Испытание Холодом

Слова Евгении повисли в воздухе, бессильные и ничего не значащие перед лицом материнского инстинкта. Фраза «я не специально» была не оправданием, а лишь глупым, бесполезным набором звуков, который еще сильнее раскалил ярость Этери. – Не специально?— ее голос был не громким, а каким-то сдавленным, будто всепоглощающая ярость сжимала ей горло. Она не кричала. Она шипела. И это было в тысячу раз страшнее. – В моем офисе, где люди должны смотреть под ноги, вы «не специально» сбиваете с ног пятилетнего ребенка? Это ваше понимание ответственности, Медведева? Ваше «не специально» могло привести к чему угодно! Женя стояла, превратившись в столб. Она видела, как на глазах Этери, обычно холодных и ясных, появилась мокрая пленка — не слез, а чистой, неподдельной ярости, смешанной с животным страхом. Она видела, как сжались ее тонкие, идеально очерченные губы, как напряглись крылья носа. И этот взгляд... Он прожигал ее насквозь, лишая остатков воли и способности мыслить. Она чувствовала себя не просто виноватой. Она чувствовала себя монстром. Вероника, прижимаясь к маминой шее, тихо хныкала, украдкой поглядывая на Женю испуганными, полными слез глазами. Эти глаза, так похожие на материнские, сейчас смотрели на нее с укором и страхом. И этот укор был больнее любых слов Этери Георгиевны. – Простите... — снова прошептала Женя, и ее собственные слезы, наконец, прорвались наружу, беззвучно скатываясь по щекам. — Я... я не увидела... – Молчите! — отрезала Этери, и ее слово ударило, как пощечина. Она больше не смотрела на ассистентку. Все ее внимание было приковано к дочери. Она аккуратно, с невероятной нежностью, которую странно было видеть в таком напряженном теле, осмотрела ручку Вероники. Ссадина на ладони, уже переставшая кровоточить, и главное — локоть. Он не был деформирован, но даже легкое прикосновение заставляло девочку всхлипнуть и прижаться ближе . – Больно, доченька? — спросила Этери, и ее голос снова стал мягким, когда она обращалась к дочери. Вероника кивнула, уткнувшись лицом в мамину шею. Этери поднялась с колен, держа дочь на руках. Вероника обвила ее ногами, как маленький лемур, не желая отпускать. В этот момент из своего кабинета выскочил Даниил Маркович, привлеченный голосами. Его взгляд мгновенно оценил ситуацию: плачущий ребенок в объятиях разгневанной Этери, и бледная, как полотно, новенькая ассистентка в слезах. – Этери? Что случилось? — его голос прозвучал спокойно и весомо, пытаясь погасить накаляющуюся атмосферу. – Что случилось? — с горькой иронией повторила Этери, не глядя на него. — Случилось то, что я, вопреки всему здравому смыслу, впустила в свой бизнес человека, который на второй же рабочий день едва не калечит моего ребенка. Вот что случилось, Даниил! Глейхенгауз бросил быстрый, сочувствующий взгляд на Женю, но его верность была отдана Этери. – Нике плохо? Нужно к врачу? – Конечно, нужно! — Этери уже доставала телефон. — Я везу ее в «Мать и дитя». Ты остаешься здесь, держишь все на себе. И чтобы, — она снова обожгла взглядом Женю, — чтобы эта... госпожа Медведева приступила к работе. Наше с ней общение еще не закончено. Позже. Я с ней позже поговорю. Последняя фраза прозвучала как приговор, отложенный до исполнения. Этери, не сказав больше ни слова, прошла мимо них, неся Веронику. Ее осанка была прямой, походка — уверенной, но Даниил, знавший ее много лет, видел мелкую дрожь в пальцах, сжимавших дочь. Он видел ту едва сдерживаемую бурю, которая клокотала внутри. Вместо своей BMW Этери вызвала служебный автомобиль с водителем. Сидеть за рулем в таком состоянии она не могла. Они уселись на заднем сиденье, Вероника, притихшая, сидела у нее на коленях, все так же прижимая к себе больную руку. – Мама, а будет очень больно? — тихо спросила она, глядя в окно на мелькающие улицы. – Нет, солнышко мое, — Этери прижала губы к ее волосам, вдыхая детский запах шампуня. — Врач просто посмотрит и скажет, что наша Ника — самая смелая девочка на свете. Может, даже сделает снимок, чтобы убедиться, что все в порядке. Само слово «снимок» заставило ее сглотнуть ком в горле. В ее памяти всплыли другие больницы, другие страхи. Она вспомнила, как несколько лет назад Диана сломала руку, катаясь на роликах. Та же паника, то же чувство беспомощности. Она поклялась себе тогда, что будет оберегать своих девочек как зеницу ока. И вот снова. Она смотрела на Веронику, на ее доверчиво прижавшуюся к ней головку, и вину за утреннее решение взять ее с собой на работу становилась невыносимой. Это была ее ошибка. Ее слабость. Она нарушила собственные правила, и дочь поплатилась за это. – Прости меня, крошка, — прошептала она так тихо, что только дочь могла услышать. — Мама больше никогда не будет так рисковать. В частной клинике их приняли немедленно. Атмосфера здесь разительно отличалась от государственных больниц: мягкие диваны, аквариумы с разноцветными рыбками, отсутствие очередей и запаха дезинфекции. Но