Ход коньком

Тишина в трубке длилась уже целую вечность. — Гэгэ? Голос Хуа Чэна пробивался сквозь вату, сквозь шум в ушах, сквозь что-то липкое и тяжелое, что разрасталось в груди, не давая дышать. Се Лянь открыл рот, чтобы ответить. Воздух застрял в горле. Губы шевельнулись, но звук не родился — только сиплый, сдавленный выдох. — Се Лянь? В голосе Хуа Чэна впервые за всё время знакомства прорезалась паника. Настоящая, живая, не скрытая за привычной маской спокойной уверенности. — Я сейчас... — Се Лянь не узнал собственный голос. Чужой, хриплый, будто из глубокого колодца. — Я... Он хотел сказать: «Я в порядке». Хотел соврать, как врал всегда. Как научился за долгие годы. Но слова рассыпались в пыль, не долетев до губ. Вместо них пришло другое. Запах. Резкий, холодный, до боли знакомый. Запах свежезалитого льда, смешанный с дорогим парфюмом — древесным, тяжелым, от которого всегда немного першило в горле. Запах раздевалок, где пахнет потом и хлоркой, и арены, где пахнет победой и страхом. Парфюм Цзюнь У. А потом не стало ничего. Ни номера в Чикаго. Ни океана за окном. Ни Хуа Чэна. Только холод. Только запах. Только тяжесть в ногах и давящая тишина огромного пустого дома. Сначала был потолок. Белый. Идеально белый, без единого пятнышка, без пылинки. Таким белым, что начинало рябить в глазах, если смотреть слишком долго. Се Лянь смотрел в него каждое утро уже несколько лет. Когда они красили его в последний раз? Или он всегда был таким? Или это просто кажется, потому что других цветов в этой комнате почти нет? Белые стены. Белая мебель. Белое постельное белье, которое домработницы меняли каждые три дня. Бах. Звук донёсся из кухни — глухой удар металла о металл. Се Лянь вздохнул, даже не глядя на часы. Полшестого. Мать всегда начинала готовить за полчаса до его пробуждения. Чтобы к моменту, когда он откроет глаза, завтрак уже стоял на столе. Идеально выверенный по калориям, по граммам, по времени приёма пищи, которое назначил диетолог Цзюнь У. Она не давала ему поспать лишние пятнадцать минут никогда. Ни разу за последние три года. «Тренер сказал, режим важнее всего». Се Лянь перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. Тело ломило после вчерашней тренировки. Ноги гудели. Плечи ныли. Ему бы поспать ещё хотя бы полчаса — но он знал, что не получится. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить тонкий голос: — А-Лянь, просыпайся! Завтрак готов! Он не ответил. Просто закрыл глаза на секунду — украсть ещё мгновение тишины. — Ты слышишь? Цзюнь-лаоши сказал, режим важнее всего. Нельзя опаздывать с завтраком! — Да, мам, — хрипло отозвался он. — Иду. Голос матери звучал каждый день одинаково. Одна и та же интонация — заботливая, но не терпящая возражений. Иногда Се Ляню казалось, что она говорит не с ним, а зачитывает инструкцию. Но он тут же отгонял эту мысль. Она старается. Она любит. Просто... просто так проявляется любовь. Вставать не хотелось. Тело будто приклеилось к постели. Но он заставил себя сесть, потом встать, потом наступить на холодный пол босыми ногами. Холод отрезвлял. В ванной он смотрел на своё отражение ровно столько, сколько нужно, чтобы умыться и почистить зубы. Не дольше. Если смотреть слишком долго, начинаешь видеть то, чего быть не должно. Тени под глазами. Впалые щёки. Что-то в глубине зрачков, похожее на страх. Сегодня тени были глубже обычного. Се Лянь