выступлением. Сюда приходили, чтобы увидеть будущих чемпионов. Чтобы убедиться: ставки сделаны правильно. Се Лянь любил это. Выход на лёд, когда на тебя смотрят. Когда тишина в зале становится абсолютной, потому что все ждут твоего движения. Когда появляется возможность доказать, что ты — лучший. Нога слегка ныла. Это «слегка» длилось уже месяц, а за день до прокатов, на тренировке, он ещё и неудачно приземлился с четверного сальхова, сильно подвернув ногу. К вечеру боль почти прошла. По крайней мере, ему так казалось. Ледовый дворец встретил его гулом. Не таким, как на соревнованиях, но всё же. Трибуны заполнились примерно на треть — родители, тренеры из других штабов, несколько знакомых лиц из спортивных СМИ. И те, о ком говорили, — двое мужчин в строгих костюмах сидели в первом ряду рядом с Цзюнь У. Один что-то записывал в блокнот. Се Лянь заметил их, проходя к раздевалкам. Сердце стукнуло чаще. Федерация. За кулисами, в зоне ожидания, стоял привычный шум. Фигуристы разминались, кто-то слушал музыку в наушниках, кто-то тихо повторял дорожку шагов. Девушки поправляли костюмы, парни натягивали перчатки. Кто-то нервно смеялся, кто-то, наоборот, замер в углу с каменным лицом. Се Лянь сидел на скамье, завязывая шнурки коньков. Пальцы слегка подрагивали — то ли от холода, то ли от волнения. Он затянул шнурок сильнее обычного, чтобы нога чувствовала опору. Боль отступила, спряталась куда-то глубоко. — Волнуешься? — Линвэнь появилась рядом бесшумно, как всегда. — Нет. — Он поднял на неё взгляд и улыбнулся. Улыбка вышла спокойной, уверенной. Этому он тоже научился. — Наоборот — жду. Она кивнула, поправила воротник его тренировочной кофты — жест, который у неё всегда получался одновременно заботливым и оценивающим. — Цзюнь-лаоши будет смотреть с трибун вместе с людьми из федерации. Не подведи. — Я не подведу. Слова вылетели раньше, чем он успел подумать. Но это была правда. Он не имел права подвести. Ни сегодня, ни когда-либо ещё. Первыми катались девушки. Се Лянь смотрел на лёд отстранённо, почти не замечая чужих прокатов. Мысли были заняты своим: заход на четверной лутц, выезд с тройного акселя, дорожка шагов с полной отдачей. Мэй Няньцин всегда говорил, что дорожку нельзя недооценивать. Конечно, он уже как два года не работал в штабе Цзюнь, но его наставления, которые он давал Се Ляню, оставили глубокий след в душе последнего. Всё же Мэй Няньцин был одним из первых тренеров, кто обратил внимание на будущего Ледяного Принца. Ещё когда Цзюнь У не заинтересовался им, Мэй Няньцин уже увидел потенциал. Вообще, Се Ляню казалось, что в тренере уживались несочетаемые миры. Его лицо хранило вечную молодость, а характер — вечное ворчание. Он был тенью прошлого, наставником великого Цзюнь У, и в то же время — человеком настоящего, отчаянно играющим с судьбой за карточным столом и выискивающим ответы в движении звёзд. «Ты катаешься как робот», — говорил он. — «Техника идеальная, но зрителям нужно чувство. Ты должен влюблять в себя». И Се Лянь влюблял. Влюблял так, что люди стали говорить, будто он рождён для этого. — Се Лянь, твой выход через два, — Линвэнь коснулась его плеча. Он кивнул, встал, сделал несколько шагов, проверяя ногу. Боль отозвалась, но слабо, словно издалека. Пройдёт. Когда объявили его имя, он вышел на лёд. Тёплые, ободряющие аплодисменты заполнили шумом всю арену. Он не смотрел на трибуны — нельзя отвлекаться, — но краем глаза заметил Цзюнь У. Тот сидел в первом ряду, безупречный, в чёрном костюме, с непроницаемым лицом. Рядом с ним — те двое из федерации. Один что-то шепнул другому, кивая в сторону льда. Се Лянь выдохнул. Занял стартовую позицию. Музыка полилась из динамиков. Короткая программа пролетела на одном дыхании. Четверной лутц — чисто. Толчок, вращение, приземление. Лёд послушно скользнул под лезвием. Тройной аксель — идеально. Высота, выезд, рука точно в нужной позиции. Каскад, вращение, дорожка шагов. Он не думал — тело работало само. Механизм, отлаженный годами тренировок, работал безупречно. Музыка вела, зрители аплодировали — сначала вежливо, потом всё громче. Когда прозвучал финальный аккорд, Се Лянь остановился в центре льда. Тяжело дыша, он позволил себе короткую улыбку. Аплодисменты, крики «браво» откуда-то с трибун. Кто-то свистнул — одобрительно, по-спортивному. Он поклонился и скользнул к бортику. — Хорошо, — Линвэнь