Испытание Холодом

Утро Этери началось не со звона будильника, а с тихого щелчка на ее смартфоне — она всегда ставила вибрацию, чтобы не нарушить хрупкий утренний покой дочерей. Первые лучи осеннего солнца робко пробивались сквозь жалюзи, окрашивая комнату в теплые, пастельные тона. Этери осторожно, двигаясь с грацией кошки, приподнялась на локте и посмотрела на Веронику. Девочка спала, разметав по подушке свои темные кудри, одна рука сжимала край одеяла, а другая обнимала потрепанного плюшевого медвежонка. Лицо ее было безмятежным, миром детских снов, которые Этери боялась спугнуть одним неловким движением. Она бесшумно выскользнула из кровати, накинула на плечи шелковый халат цвета утренней зари и вышла из спальни, притворив за собой дверь. На кухне ее уже ждала Диана. Девушка сидела на высоком барном стуле, уткнувшись в учебник по алгебре. Перед ней стояла почти пустая баночка греческого йогурта, кружка с дымящимся черным чаем, в котором плавал ломтик лимона, и кожура от банана. Девятый класс, начало учебного года — это был уже не детский лепет, а серьезная заявка на будущее. Диана это понимала и относилась к своей учебе с той же собранностью, с какой мать — к своему бизнесу. – Доброе утро, Диша, — мягко произнесла Этери, проходя мимо и легонько касаясь рукой ее темных волос. – Доброе, мам, — ответила та, ненадолго отрываясь от книги и наблюдая, как мать с привычной автоматичностью открывает шкафы, доставая пачку овсяных хлопьев, маленькую кастрюльку с толстым дном и коричневый сахар. Приготовление завтрака для Этери было сродни медитации. Налить в кастрюльку молоко, довести до кипения, всыпать хлопья. Помешивая деревянной ложкой, она наблюдала, как однородная масса густеет, наполняя кухню уютным, ванильным ароматом. Пока варилась каша, она накрыла на стол: для себя — минималистичную белую тарелку и чашку для эспрессо, для Вероники — яркую тарелку с изображением сказочных пони и крошечную синюю кружку для какао. Каша была готова. Этери разложила ее по тарелкам, в свою добавив лишь щепотку корицы, а в порцию дочери — щедрую ложку малинового варенья, которое образовывало на поверхности аппетитное розовое озерцо. Без этого волшебного ингредиента овсянка в исполнении Вероники считалась «невкусной травой». Следующим этапом утреннего квеста было пробуждение маленькой сонь. Этери снова вошла в спальню. Вероника спала в той же позе. – Никуля, доченька, пора вставать, солнышко мое, — голос Этери стал шелковым, колыбельным. Она села на край кровати и начала нежно поглаживать дочку по спинке. — Просыпайся, завтрак уже готов. Пахнет очень вкусно. Сначала девочка лишь глубже зарылась носом в подушку. Но мамин голос и ласковые прикосновения делали свое дело. Через пару минут темные ресницы дрогнули, и из-под них показались огромные карие глаза, еще мутные от сна. Увидев маму, Вероника бессознательно улыбнулась и потянулась к ней ручками, требуя объятий. – Мама.., — прошептала она, и сердце Этери растаяло окончательно. Далее последовал хорошо отлаженный танец утренних сборов. Умывание, во время которого Вероника пыталась намылить щеки, чтобы стать «бородатым дедом», чистка зубов под песенку про крокодила и, наконец, переодевание. Этери одела дочь с той же тщательностью, с какой подбирала наряды для своих моделей. На Веронику надели уютные темно-синие джинсы, мягкий коричневый шерстяной свитерок, на котором весело плясали два вышитых мишки с бантами. На ноги — теплые светло-коричневые угги, а ее буйные кудри были укрощены с помощью большой бордовой заколки-бантика, который держал волосы с одной стороны, оставляя остальные локоны свободно ниспадать на плечи. Она была похожа на ожившую куклу из дорогого детского каталога. За завтраком Вероника болтала без умолку, рассказывая о сне, в котором ее медвежонок научился летать. Этери слушала, улыбаясь, но внутренний хронометр неумолимо отсчитывал время. Пора было собираться в сад. — Ну, солнышко, заканчивай какао, одеваемся, едем к твоим друзьям, — сказала Этери, вставая и забирая свою тарелку. И тут случилось то, чего она подсознательно ждала каждое утро. Личико Вероники помрачнело, губы дрогнули, а в глазах появились настоящие слезы, готовые вот-вот пролиться. – Не хочу в садик! — капризно заявила она, отодвигая кружку. — Я хочу с тобой, мама! Я так по тебе скучаю, когда ты на работе. Возьми меня с собой! Пожалуйста! Обычно Этери была непреклонна. Дисциплина, режим, ответственность. Но