отвернулся от зеркала, даже не вытерев лицо. Кухня сияла стерильной чистотой. Белые столешницы, хромированные поверхности, ни пылинки, ни крошки — слуги натирали их до блеска каждый вечер, даже если никто не приходил. Гостиная за кухней тонула в полумраке — огромное пространство с белой кожаной мебелью, на которой никто никогда не сидел, с телевизором, который никто никогда не включал, с идеально расставленными журналами на стеклянном столике, которые никто никогда не читал. Дом был красивым, большим, дорогим. И совершенно пустым, если не считать матери на кухне и его самого. Отец уже уехал на работу. Или не ночевал дома. Се Лянь не знал точно. Они редко пересекались по утрам. Мать суетилась у плиты, хотя плита уже давно была выключена, а завтрак — тарелка с идеально нарезанными фруктами, овсянка на воде, два варёных яйца, зелёный чай — стоял на столе. — Садись, садись! — защебетала она, поправляя салфетку. — Сегодня у тебя хореография в семь, потом школа, затем лёд до девяти. Надо успеть поесть как следует. Цзюнь-лаоши сказал, что на завтрак должно быть ровно триста граммов, я взвесила всё, даже фрукты... Се Лянь сел и взял ложку. Овсянка была пресной, безвкусной, склизкой. Сложно было определить — это из-за рецепта или от того, что ее готовила матушка. Хотя, вероятнее, второе. Женщина, ухоженная, красивая, хоть и звала себя домохозяйкой, никогда и пальцем не притрагивалась к тряпкам, лишь занималась готовкой, и то из чистой любви к сыну, а также от недоверия к слугам, которые однажды перепутали меню Се Ляня на день. Впрочем, Се Ляня уже давно не волновал вкус еды. Он глотал её механически, не чувствуя, не жуя, просто проваливая в себя. Мать стояла рядом, сложив руки на фартуке, и смотрела, как он ест. Не отрываясь. Как смотрит часовой на циферблат. — Ты мало ешь, — сказала она через минуту. — Осталось ещё половина. Тебе нужно ровно триста граммов. — Я не голоден. — Но тренер сказал... — Мам. Он поднял на неё взгляд. Спокойный, ровный. Тот самый взгляд, которым он смотрел на судей после проката. За которым ничего не видно. Которому научил его Цзюнь У: «Никогда не показывай, что у тебя внутри. Пусть гадают. Пусть боятся». — Я съем. Просто дай мне время. Мать сжала губы, но отошла к раковине. Через минуту она уже натирала столовые приборы, которые и так блестели словно звезды. Он знал, что она обижена. Знал, что она хочет как лучше. Знал, что она не понимает, почему он не может быть просто благодарным. Он доел. Медленно, методично, проглатывая каждый кусок, который не хотел лезть в горло. Потом встал, убрал тарелку в мойку. — Я ушел. — Ты же только позавтракал! Может, ещё чаю? Или сок? Цзюнь-лаоши сказал... — Мама. Она замолчала. Кивнула. Но когда он проходил мимо, её рука вдруг коснулась его плеча. — Ты хорошо спал? Се Лянь замер на секунду. Вопрос прозвучал так неожиданно, так не вписывался в привычный утренний ритуал, что он растерялся. Она редко спрашивала, лишь констатировала. — Да, — ответил он. — Нормально. Она хотела сказать что-то ещё. Он видел это по её глазам — в них мелькнуло что-то живое, тёплое, почти настоящее. Губы дрогнули, будто она собиралась что-то ещё узнать, но она промолчала. Только поправила воротник его формы и улыбнулась. Улыбка была такой же идеальной, как дом. Такой же пустой. — Удачи, Лянь-Лянь. — Спасибо. Он вышел из дома, и дверь закрылась за спиной с тихим, почти