кивнула, подавая ему полотенце. Даже в этом коротком слове чувствовалось одобрение. — Чисто. Цзюнь-лаоши доволен. Се Лянь посмотрел на трибуны. Цзюнь У сидел с каменным лицом, но кивнул — едва заметно, только для тех, кто умеет читать его жесты. А мужчины из федерации зааплодировали. Один даже привстал. Этого было достаточно. Он ушёл в раздевалку, чтобы выдохнуть и отдохнуть. До произвольной оставался час. В раздевалке было тихо. Се Лянь сидел на скамье, пил воду и слушал, как стучит сердце. Адреналин понемногу спадал, и вместе с ним возвращалась боль. Сначала слабо, потом настойчивее. Он посмотрел на ногу. Отёк не увеличился, но и не уменьшился. Или ему так казалось? «Ничего. Главное — произвольная. А там можно и отдохнуть». Он встал, прошёлся по раздевалке. Нога слушалась. Плохо, но слушалась. Зашёл в зал разминки. Сделал несколько кругов, прислушиваясь к ощущениям. Боль была. Но он привык к ней за этот месяц. Она стала почти родной. Когда объявили его имя во второй раз, он вышел на лёд снова. Произвольная началась с четверного сальхова. Заход. Толчок. Вращение в воздухе — раз, два, три, четыре. Приземление. Боль пронзила ногу в момент касания льда. Острая, неожиданная, она ударила от лодыжки до самого бедра, заставив его на мгновение потерять равновесие. Он устоял, но подставил вторую ногу — степ-аут. «Нет. Только не сейчас», — пронеслось в голове. Он выровнялся, поймал ритм музыки, зашёл на следующий прыжок. Четверной лутц — приземление жёсткое, нога подкосилась, но он удержался. Тройной аксель — чисто, но боль отдавала в колено при каждом толчке. Се Лянь катался. Он не мог позволить себе остановиться. На трибунах сидели важные люди и преданные болельщики. Цзюнь У смотрел на него. Линвэнь стояла у бортика. Он должен был быть идеальным. Каскад. Дорожка шагов. Вращение. Каскад. Он делал всё, что должен. Через боль. Через желание закричать. Через темноту, которая начала пульсировать на периферии зрения. Когда музыка стихла, он стоял в центре льда, тяжело дыша, и не чувствовал ног. Только пульсацию где-то далеко, словно боль принадлежала кому-то другому. Аплодисменты — громче, чем после короткой программы. Кто-то кричал его имя. Представители из федерации встали. Се Лянь поклонился и, стараясь не хромать, скользнул к бортику. — На тренировке поговорим, — сухо сказала Линвэнь. Она была недовольна. Прокат был почти чистым. Но этого «почти» хватило, чтобы навлечь на себя строгость тренеров. Се Лянь кивнул, взял полотенце и, только оказавшись в коридоре, позволил себе опереться о стену. Нога горела огнём. Он стоял так несколько минут, пока дыхание не выровнялось, а боль не отступила до терпимого уровня. Потом пошёл в раздевалку. Когда выступления наконец завершились, дверь открылась, и вошёл Цзюнь У. Он сел рядом — близко, почти вплотную — и положил руку ему на плечо. Нежно, по-отцовски. — Неплохо, — сказал Цзюнь У. — Ты постарался. Но в произвольной помарки грубые. С тобой всё нормально? Се Лянь замялся на секунду. Нога пульсировала болью, и слова уже вертелись на языке: «Я упал вчера, нога болит, может, стоит сделать снимок?» Но он посмотрел в глаза Цзюнь У — в эти тёмные, глубокие глаза, в которых читалась такая уверенность, такая вера в него, и между тем такое давление — и промолчал. — Всё хорошо, просто устал, — сказал он. Но, помолчав, решился добавить: — И... последний месяц левая нога побаливает... Цзюнь У кивнул. На последней фразе его глаза сверкнули — что-то опасное, быстрое. Но это тут же исчезло, сменившись отцовским снисхождением. — Это нормально. Чемпионат Китая через неделю, нагрузки сейчас максимальные. Твоё тело должно привыкнуть работать через усталость и боль. — Он слегка сжал плечо. — Я верю в тебя. Се Лянь почувствовал, как к щекам приливает тепло. Цзюнь У редко говорил такие слова. Очень редко. И каждый раз они значили больше, чем любые награды. — Спасибо, — ответил он, и в голосе его была искренняя благодарность. Цзюнь У похлопал по его бедру и встал. — Отдыхай. Завтра лёгкая тренировка, только хореография и ОФП. Послезавтра начинаем более активную подготовку к чемпионату. Ты должен быть в форме. Не как сегодня. — Я буду. Дверь закрылась. Се Лянь остался один. Он посмотрел на ногу. Отёк становился всё заметнее. Но боль — просто боль. «Цзюнь-лаоши прав, — подумал он. — Я просто устал. Надо больше спать».