для Этери любая больница оставалась местом тревоги. Врач-травматолог, немолодая женщина с добрыми, умными глазами, осмотрела Веронику. Этери стояла рядом, сжимая в руке сумку, ее сердце бешено колотилось. – Ну что ж, юная леди, — ласково говорила врач, — давай посмотрим на нашу ручку. Ой, какая красота! И мишки на свитере, и бантик! Ее спокойный, профессиональный тон немного успокоил и Веронику, и Этери. Осмотр показал, что перелома, к счастью, нет. Был сильный ушиб локтевого сустава и ссадина. Врач обработала ранку, наложила мягкую повязку и выписала детское обезболивающее. – Все обойдется, — успокоила она Этери. – Пару дней будет побаливать, потом пройдет. Главное — покой и мамина забота. Этери выдохнула с таким облегчением, что у нее на мгновение потемнело в глазах. Она чувствовала, как камень падает с души. Слова врача «мамина забота» отозвались в ней эхом. Да, именно это было сейчас главным. Пока Этери и Вероника были в больнице, в «Ice» царило гнетущее молчание. Новость о происшествии с дочерью босса разлетелась по офису со скоростью света, обрастая самыми невероятными подробностями. Евгения Медведева, первая же новенькая, умудрилась за полчаса стать главной темой дня. Даниил Маркович, выполняя указание Этери, проводил Женю на ее рабочее место — скромный стол недалеко от кабинета владелицы. – Садитесь, — его тон был нейтральным, но недружелюбным. — Этери Георгиевна распорядилась, чтобы вы приступили к работе. Пока ознакомьтесь с корпоративной базой данных и прошлыми отчетами. Никаких активных действий не предпринимайте. Он не стал ее отчитывать. Он не стал высказывать свое мнение. Его холодная официальность была хуже любой ругани. Женя кивнула, не в силах вымолвить и слова. Она села за компьютер, и ее пальцы дрожали так, что она с трудом попадала по клавишам. Она пыталась читать документы, но буквы расплывались перед глазами. Перед ней стоял образ плачущей Вероники, ее испуганные глаза. И образ Этери Тутберидзе — не холодной и собранной бизнес-леди, а разгневанной фурии, готовой разорвать ее на части. Она чувствовала на себе любопытные, осуждающие взгляды других сотрудников, которые проходили мимо. Шепот за спиной. «Совсем дура? Ребенка Тутберидзе толкнуть...» «Карьера закончилась, не успев начаться». «Думала, кого наняли...» Каждое слово, реальное или ей померещившееся, впивалось в нее, как иголка. Она сидела, уставившись в монитор, но не видя ничего. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Или просто встать и уйти. Но мысль о том, чтобы снова встретиться с Этери Георгиевной, пугала ее еще больше. Она была в ловушке. Этери не поехала обратно в офис. Она отдала водителю адрес своего дома. Вероника, утомленная переживаниями и болью, уснула в машине, прикорнув на мамином плече. Смотреть на ее безмятежное, спящее личико, на белую повязку на руке, было и умиротворяюще, и больно. Дома царила тишина. Диана была в школе. Этери отнесла Веронику в ее комнату, осторожно раздела и уложила в кровать. Девочка лишь пробормотала что-то во сне и крепче сжала мамину руку. Этери не стала ее отпускать. Она прилегла рядом, смотря в потолок. Ярость постепенно уступала место тяжелому, холодному анализу. Она прокручивала утро в голове снова и снова. Свою слабость, когда уступила просьбам дочери. Неловкость и спешку Медведевой. Столкновение. Да, Медведева была виновата. Глупо, непростительно не смотреть по сторонам. Но... не специально. Этери, как никто другой, понимала разницу между злым умыслом и трагической случайностью. И как руководитель, она должна была отделять личное от профессионального. Но она была не только руководителем. Она была матерью. И этот материнский инстинкт кричал, что нужно уволить Медведеву немедленно, без разговоров, чтобы никогда больше не видеть ее рядом со своими детьми. Она закрыла глаза, чувствуя, как ее разрывает на части. С одной стороны — блестящий, многообещающий сотрудник, которого она сама выбрала. С другой — ее ребенок, ее безопасность. Осторожно высвободив руку, она вышла из комнаты и направилась в свой кабинет дома. Она села за компьютер, чтобы работать удаленно. Но сначала она набрала номер Даниила. – Глейх, — сказала она, когда он ответил. — Как... обстановка? – Тяжеловато, — честно признался он. — Медведева сидит, как приговоренная. По офису шепотки. Все на нервах. Этери помолчала. – Передай ей, чтобы в конце рабочего дня зашла ко мне в кабинет. Видеосвязь. – Этери, ты уверена? Может, остынешь сначала — голос Даниила звучал настороженно Я уже остыла, — ее голос снова стал гладким и холодным, как лед на витрине. — Просто передай. Она положила трубку. Решение было принято. Не эмоциональное, а стратегическое. Она даст Медведевой шанс объясниться. А там... будет видно. Она открыла почту, откинулась в кресле и погрузилась в работу, пытаясь загнать тревогу и остатки гнева в дальний угол сознания. Но образ испуганных глаз дочери и бледного лица ассистентки преследовал ее еще долго.