неслышным щелчком. В коридоре было пусто, холодно, очень тихо. Он посмотрел на свои руки, спрятанные под длинными рукавами школьной формы, и сел в дорогую машину с личным водителем. Се Лянь крайне жалел, что пошел в старшую школу. Хотя кто ему давал выбор? В любом случае экзамены не за горами, и появляться в школе было необходимо. Он и так часто пропускал из-за интенсивных тренировок и соревнований. Оставалось лишь надеяться, что сегодня уроки пройдут быстрее обычного. Но школьный день тянулся бесконечно. Се Лянь сидел за партой, слушал учителя, записывал что-то в тетрадь. Учительница математики что-то говорила о производных, но слова проходили сквозь него, не задерживаясь. Он думал о другом: о вечерней тренировке, о программе, о том, что Цзюнь У вчера снова был недоволен его вращениями. Рядом, через проход, сидел Му Цин. Они почти не разговаривали с тех пор, как Се Лянь перешёл в штаб Цзюнь У, а Му Цин остался у своего тренера. Не то чтобы они поссорились. Просто... стало сложно. Му Цин смотрел на него иначе. С вопросом. С беспокойством. С чем-то, чему Се Лянь не хотел давать названия. — Ты вообще здесь? — шепнул Му Цин, когда учительница отвернулась к доске. — А? — Се Лянь моргнул, возвращаясь в реальность. — Я спрашиваю, задачку решил? — Решил. — Врёшь. – парировал Му Цин, видя потерянный вид одноклассника. Се Лянь промолчал. Му Цин фыркнул и отвернулся. Когда прозвенел звонок, парень поймал Се Ляня за локоть в коридоре. — Подожди. Се Лянь остановился и обернулся. Му Цин выглядел как обычно — собранный, подтянутый, с вечным выражением лёгкого недовольства на лице. Но что-то в его глазах было другим. — Ты как? — спросил Му Цин. — Нормально. – казалось Се Лянь уже разучился давать иные ответы на этот вопрос. — Ты каждый раз так говоришь. — Потому что каждый раз нормально. Му Цин помолчал, потом сказал тише: — Я слышал, ты вчера до девяти вечера на катке был. А сегодня в семь утра уже там. Ты хоть спишь? — Тренировки. — Я знаю, что тренировки. — В голосе Му Цина прорезалось раздражение. — Но Цзюнь У тебя когда-нибудь отпустит? Ты не железный. — Он просто хочет, чтобы я стал лучшим. — Лучшим кем? Трупом? Се Лянь нахмурился. — Не начинай. — Я не начинаю, я предупреждаю. — Му Цин понизил голос до шёпота, оглядываясь на проходящих мимо одноклассников. — Ты посмотри на себя. Под глазами круги, щёки впали. Ты вообще ешь? — Ем. — Не ври. — Я не вру. Они смотрели друг на друга. Му Цин — с вызовом. Се Лянь — спокойно, но внутри что-то царапнуло. Тот самый голос, который он научился заглушать. «А вдруг он прав? Вдруг это не нормально? Вдруг...» — Слушай, — Му Цин вздохнул, сбавляя тон. — Я просто... Ты мой друг. Мне не всё равно. Если тебе тяжело, ты можешь сказать. — Мне не тяжело. — Да? — Да. Му Цин смотрел на него долго. Очень долго. Потом покачал головой и разжал пальцы, отпуская локоть. — Ладно. Как знаешь. Он развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь. Се Лянь остался стоять на месте. В груди было странное чувство — будто что-то важное только что прошло мимо, а он не успел протянуть руку. Будто Му Цин только что предлагал ему что-то — помощь? поддержку? — а он отказался. Но он отогнал это чувство. Выдохнул. Му Цин не понимает. Се Лянь посмотрел на часы. До тренировки сорок минут. Надо успеть переодеться. Он пошёл к выходу, и шаги его гулко отдавались в пустом школьном коридоре.