***

Вечером дома он прикладывал лёд к лодыжке и смотрел в белый потолок. В голове прокручивались моменты проката. Четверной лутц — чисто. Тройной аксель — идеально. Люди из федерации встали. Нога ныла, но это была приятная боль. Боль победы. Боль достижения. Он вспомнил слова Цзюнь У и улыбнулся сам себе в темноте. «Я не подведу». В комнату постучали. Мать заглянула, как всегда, без приглашения. — Ты не ужинал. Я оставила на кухне. — Спасибо, мам. Она помялась на пороге. Хотела что-то сказать — он видел это по её губам, по тому, как она теребила край шёлкового халата. — Ты сегодня... хорошо катался. Я смотрела запись. Се Лянь повернул голову. Мать редко смотрела его прокаты. Слишком нервничала, говорила она. — Правда? — Да. — Она улыбнулась. Улыбка была неуверенной, но тёплой. — Отец написал, что доволен. И я считаю, что ты был... красивым. Он не знал, что ответить. Между ними всегда было слишком много недосказанности. — Спасибо, — сказал он наконец. Она кивнула и закрыла дверь. Се Лянь снова уставился в потолок. «Красивым», — повторил он про себя. Нога ныла, но это было неважно.

***

Однако утро следующего дня началось с боли. Се Лянь проснулся не от будильника и не от голоса матери. Его разбудила пульсация в ноге — глухая, настойчивая, никуда не исчезающая, даже когда он просто лежал неподвижно. Он открыл глаза и несколько секунд смотрел в белый потолок, пытаясь понять, что не так. Потом опустил взгляд на ногу. Лодыжка распухла сильнее, чем вчера. Синяк расползся на всю щиколотку — лиловый, с жёлтыми краями. Страшный. Он сел на кровати, опустил ноги на пол. Боль отозвалась сразу — острая, режущая. Он закусил губу, переждал, потом осторожно встал. Недолго думая, Се Лянь замотал ногу эластичным бинтом. Туго, до онемения. Надел носок, штаны. В зеркале отражалось бледное лицо с тёмными кругами под глазами. — Ты выглядишь уставшим, — сказала мать за завтраком. — Всё нормально. Она посмотрела на него долгим, мучительным взглядом и промолчала. На тренировке Се Лянь старался не хромать. Прыжки давались тяжело. Каждый толчок отдавался острой болью в лодыжке. Он кусал губы, терпел, делал вид, что всё в порядке. Цзюнь У смотрел с трибуны. Линвэнь стояла у бортика с секундомером. — Се Лянь, ещё раз каскад, — крикнула она. — Вяло как-то. Он кивнул, развернулся, поехал на заход. Четверной лутц — толчок, вращение, приземление. Боль пронзила ногу так, что в глазах потемнело. Он устоял, но выезд был кривым, неуверенным. — Что это было? — Линвэнь нахмурилась. — Ты спишь? — Извините. Ещё раз. Он зашёл снова. И снова. И снова. К концу тренировки нога онемела. Се Лянь даже не знал, хорошо это или плохо. В раздевалке он размотал бинт. Отёк стал больше. Лодыжка была красной, с синяками, распухшей так, что пальцы с трудом сгибались. Вечером он едва дополз до кровати. Нога горела. Он снял бинт, приложил лёд. Закрыл глаза. «Завтра будет легче». Но в глубине души он знал: легче не будет. Следующие три дня прошли точно так же. Лишь боль усилилась, а нога стала выглядеть совсем уж жутко. На пятый день Се Лянь проснулся от того, что не мог пошевелить ногой. Он попробовал согнуть стопу — боль прострелила до колена. Се Лянь закусил губу, чтобы не закричать. Осторожно, очень осторожно, он сел на кровати. Опустил ноги на пол. И едва не упал. Колено подкосилось в ту же секунду, как он перенёс на него вес. Се Лянь схватился за тумбочку, замер, тяжело дыша. Перед глазами плыло. В ушах гудело. Он посмотрел вниз. Нога распухла так, что щиколотка сравнялась по толщине с икрой. Кожа блестела, синюшно-багровая, с лиловыми прожилками вен. Сердце забилось чаще. Он не знал, что и думать. Конечно, в глубине души он чувствовал, что та боль — предвестник бури, но предпочёл отправить эту мысль в дальний ящик. И сейчас, глядя на результат этого действия, он понял, что знатно оплошал. Он попробовал наступить снова. Боль была такой, что он зажал рот рукой, чтобы не закричать. На глазах выступили слёзы — от боли, от страха, от отчаяния. Что делать? В дверь постучали. — Ты чего так долго? Завтрак... Она вошла и замерла. Увидела его лицо — белое, с тёмными кругами под глазами, с испариной на лбу. Увидела, как он стоит, придерживаясь за мебель. Опустила взгляд на ногу. — Что с тобой? — Ничего. — Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, жалкой. — Просто... устал. Она не поверила. Впервые за долгое время она подошла ближе, села на корточки и осторожно коснулась его лодыжки. Се Лянь зашипел сквозь зубы, дёрнулся, но она держала крепко. — Господи... — прошептала она. — Почему ты не сказал? — Цзюнь-лаоши сказал, что это нормально. Она подняла на него глаза. В них было что-то, чего он не видел очень давно. Что-то похожее на решимость. Что-то похожее на злость. И страх — глубокий, материнский страх, который сильнее любой злости. — Одевайся. Мы едем в клинику. — У меня тренировка... — Я сказала — в больницу. Се Лянь, казалось, впервые столкнулся с такой стороной своей матери. Обычно тихая, уступчивая, всегда согласная с отцом и тренерами, сейчас она говорила тоном, не терпящим возражений. Он и не нашёл в себе сил возразить.

***

В клинике было холодно и стерильно. Белые стены, белый свет, белые халаты. Се Лянь сидел на кушетке и смотрел, как мать заполняет бумаги у регистратуры. Руки у неё дрожали. Потом были снимки. Потом долгое ожидание в коридоре. Потом кабинет. Врач — пожилой мужчина с усталыми глазами и седыми волосами — долго рассматривал снимки, а после повернулся к Се Ляню. — Как давно это у тебя? — Месяц. — Се Лянь сам удивился своему ответу. Месяц? Неужели так долго? Врач покачал головой. — Частичный разрыв связок голеностопа. Вторая степень. — Он ткнул пальцем в снимок. — Видишь эту тёмную область? Это повреждение. Если бы ты пришёл раньше, можно было бы обойтись покоем. Сейчас... — Что сейчас? — Мать вцепилась в подлокотники кресла. Костяшки пальцев побелели. — Сейчас нужен полный покой. Минимум три недели. А лучше — месяц. Никаких нагрузок, никакого льда. Иначе... — Врач вздохнул. — Иначе связки разорвутся полностью. И тогда уже... Он не договорил. Но Се Лянь понял. Тогда уже — конец. Не просто пропуск чемпионата. Не просто боль. Конец карьере. Конец всему, ради чего он жил. Врач вышел. В кабинете повисла тишина. Се Лянь смотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулаки, но дрожь не проходила. — Мам... Она молчала. Просто сидела рядом и смотрела в стену. — Мам, я не знаю, что делать. Она повернулась. Посмотрела на него долгим взглядом. Взяла его руку в свои — холодные, чуть влажные. — Я тоже не знаю, Лянь-Лянь. — В глазах женщины выступили слёзы. — Отдай заключение Цзюнь У. Пусть посмотрит. — Хорошо, но... Прости. Я... Подвёл всех. Се Лянь не знал, куда себя деть. Его растили чемпионом, растили для льда. На него строили планы, надеялись. — Ты с ума сошёл? Се Лянь, — мать наконец подняла на него взгляд. Женщина говорила всё так же тихо, но казалось, решимость, спутанная с испугом в её глазах, лишь разгоралась. — Сынок, меня беспокоит не твоя карьера. Меня беспокоишь ты. Се Лянь окаменел и резко посмотрел матери в глаза. Он не мог вспомнить, говорили ли ему когда-нибудь такую фразу. Говорила ли ему мама что-то подобное. Руки его задрожали, и эта дрожь распространилась на всё тело. Женщина продолжила: — Я... конечно, стараюсь тебя поддерживать... Слушаю наставления Цзюнь У... Потому что знаю, что это важно для тебя. Лёд... Женщина крепко обняла Се Ляня, и тот почувствовал, что на его рубашку начали капать слёзы. — Я не знаю, как отреагирует отец... Но отдай заключение завтра тренерам. Цзюнь-лаоши опытный... Он поймёт. Я ему доверяю. А с папой я поговорю сама. Ничего страшного, если ты пропустишь один чемпионат. Се Лянь слушал её, словно статуя, не двигаясь. Руки занемели, а дыхание стало прерывистым. Но как только мама замолчала, он прижался к ней в ответ. Слёзы намочили и одежду матери. — Я не знаю, как тебе помочь, — шептала она сквозь слёзы. — Я не знаю, что правильно. Я так боялась за тебя... Все эти годы... — Тише, мам. Тише. Они сидели так долго. Мимо проходили люди, заглядывали в кабинет, но никому не было дела до них. Вернулись домой они уже другими людьми. Пусть изменения не были видны сторонним наблюдателям, да и в корне были малы, но они будто склеили несколько маленьких разбитых кусочков в душе каждого. Дома было тихо. Мать ушла на кухню — греметь посудой, хотя ужин уже был готов. Се Лянь лежал на кровати и смотрел в белый потолок. Нога ныла. Врач сказал, что боль будет усиливаться к вечеру, когда спадет действие обезболивающего. Он не соврал. «Минимум три недели покоя». Эти слова не укладывались в голове. Чемпионат через три дня. А он должен лежать? Се Лянь закрыл глаза. В памяти всплыло лицо матери в клинике. Её глаза, когда она сказала: «Я тоже не знаю». Как будто он впервые увидел её по-настоящему. Не мать чемпиона, не жену бизнесмена. Просто женщину, которая боится за своего сына. Се Лянь вдруг понял: он не один. Он никогда не был один. Мама справлялась как могла, жила как могла. Она не была идеальной, но она всегда была на его стороне. Это же мама. Это его мама! Это женщина, которая любит его просто за то, что он есть. Женщина, которая всегда переживала за него всей душой. Женщина, которая всегда смягчала ругань отца на сына. И женщина, которая была сильной и любящей при любых обстоятельствах. Се Лянь всегда думал, что для родителей главное — его победы. Что они любят его за то, что он лучший. А оказалось... За стеной что-то упало. Се Лянь вздрогнул, прислушался. Мать ходила по кухне. Шаги были неровными — то ускорялись, то замирали. Кажется, она снова плакала. Он хотел встать. Пойти к ней. Сказать что-то важное, хоть он и не знал, что именно. Но нога... нога горела. Он остался лежать. Смотреть в потолок и слушать, как за стеной плачет мать. Уснул он только под утро. На следующий день Се Лянь пришёл к Цзюнь У. Наверное, он предпочёл бы вовсе не видеться с ним, ведь реакцию тренера предугадать невозможно. Но это было необходимо – поговорить и обсудить дальнейшие действия. Цзюнь У сидел в своём кабинете, просматривал какие-то бумаги. Когда Се Лянь вошёл, он поднял голову, вопросительно изогнув бровь. — Цзюнь-лаоши, можно? — Входи. Се Лянь подошёл к столу. Протянул снимки, заключение, все бумаги. Цзюнь У взял их. Посмотрел. Положил на стол. — Ты был у врача без моего ведома? Поэтому посмел не явиться на тренировку? Голос был ровным. Спокойным. Слишком спокойным. Вся уверенность, которую Се Лянь собирал по пути сюда, исчезла в один миг. — Мама настояла... — Мама? — Цзюнь У усмехнулся. Усмешка была хуже крика. — Твоя мать ничего не понимает в большом спорте. Он встал, подошёл к окну, заложил руки за спину. — Знаешь, сколько раз я слышал такие диагнозы? Десятки. Знаешь, сколько раз врачи говорили мне, что я больше никогда не выйду на лёд? Се Лянь молчал. Слова застряли в горле. — Я стал олимпийским чемпионом не потому, что слушал врачей. А потому, что слушал себя. Свою боль. Своё тело. И знал, когда можно терпеть, а когда нельзя. Он повернулся. — Ты можешь терпеть, Се Лянь? — Я... Не знаю. Голос дрогнул. Он впервые сказал такие слова. Впервые признался — хотя бы самому себе, — что не уверен. А в душе нарастала горечь. Обида? Злость? Он не понимал. Цзюнь У замер. В два шага преодолев расстояние между ними, он схватил его за подбородок. Пальцы — холодные, жёсткие, до боли — сжались так, что Се Лянь не мог отвернуться. Горячее дыхание обожгло губы. — Чемпионат совсем скоро. Ты нужен мне идеальным. — Голос Цзюнь У стал тихим, почти ласковым. — Не калекой, который ищет оправдания. Се Лянь смотрел в эти глаза. Тёмные, глубокие, когда-то они казались ему глазами наставника, почти отца. Сейчас в них не было ничего, кроме льда. Цзюнь У отпустил его так же резко, как схватил. Развернулся к окну. — Иди. Се Лянь стоял, чувствуя, как горит кожа на подбородке. Хотелось дышать, но воздух не шёл. Он кивнул — сам не зная зачем, — развернулся и вышел. В коридоре его шатало. Он опёрся о стену, закрыл глаза. Несколько глубоких вдохов — и можно идти дальше. В кармане лежало заключение врача. Он сжал его в кулаке, а потом разжал пальцы и позволил бумаге упасть в урну у выхода. В теле проходил ток дрожи и какого-то смутного, сильного беспокойства. Тренировка, конечно, тоже не удалась. Чемпионат послезавтра.