***

Каток был пуст. Огромная ледовая арена, способная вместить тысячи зрителей, сейчас казалась вымершей. Свет горел только над центральным кругом, оставляя трибуны в тени. Лёд блестел, идеально гладкий, нетронутый. В такие моменты Се Ляню казалось, что он стоит на краю вселенной — бесконечной, холодной, безмолвной и безумно притягательной. Запах свежего льда всегда был для него запахом дома. Се Лянь глубоко вдохнул этот холодный, чуть металлический воздух, скользя по идеально гладкой поверхности. Арена была пуста — только он, яркий свет софитов и тишина, нарушаемая лишь ритмичным скрежетом лезвий. Лучшее время. Он любил эти минуты перед началом тренировки. Когда лед принадлежит только ему. Когда можно просто кататься, не думая о прыжках, о судьях, о результате. Просто чувствовать, как тело слушается, как скорость врезается в кожу, как мир сужается до размеров этой ледяной коробки. — Ты рано. Се Лянь обернулся. Цзюнь У стоял у бортика, опершись локтями о пластик. Он выглядел безупречно, как и всегда — идеально выглаженный серый костюм, волосы аккуратно зачесаны назад. На губах — легкая, почти теплая улыбка. Часы на его запястье блеснули в свете софитов. «Patek Philippe», между прочим. Се Лянь однажды слышал, как Линвэнь говорила кому-то по телефону, что такие часы стоят как шикарная машина. — Здравствуйте, Цзюнь-лаоши. Я просто... раскатывался. — Раскатывался, — повторил Цзюнь У с мягким смешком. — Ты всегда так говоришь. А сам просто наслаждаешься тишиной. Я знаю. Я тоже любил эти минуты. Он говорил это так, будто делился чем-то сокровенным. Се Лянь почувствовал странное тепло в груди — тренер редко говорил о себе. – Покажи, что вчера отработали с Линвэнь. Се Лянь подъехал ближе и начал дорожку шагов. Он старался изо всех сил, вкладывая в движения всю душу, как учила Линвэнь. Музыка звучала в голове, даже без динамиков. Закончив, он поднял глаза на тренера. Цзюнь У молчал несколько секунд, изучая его. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Но... — Он сделал паузу. — Ты напряжен. В плечах зажим. Иди сюда, дай посмотрю. Се Лянь подъехал вплотную к бортику. Цзюнь У протянул руку и положил ладонь ему на плечо. Пальцы сжались, массируя мышцы через тонкую ткань тренировочной кофты. — Вот здесь, видишь? — Голос тренера был тихим, почти ласковым. — Ты зажимаешься на твизле. Тело помнит страх раньше, чем мозг успевает подумать. Так нельзя. Рука Цзюнь У скользнула ниже, к лопатке, надавила чуть сильнее. Се Лянь вздрогнул — не от боли, от неожиданности. Тренер никогда не касался его так долго. — Расслабься, — Цзюнь У улыбнулся, заметив его реакцию. — Я не кусаюсь. Просто хочу помочь. Он убрал руку, но его взгляд задержался на лице Се Ляня на секунду дольше, чем нужно. — Ты очень талантлив, Се Лянь. — Голос Цзюнь У стал мягче, почти доверительным. — Знаешь, когда я смотрю на тебя, я вижу себя в твоем возрасте. Такой же... чистый. Горящий. Еще не сломанный жизнью. Поэтому я требую с тебя больше, чем с других. Ты понимаешь? Эти слова, после вчерашних унижений и боли, вызывали противоречивые ощущения. Но метод «кнута и пряника» использовался повсеместно, а слышать такие речи от Цзюнь У, которым Се Лянь безмерно восхищался было приятно и очень трепетно. Так что он с благодарностью и пониманием кивнул: — Да, Цзюнь-лаоши. — Умница. — Цзюнь У похлопал его по плечу, на этот раз коротко, по-деловому. — А теперь давай работать. Прокатаем произвольную. Покажи мне, на что ты способен, когда не зажимаешься. Коньки привычно заскрипели. Холод обжёг щиколотки даже через защиту. Он сделал круг, второй, разминаясь, чувствуя, как тело постепенно просыпается, как мышцы вспоминают свою работу. Здесь, на льду, всё было просто. Здесь он знал, что делать. Се Лянь кивнул, встал в центр, занял начальную позу. Музыка полилась из динамиков — его произвольная программа, «notte stellata (the swan)». Нежная, чувственная, требующая полной отдачи. Он катался. Каскад четверной лутц- тройной тулуп — чистейший. Тройной аксель — идеально. Комбинация, вращение, дорожка шагов. Всё, как на тренировках, как дома, как сотни раз до этого. Тело работало само, без участия головы. Голова в это время молчала — впервые за весь день. Музыка стихла. Се Лянь остановился, тяжело дыша, и поднял взгляд на трибуны. Тишина. Цзюнь У молчал. Секунда. Две. Пять. Десять. Се Лянь стоял и ждал. Сердце колотилось где-то в горле. Пот катился по спине, но холода он не чувствовал. — Неплохо. Голос тренера эхом разнёсся по пустой арене. Се Лянь сглотнул. — Но ты хочешь быть лучшим в мире или просто неплохим? — Лучшим в мире, — ответил он. Как учили. Как надо. Как единственно возможный вариант. — Тогда почему ты позволяешь себе расслабляться? — Я... я не расслаблялся. — Ты катался достаточно чисто. — Цзюнь У наконец повернулся к нему. Даже с такого расстояния, даже в полумраке, его взгляд был тяжёлым — как физическое давление, как груз на плечах. — Но чисто — это минимум. Ты должен кататься так, чтобы у судей не оставалось выбора. Чтобы они не могли поставить мало, даже если бы очень хотели. — Я понимаю. — Понимаешь? — Цзюнь У усмехнулся. Усмешка не коснулась глаз. — Тогда покажи. — Лаоши, я... — Ещё раз. – железный, строгий тон разрезал тишину арены эхом. Та самая интонация, заставляющая любого дрожать. Се Лянь закусил губу. В ногах уже гудела усталость после школьного дня, но он кивнул и снова встал в позу. Музыка заиграла сначала. Он катался снова. И снова. И снова. На третьем прогоне нога подвернулась на выезде с риттбергера. Не падение, просто помарка, микроскопическая потеря равновесия. Он даже не упал, просто чуть качнулся, исправляя. Но на его лице проскользнула боль. Какой-то сустав в ноге заныл, отдавая в колено. — Стоп. Цзюнь У поднялся с места. Медленно, очень медленно он ступил в идеальных ботинках прямо на лед, игнорируя хруст подошв. Се Лянь никогда не видел, чтобы Цзюнь У надевал коньки. Тренер не катался. Он только смотрел. Се Лянь подъехал ближе, не решаясь поднять глаза. — Посмотри на меня. Се Лянь послушался. Цзюнь У смотрел на него с выражением, которое невозможно было прочитать. Не злость.. Что-то гораздо хуже — разочарование пополам с сожалением. И за всем этим — что-то ещё. Что-то тёплое, почти ласковое, что делало этот взгляд невыносимым. Цзюнь У протянул руку и коснулся его подбородка. Пальцы были тёплыми, сухими, с идеально подстриженными ногтями. Он чуть приподнял лицо Се Ляня, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты даже не представляешь, сколько в тебе вложено, — сказал он тихо, почти ласково. — Сколько времени, сколько сил, сколько... души. Я выбрал тебя из сотен мальчишек. Я отдал тебе годы. Ты — моё произведение искусства, Се Лянь. Моя лучшая работа. Пальцы, будто случайно коснулись губ фигуриста, и скользнули выше, к щеке. Большой палец провёл по скуле — медленно, задерживаясь. — Ты очень красивый мальчик, — продолжил Цзюнь У, и голос его стал ещё тише. — Ты нравишься людям, судьям, зрителям. Это твой дар. Но дар нужно беречь. Холить, лелеять. И слушаться того, кто знает, как с ним обращаться. Се Лянь замер. Сердце пропустило удар. Это было... странно. Неправильно. Но как сказать об этом? Как возразить, когда человек говорит такие слова? Когда в его голосе столько... нежности? Цзюнь У убрал руку и улыбнулся. Улыбка была мягкой, почти отеческой. — Ты устал. Я вижу. — Он вздохнул. — Но великим становятся только через усталость. Через боль. Через преодоление себя. Ты хочешь быть великим? — Да. — Тогда терпи. Я рядом. Я всегда рядом. Ты можешь на меня положиться.– Он похлопал Се Ляня по плечу — легко, почти по-дружески — и отошёл к бортику. — Ещё два прогона. Чисто. Потом можешь идти домой. Се Лянь кивнул. Музыка заиграла снова. Он катался чисто, как просили. Как надо. Внутри, под рёбрами, ныло что-то липкое и холодное. Но он отмел эти мысли, ведь после удачных прогонов все это блекло, а в теле были удовлетворение и лёгкая усталость. Может лишь в глубине сознания разгорались крупицы чего-то пугающего.