***

Вечером из командировки приехал отец. Се Лянь услышал, как хлопнула входная дверь. Голос отца — усталый, раздражённый. Он замер на кровати. Прислушался. Мать что-то говорила — тихо, быстро. Он не мог разобрать слов, но по интонации понял: она его о чём-то просит. Или умоляет. Отец ответил резко. Коротко. Так, что звякнула посуда в шкафу. Се Лянь хотел встать. Пойти к ним. Сказать, что всё в порядке, что не надо ссориться. Но нога не дала. Он остался лежать. Слушать, как за стеной нарастает ссора, и чувствовать себя беспомощным. Дверь в его комнату приоткрылась. Неосознанно Се Лянь закрыл глаза, притворяясь спящим, но он чувствовал, что отец стоял на пороге. Смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. А после закрыл дверь. Се Лянь вновь посмотрел в потолок. Белый, идеально белый. Нога всё ещё пульсировала болью. Мысли путались. Он захотел, как прежде, сказать себе: «Я справлюсь, не подведу». Но впервые эти слова прозвучали в голове как-то пусто. Как будто он уже не был в них уверен. Очередное утро пришло так же неожиданно, как и сон. И таким же неожиданным было присутствие отца на завтраке. Се Лянь ел творог, делая вид, что он очень сосредоточен, что он не слышал вчерашнего разговора родителей. Тишина давила на мозг, но её внезапно прервали. — Сильно болит? — отец как бы невзначай подал голос, смотря в свою тарелку. Се Лянь поднял глаза, не сразу поняв, о чём речь, но, опустив взгляд на ногу, кивнул. — Терпимо. Откатаюсь. Мать кидала взгляды то на мужа, то на сына. Она порывалась что-то сказать, но останавливала себя. Глаза поднял и отец на сына. Сцена была до жути странной — члены семьи молча глядят друг на друга и то ли не знают, что сказать, то ли боятся взболтнуть лишнего. В их семье как будто существовало негласное правило о запрете пустых разговоров, «ни о чём». — ...Ты уверен? У тебя разрыв связок. Это... опасно. — мама спросила очень осторожно. Она уже знала про реакцию Цзюнь У. Конечно же, он ей написал. Се Лянь лишь пожал плечами. — Цзюнь-лаоши говорит, что врачи перестраховываются. Он сам через такое проходил. — голос звучал ровно, почти безразлично. Словно он говорил не о своей ноге, а о чужой. — Но ты же слышал врача! — мать повысила голос. — Если связки разорвутся полностью... — Не разорвутся. — Откуда ты знаешь? — Мам. — Се Лянь поднял на неё глаза. В них не было ни злости, ни раздражения. Только пустота. — Цзюнь-лаоши сказал, я справлюсь. Я справлюсь. Отец молчал. Смотрел в окно, на серое утреннее небо. Пальцы его лежали на столе неподвижно. — Я поговорю с Цзюнь У, — сказал он наконец. — После чемпионата. — После чемпионата будет поздно! — мать вскочила, опрокинув чашку. Чай разлился по белой скатерти, но никто не обратил внимания. — Ты понимаешь? Если он выступит с этой травмой... — Я сказал, поговорю. — Отец поднял на неё тяжёлый взгляд. — После чемпионата. Се Лянь смотрел, как чай впитывается в ткань, расползаясь тёмным пятном. Красивое раньше. Белое, теперь испорченное. «Как я», — подумал он почему-то. — Я откатаюсь, — сказал он вслух. — Всё будет хорошо. Никто ему не ответил.

***

Чунцин встретил их серым небом и мелким, противным дождём, который моросил с самого утра. Се Лянь смотрел в окно такси и пытался не думать о ноге. Лодыжка была замотана бинтом, поверх — эластичный бандаж, который мать купила в аптеке перед вылетом. «Хотя бы зафиксирует», — сказала она. Он не спорил. В отеле было шумно. Фигуристы из разных городов заполнили холл, кто-то смеялся, кто-то нервно перебирал документы. Се Лянь узнал несколько лиц — тех, с кем пересекался на юниорских соревнованиях и первых взрослых. Они махали ему, улыбались. Он кивал в ответ, но подойти не мог, старался не делать лишних движений — нога болела при каждом шаге. Номер ему достался стандартный — кровать, шкаф, телевизор, ванная. Се Лянь рухнул на кровать, не раздеваясь, и несколько минут просто лежал, глядя в потолок. Вроде такой же белый, как дома, но если долго смотреть, он казался серым, словно грозовые тучи, которые вот-вот начнут стрелять молниями. Потом Се Лянь сел, размотал бинт. Лодыжка распухла ещё сильнее. Синяк теперь был не лиловый, а почти чёрный, с багровыми краями. Он осторожно коснулся пальцами — кожа горела даже от лёгкого прикосновения. «Три недели покоя». Он замотал ногу заново. Туго, до онемения. Надел носок, штаны. Встал, прошёлся по номеру. Нога слушалась. Плохо, но слушалась. Он не знал, что делать, не знал, что правильно. Хотелось, чтобы кто-то подсказал ему правильный путь. Обычно ночью перед прокатом его переполняет адреналин, как ребёнка перед днём рождения. Но в этот раз хотелось молиться, хотелось плакать. Хотелось спать. Се Лянь лёг на кровать и закрыл глаза. Тишина давила.

***

Но утром ледовый дворец встретил его гулом. Не таким, как на контрольных прокатах — здесь было по-настоящему шумно. Трибуны заполнялись зрителями, мелькали флаги, слышались крики болельщиков. Кто-то узнавал его, кричал «Се Лянь!», махал руками. Он прошёл в раздевалку, не поднимая глаз. Переоделся, зашнуровал коньки. Нога заныла, когда он затянул шнурок на лодыжке, но он стиснул зубы и затянул сильнее. На разминке он старался не выделяться. Сделал несколько кругов, проверил скольжение. Лёд был хороший, ровный, скользкий. Боль притупилась — то ли от адреналина, то ли от того, что нога онемела после утренней перевязки. Цзюнь У появился у бортика за полчаса до старта. Он был в своём обычном сером костюме, безупречный, спокойный. — Как нога? — спросил он, когда Се Лянь подъехал ближе. — Нормально. — Терпи. Се Лянь кивнул. Короткая программа началась для него в третьей разминке. Он вышел на лёд, встал в центр. Музыка заиграла. Четверной лутц — он зашёл на него уверенно, толчок, вращение, приземление. Нога подкосилась в момент касания льда, он устоял, но выезд был грязным, с помаркой. Судьи снизили баллы. Тройной аксель — он не докрутил. Приземление на две ноги, руки в стороны, потеря равновесия. Каскад — падение. Лёд встретил его жёстко, больно. Он вскочил, продолжил, но программа была сломана. Дорожка шагов, вращение — всё смазано в кашу. Когда музыка стихла, он зажмурился. У него не вышло. 9-е место после короткой. В раздевалке он сел на скамью, уткнувшись лицом в полотенце. — Се Лянь? Он поднял голову. Рядом стоял Му Цин. Тот самый Му Цин, с которым они сидят за одной партой, с которым они неразлучно дружили и который теперь стал чужим для него. Сейчас Му Цин был в олимпийке сборной, сосредоточенный, собранный. После короткой он был вторым. — Ты как? — спросил Му Цин. В его голосе не было обычной колкости, только беспокойство. — Нормально, — ответил Се Лянь. Слово вылетело автоматически, как всегда. Му Цин помолчал. Потом сел рядом. — Я видел, как ты упал. Ты никогда так не падаешь. Се Лянь молчал. — Нога? Се Лянь кивнул. — Сильно? — Разрыв связок. Му Цин выдохнул сквозь зубы. Долго молчал. Потом спросил тихо: — И ты катаешься? — А что мне делать? — Се Лянь поднял на него глаза. Му Цин сжал губы. Хотел что-то сказать, но сдержался. И лишь выдавил: — Удачи завтра. Фигурист ушёл. Се Лянь остался один. Он сидел и смотрел на свою ногу. Боль пульсировала, отдавала в колено, в бедро. Он думал о словах Цзюнь У: «Ты нужен мне идеальным». О том, как тот сжал его подбородок, как прошептал в губы: «Не калекой». В груди закипало что-то горячее. Злость? Обида? Он не знал. Он осознал только одно: Цзюнь У ошибался. Врачи не перестраховывались. Нога была сломана. И он, Се Лянь, не был идеальным. Никогда не был.