***

Отец был дома. Редкость, которую Се Лянь научился не замечать. Он вошёл в столовую и замер на пороге. Мужчина сидел во главе стола. Идеально выбритый, в дорогом костюме, даже дома не позволяющий себе расслабиться. Перед ним стоял ноутбук и стопка бумаг. Рядом — тарелка с ужином, к которому он ещё не притронулся. — Садись, — бросил он, не поднимая головы. Се Лянь сел. Мать уже суетилась вокруг, расставляя тарелки — куриная грудка с овощами. Никаких углеводов после шести. Она поставила перед ним тарелку, поправила салфетку и отошла к своему месту. — Как тренировка? — спросил отец, глядя в экран. — Нормально. — Цзюнь У звонил. Говорит, ты расслабился в последнее время. Се Лянь замер с вилкой в руке. В горле встал ком. — Я не расслаблялся. — Он говорит, компоненты хромают. И ты все время в своих мыслях.– Отец наконец поднял глаза. В них не было злости. Была усталая констатация факта. Как будто он обсуждал не сына, а статью в деловом журнале. — Я не для того плачу такие деньги, чтобы ты катался как робот. Я мог бы вложить эти средства в бизнес, но я вкладываю в тебя. Ты понимаешь? — Да. — На следующей неделе контрольные прокаты перед чемпионатом страны. Я надеюсь, ты покажешь достойный результат. — Я покажу. Отец кивнул и снова уткнулся в ноутбук. Пальцы забегали по клавиатуре. Ужин продолжился в тишине. Мать сидела напротив, почти не притрагиваясь к еде, и смотрела то на мужа, то на сына. Она открывала рот несколько раз, будто хотела что-то сказать, но каждый раз закрывала, не решаясь. Се Лянь жевал курицу. Мясо было сухим, безвкусным — как всегда. Он проглатывал кусок за куском, не чувствуя ничего, кроме тяжести в желудке. — Ты мало ешь, — заметил отец, не поднимая головы. — Ем как обычно. — Обычно ты ешь больше. Се Лянь промолчал. Отец не ждал ответа. Это не было беспокойством, а простой констатацией факта, как замечание о погоде. Он не жаловался, но в глубине души скучал по прошлому. Скучал по прогулкам с родителями у моря, по сладкой вате, по добрым рукам отца и нежным прикосновениям матери. Тогда его отец только начинал бизнес и чувствовал себя самым вдохновленным человеком в мире. Он в целом никогда не был строгим. Скорее весёлым, добрым, мудрым. Маленький Се Лянь всегда хотел быть похожими на него. Но сейчас, конечно, эти мысли куда-то пропали. Как пропало и беззаботное детство. Когда тарелки опустели, отец закрыл ноутбук и встал. — Завтра уезжаю в командировку. На две недели. — Он надел пиджак, висевший на спинке стула. — Не подведи. Дверь за ним закрылась. Щёлкнул замок. Тишина. — Лянь-Лянь, — позвала мать тихо. — Что? — Ты... ты правда в порядке? Он посмотрел на неё. В её глазах было что-то, чего он не видел давно. Тревога? Беспокойство? Любовь? — Да, мам. Всё хорошо. Она не поверила. Он видел это по тому, как дрогнули её губы, как она сжала пальцы, лежащие на столе. Но ничего не сказала. Только кивнула и начала убирать посуду. Се Лянь усталым шагом поднялся к себе. Комната была такой же идеальной как и с утра. Чистой, светлой, с аккуратно заправленной постелью и стеллажом, на котором сияли трофеи. Золото, серебро, кубки, медали. Каждая — напоминание. Каждая — доказательство. Каждая — долг, который он должен был отдать. Се Лянь сидел на кровати и смотрел на свои руки. Ладони дрожали. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но он чувствовал эту дрожь каждой клеткой. Она начиналась где-то внутри, в самом центре груди, и расходилась волнами — к плечам, к рукам, к кончикам пальцев. Он встал. Прошёл в ванную. Закрыл дверь на щеколду. Аптечка висела над раковиной. Он открыл её, достал бинты, йод — на всякий случай. А потом, из самого дальнего угла, где под ватными дисками, достал маленькое лезвие. От канцелярского ножа. Острое. Чистое. Надёжное. Всегда спасающее. Он смотрел на него в зеркало. На свои глаза — пустые, тёмные. На своё лицо — красивое, правильное, то самое лицо, которое фанаты называли «божественным», которое Цзюнь У гладил сегодня по щеке, говоря о даре. Потом сел на край ванны, закатал рукав и сделал первый порез. Кожа расступилась легко, почти послушно. Выступила кровь — алая, яркая, живая. Жжение пробежало по руке, и вместе с ним пришло... облегчение. Се Лянь выдохнул. Впервые за весь день выдохнул по-настоящему. Это было неправильно. Он знал. Где-то там, в глубине сознания, маленький голос говорил: «Это ненормально. Это опасно. Это...». Но голос был тихим, а боль — настоящей. А настоящее было только здесь, в этой ванной, с этим лезвием. Второй порез. Третий. Он не считал. Просто смотрел, как кровь стекает по запястью, капает на белый кафель, и чувствовал, как внутри отпускает. Как напряжение, копившееся днями, неделями, годами, вытекает вместе с этой алой жидкостью. «Я контролирую это, — думал он. — Хотя бы это я контролирую сам». В дверь постучали. Он замер. Лезвие выпало из пальцев, звякнув о раковину. — А-Лянь? — голос матери. — Ты там долго? Мне нужно... — Сейчас! — Голос сорвался. Он прокашлялся. — Я сейчас, минуту. — Ты в порядке? — Да! Он заметался. Включил воду, судорожно смывая кровь с рук. Холодная вода жгла, но он не чувствовал. Бинт — где бинт? Аптечка распахнута, он лихорадочно наматывал марлю на запястье, криво, кое-как, лишь бы скрыть. Дверь открылась. Мать стояла на пороге. Смотрела на него. На раковину, в которой ещё не стекла розовая вода. На его руки. Тишина длилась вечность. — Мам, я... Она шагнула вперёд. Закрыла дверь. Схватила его за запястья — не больно, но крепко — и развернула ладонями вверх. Бинт сполз. Порезы открылись. Свежие, красные, страшные. Она смотрела на них долго. Очень долго. Потом подняла глаза. Се Лянь ждал. Ждал вопроса, крика, объятий — чего угодно. Ждал, что она спросит: «Почему?». Что обнимет и скажет: «Всё будет хорошо». Что заплачет и прижмёт к себе, как в детстве, когда он падал с велосипеда. — Что люди подумают? — прошептала она. Он замер. — Если узнают... в федерации... Цзюнь-лаоши... Что скажет отец? Губы её дрожали. В глазах стояли слёзы. Се Лянь смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то умирает. Медленно, холодно и окончательно. — Я... — начал он, но голос сорвался. Мать отпустила его руки. Отвернулась к шкафчику, достала новый бинт. Протянула. — Будь осторожнее, — сказала она тихо. — Чтобы никто не увидел. Она вышла, не обернувшись. Се Лянь остался стоять посреди ванной. В руке — бинт. На запястье — кровь. В груди — пустота. Он стоял и смотрел в одну точку, пока вода в раковине не стала прозрачной. Его тело стало будто стеклянным. Оно неритмично подрагивало, а каждый вздох отдавался болью, словно его пронзили насквозь. Се Лянь видел в ее глазах вопрос – «Почему ты не можешь быть нормальным? Да, тяжело, но что поделать?». Однако он и сам не знал ответа. Се Лянь не помнил как дошел до кровати. Он лежал, глядя в тот самый идеально белый потолок. Трофеи на полках отсвечивали золотом в лунном свете. Медали, кубки, статуэтки — всё это смотрело на него со стеллажа, напоминая. Напоминая, кто он. Напоминая, что он должен. Руки были замотаны бинтами. Под одеялом не видно. Вспоминать, когда это началось, было больно. Но память не спрашивала — она просто приходила. Год назад. Шестнадцать лет. Неудачный прокат на каких-то мелких соревнованиях. Он занял третье место, хотя ни у кого не было сомнений в том, что он возьмёт золото. Отец не сказал ни слова — просто молчал весь вечер. Смотрел сквозь него, как на пустое место. Цзюнь У не разговаривал с ним неделю. Неделю полного игнора, будто Се Лянь перестал существовать. Будто его работа, его «произведение искусства», дало трещину и больше не стоило внимания. Да, именно тогда все и началось. Он всегда любил фигурное катание всей душой. Как и своих родителей. Как и Цзюнь У. Тогда все было не как сейчас. Тогда не было настолько строгих диет, не было боли, усталости. Было время на отдых, прогулки. Но тогда и он был лишь одним из десятка учеников Цзюнь У. Талантливый, но не божественный. Кто же знал, что одно неудачное, мелкое соревнование все перевернет? И тогда он взял лезвие впервые. Не чтобы умереть, а чтобы почувствовать что-то, кроме вины. Чтобы заменить одну боль другой — ту, которую он мог контролировать. «Я должен быть счастлив», — подумал он. — «У меня всё есть. Слава. Талант. Будущее. Почему... Все так?» Ответа не было. Он закрыл глаза. «Завтра надо работать ещё лучше. Чтобы они были довольны».

***

Утро пришло слишком быстро. Се Лянь встал, не дожидаясь будильника. Заправил постель. Спрятал руки под длинными рукавами школьной формы. Вышел на кухню. Мать уже гремела посудой. Завтрак стоял на столе. Отца как обычно не было. — Доброе утро, — сказала мать, не оборачиваясь. — Доброе. Он сел за стол. Взял ложку. Овсянка была пресной как и всегда. Мать молчала. Он молчал. Когда он доел, она подошла к нему. Протянула бумажный пакет. — Ланч в школу. Цзюнь-лаоши сказал добавить больше белка. Се Лянь взял пакет. Их пальцы не коснулись. — Я пойду. — Иди. Он уже взялся за ручку двери, когда она окликнула: — Лянь-Лянь. Он обернулся. Мать стояла посреди кухни, маленькая, потерянная, сжимая в руках полотенце. В глазах у неё было что-то, чему он не знал названия. Что-то похожее на любовь. Что-то похожее на страх. Что-то похожее на стыд. — Будь осторожен, — сказала она. — Хорошо. Он вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. В коридоре было холодно. И очень тихо. Се Лянь посмотрел на свои руки, спрятанные под рукавами, и пошел к машине. Впереди был очередной тяжёлый день. Круг замкнулся. Он вышел из дома и посмотрел в небо. Осеннее солнце слепило глаза, но не грело.