***

Ночью он не спал. Лежал на кровати, смотрел в тёмно-серый потолок и думал. О том, что завтра произвольная. О том, что он на 9-м месте, и чтобы попасть в призы, нужно прыгать чисто, а он не может даже нормально наступить на ногу. О том, что Цзюнь У ошибался. Эта мысль была новой. Страшной. Она росла где-то в груди, раздувалась, мешала дышать. Цзюнь У говорил, что любит Се Ляня. Говорил, что они похожи. Се Лянь закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Цзюнь У — тёмные глаза, холодная улыбка, пальцы, сжимающие подбородок. «А если я не идеален?» — подумал Се Лянь. — «Если я сломаюсь? Что тогда?» Ответа не было. Утром он проснулся с твёрдым решением. Он снимется. Скажет, что травма не позволяет. Пусть кричат, пусть называют слабаком. Он не может больше. Он собрал вещи, взял рюкзак и пошёл к выходу из номера. И остановился. В коридоре, опершись о стену, стоял Цзюнь У. — Ты куда? — спросил он спокойно. — Я... — Се Лянь сглотнул. — Я снимаюсь. Цзюнь У не удивился. Не разозлился. Он просто смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Зайди в номер. Се Лянь вошёл. Цзюнь У закрыл дверь. — Сядь. Се Лянь сел на кровать. Тихий вздох недовольства вырвался из его груди. Цзюнь У стоял перед ним, заложив руки за спину. С минуту он молчал, просто смотрел. — Ты хочешь сняться, — сказал он наконец. — Хорошо. Объясни мне почему. — У меня разрыв связок. Я не могу... — Ты не можешь? — Цзюнь У усмехнулся. — Ты уже катался на этой ноге. На контрольных прокатах. На короткой программе. Мог. А теперь вдруг не можешь? — Я упал. Я на 9-м месте. Я... — Ты испугался. Слова упали между ними, тяжёлые, как камни. — Я не... — Ты испугался, — повторил Цзюнь У. Голос его стал ласковым. — Это нормально. Все спортсмены боятся. Но великие спортсмены умеют переступать через страх. Он подошёл ближе. Сел рядом, как тогда, в раздевалке после прокатов. — Я знаю, что больно. Я знаю, что страшно. Но я знаю и то, что ты можешь больше, чем думаешь. Ты просто забыл, какой ты сильный. Я напомню. Он положил руку на плечо Се Ляню. Пальцы были тёплые, спокойные. — Ты выйдешь на лёд. Ты откатаешь произвольную. Даже если упадешь — ты встанешь и закончишь. Потому что ты — Се Лянь. Мой ученик. Моё лучшее произведение. Се Лянь смотрел в пол. В груди всё сжалось. — Я не могу, — прошептал он. Рука на плече сжалась стальной хваткой. Казалось, одно движение – и она сломается. Цзюнь У поднялся. Схватил его за воротник, приподнял, прижал к стене. Лицо тренера было в сантиметре от его лица. — Ты выйдешь на лёд, — прошипел он. — Ты откатаешь. Ты встанешь на пьедестал. Даже если для этого придётся прыгать на одной ноге. Ты понял? Се Лянь смотрел в эти глаза. Тёмные, глубокие, бездонные. В них не было ни капли жалости. — Понял, — выдохнул он. Цзюнь У отпустил его. Поправил воротник, как ни в чём не бывало. — Иди собирайся. Разминка через час. Он вышел. Се Лянь сполз по стене на пол. На глазах стояли слёзы, а тело будто стало стеклянным, хрупким. Не осталось даже мысли о снятии с соревнований. Он же сможет?

***

Он вышел на лёд. Трибуны гудели, но он ничего не слышал. Только пульс в ушах. Только боль в ноге. Произвольная программа... Он хотел, он действительно хотел сделать всё чисто. Он бросил все силы на самоконтроль. Всё. Голова его была чиста. Он доверился Цзюнь У. Но кто вообще сможет катать чисто с такой травмой? Четверной сальхов — он упал. Встал. Четверной лутц — недокрут, падение. Встал. Тройной аксель — приземление на две ноги, руки в стороны. Каскад — он даже не успел выпрыгнуть, просто споткнулся на заходе и рухнул на лёд. Зал ахнул. Кто-то крикнул его имя. Кто-то засвистел. Се Лянь хотел бы остаться лежать на льду, но встал в очередной раз. Нога не слушалась. Он доплыл до дорожки шагов, сделал её на автомате. Вращение. Ещё одно. Финал. Когда музыка стихла, он стоял, мокрый от пота, и не чувствовал ног. Выйдя со льда, привычных формальных объятий от тренера не последовало. Взгляд был недовольным. Жестоким. Хотя, наверное, это мало кто заметил, ведь все были поражены – это первый плохой прокат Ледяного Принца. Того, кто уже три сезона разрывает каждое соревнование. И того, кто сейчас сдерживает крик. В Kiss and Cry хотелось только Cry. Цифры на табло были низкими, унизительными. Крики ярости и разочарования взрывали трибуны. Се Лянь даже не смотрел на Цзюнь У. Да как он мог? Он встал и направился к выходу в коридор. Но на полпути его окружили журналисты. — Се Лянь! Се Лянь, подождите! Се Лянь шёл, не оборачиваясь. Камеры, микрофоны, лица — всё слилось в одно пятно. — Се Лянь, что случилось? Почему такой провал? — Травма? Вы получили травму? — Многие ставили на вас, болельщики ждали... Можно ли сказать, что это конец? — Се Лянь! Скажите хоть что-нибудь! Здесь Се Лянь не выдержал и остановился прямо у железной двери в коридор. Он резко повернулся, махнув воздушным рукавом. Камеры нацелились на него, микрофоны приблизились. Он посмотрел прямо в объектив. — Хорошо, — сказал он. Голос был ровным, спокойным. Пауза. — Идите на хуй. Он развернулся и толкнул дверь. Та с грохотом закрылась за его спиной.

***

В раздевалке было пусто. Се Лянь сел на скамью, уронил голову на руки. Нога пульсировала болью, в ушах звенело. Цзюнь У вошёл медленно, спокойно. Сел рядом, как ни в чём не бывало. — Ты подвёл меня, — сказал он. Се Лянь поднял голову. — Ты заставил меня кататься на сломанной ноге. — Я заставил тебя быть сильным. — Я упал. Со всех прыжков. Я опозорился. — Твоя вина. Но ты не снялся. Ты закончил программу. Се Лянь смотрел на него. В груди клокотало. — То есть если я побеждаю, то это твоя заслуга, а если падаю – моя вина? Ты сказал, что врачи перестраховываются. Что я должен терпеть. Что я нужен тебе идеальным. А я — не идеален. Я сломан. Ты меня сломал! Цзюнь У молчал. — Почему ты не отправил меня к врачу? — Голос Се Ляня дрогнул. — Ты же видел. Ты всё видел. Почему? — Потому что я верил в тебя. — Ты верил в меня? Или ты хотел показать всем свой идеальный штаб и метод воспитания? Чтобы я вышел на лёд, даже если после этого я больше никогда не смогу кататься? Цзюнь У смотрел на него долго, тяжело. — Ты ещё можешь кататься. Просто нужно восстановиться. — Три недели покоя. Месяц. Чемпионат Китая прошёл. А что дальше? Что с моей карьерой? — С твоей карьерой всё будет в порядке. Если ты будешь слушаться. — Слушаться? — Се Лянь усмехнулся. — Как сегодня? Вышел на лёд и упал со всех прыжков? Это ты называешь слушаться? Цзюнь У встал. Подошёл к нему вплотную. — Ты забываешься, — сказал он тихо. — Ты — мой ученик. Я вложил в тебя время. Я сделал тебя чемпионом. Без меня ты никто. Ты это понимаешь? Се Лянь посмотрел на него с презрением, медленно качая головой. Он не верил, что всё так обернулось. Цзюнь У положил руку ему на плечо и сжал. — Я не дам тебе сломаться. Ты моё лучшее произведение. Я вложил в тебя слишком много, чтобы позволить тебе пропасть. Он вышел. Се Лянь остался один.

***

Цзюнь У сидел за столом, спокойный, безупречный. Прошел день с чемпионата, и вот они снова в Шанхае, и он снова на своем месте. — Садитесь, — сказал он. Родители сели. Се Лянь остался стоять у двери. — Мы забираем сына, — сказал отец. Голос его был твёрдым, но в нём чувствовалась усталость. — Он не будет больше тренироваться у вас. Цзюнь У усмехнулся. — Забираете? Хорошо. Только есть один нюанс. Он открыл ящик стола, достал папку. Положил перед родителями. — Контракт, который вы подписали два года назад. Помните? Отец взял папку, пролистал. Мать смотрела на его лицо, и с каждой секундой оно становилось всё бледнее. — Что там? — спросила она. Отец не ответил. Он смотрел на бумаги, и пальцы его дрожали. — В случае досрочного расторжения контракта по инициативе спортсмена или его законных представителей... — процитировал Цзюнь У спокойно. — Спортсмен обязуется возместить все расходы на его подготовку, включая тренировочные сборы, медицинское обслуживание, питание, проживание, экипировку, а также упущенную выгоду в размере... Он сделал паузу. — десяти миллионов юаней. Мать охнула. — Это грабёж, — сказал отец. Голос его сел. — Это контракт. С вашей подписью. С печатью адвоката. Се Лянь смотрел на родителей. На мать, которая плакала, закрыв лицо руками. На отца, который сжимал папку так, что побелели костяшки. В груди всё сжалось. — Я не уйду, — сказал он. Все повернулись к нему. — Я останусь, — повторил Се Лянь. — Я буду тренироваться. Я буду восстанавливаться. Я выиграю. Не ради тебя. — Он посмотрел на Цзюнь У. — Ради себя. Цзюнь У улыбнулся. Холодно, спокойно. — Это правильное решение. Он встал, протянул руку отцу. — У нас ещё много работы. Отец не пожал руку. Просто встал, взял мать за руку и вышел из кабинета. Се Лянь пошёл за ними. В машине было тихо. Мать сидела на заднем сиденье, уткнувшись в окно. Отец вёл, глядя прямо на дорогу. Се Лянь смотрел на ночной город, на огни, на дождь, который размазывал их в цветные пятна. — Мы найдём выход, — сказал отец. Се Лянь повернулся. — Подадим в суд. Найдём адвоката. Эти контракты... их нельзя заключать с несовершеннолетними. Он не имел права. Мать повернулась. В глазах её была надежда. — Ты думаешь, получится? — Должно получиться. Отец посмотрел в зеркало заднего вида. Встретился взглядом с Се Лянем. — Я не позволю ему. Слышишь? Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Се Лянь кивнул. Он смотрел на родителей — на отца, который впервые за много лет говорил с ним как отец, на мать, которая не плакала, а смотрела вперёд с решимостью, — и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Медленно. Очень медленно. — Вместе, — повторил он сам себе. Машина въехала в темноту ночного города. Дождь стихал. Впереди были суды. Впереди была борьба. Впереди было то, о чём он даже не мог думать сейчас. Но настрой был огненный. Пусть Се Лянь потерял тренера, зато вновь обрёл семью. И веру, что вместе они непобедимы. К сожалению, он не знал, что это лишь начало. Что дальше будет лишь хуже.