сегодня что-то дрогнуло внутри. Может, отзвук вчерашнего чувства вины, а может, безотчетное желание провести этот день иначе. Она посмотрела на дочь — на ее умоляющий взгляд, на бантик, который теперь казался символом не утренней элегантности, а детской тоски. Вздох, который был скорее капитуляцией, чем облегчением, вырвался из ее груди. – Хорошо, — тихо сказала она, сама не веря своим словам. — Только сегодня. Но ты должна вести себя очень хорошо и не мешать маме работать. Договорились? Лицо Вероники просияло, словно вспыхнула гирлянда. Слезы мгновенно высохли, уступив место восторженной улыбке. – Ура! Договорились! Я буду самой хорошей девочкой на свете! Этери позвонила в сад, предупредив, что Вероника не приедет, а затем написала сообщение Даниилу, что приведет дочь в офис. Так, вопреки всем правилам, Снежная Королева отправилась на завоевание рабочего дня в компании своей пятилетней принцессы. Пока в мире Этери царили выверенный порядок и спонтанная нежность, в квартире Евгении Медведевой разворачивался настоящий апокалипсис. Будильник был проигнорирован, затем продублирован еще тремя, и в итоге Женя проснулась с ужасным осознанием, что до начала рабочего дня остается чуть больше часа, а она еще не мылась, не завтракала и понятия не имела, что надеть. Последствия вчерашнего празднования давали о себе знать легким, но назойливым стуком в висках. – Никогда больше, — пообещала она себе, влетая в душ. Пока вода смывала остатки сна и вина, она мысленно перебирала содержимое своего гардероба. Первый день. Нужно произвести впечатление. Строго, но стильно. Делово, но не скучно. Выбрав на скорую руку темно-серые брюки, белую шелковую блузку и пиджак классического кроя, она начала настоящую гонку. Завтрак представлял собой чашку кофе на бегу и надкушенный круассан, который в итоге был забыт на краю стола. Макияж был нанесен с ювелирной точностью, на какую только была способна в состоянии легкой паники, волосы были собраны в тугой, не терпящий возражений пучок. Глянув на часы, Женя с ужасом обнаружила, что до начала рабочего дня остается 20 минут, а дорога, даже на такси, занимает минимум 35. Сердце ее упало. Она влетела в лифт, выскочила на улицу, поймала первую же попавшуюся машину и всю дорогу нервно барабанила пальцами по колену, мысленно умоляя все светофоры города быть к ней благосклонными. Такси подъехало к зданию «Ice» без пяти девять. Женя, сломя голову, выскочила из машины и помчалась ко входу, поправляя на ходу пиджак и пытаясь придать своему дыханию хоть какую-то равномерность. Войдя в просторный, сияющий хромом и мрамором холл, она устремилась к лифтам. Она была так сосредоточена на том, чтобы не опоздать, что не заметила маленькую фигурку, стоявшую рядом с высокой вазоном с фикусом и с восторгом разглядывавшую свою новую, блестящую туфельку. Столкновение было неизбежным. Женя, проносясь мимо, задела девочку плечом. Для нее это было легкое, почти неощутимое касание, но для хрупкой Вероники, которая стояла, перенеся вес на одну ногу, оно стало ударом невероятной силы. Девочка не удержала равновесие, ее тело развернулось, и она с глухим, пугающе тихим стуком упала на пол, неудачно подставив руку. На секунду воцарилась тишина. А затем ее разорвал тихий, прерывившийся всхлип, который тут же перерос в горький, испуганный плач. Вероника сидела на холодном кафельном полу, прижимая к груди левую руку, по которой уже расползалось алое пятно ссадины, а из локтя пронзительно и нестерпимо стреляла боль. Женя замерла в ужасе. Ее взгляд упал на плачущего ребенка, на бордовый бантик, съехавший набок, на свитерок с мишками, и ее кровь похолодела. Она не знала, кто это, но понимала — произошло нечто ужасное. И в этот самый момент дверь кабинета Этери Тутберидзе, расположенного прямо за холлом, отворилась. Блондинка вышла, чтобы позвать дочь, так как та задерживалась, засмотревшись на что-то. Ее взгляд, привыкший мгновенно анализировать обстановку, скользнул по холлу, зафиксировал пустое пространство у вазона, а затем нашел свою дочь. Сидящую на полу. Плачущую. И перепуганную новоиспеченную ассистентку, стоящую над ней в ступоре. Пазл в голове Этери сложился мгновенно. Картина была настолько очевидной и безжалостной: ее ребенок, ее маленькая Ника, плачет от боли, а причина этого — женщина, которую она сама вчера наняла, нарушив собственные строгие правила. Холод, который всегда жил в ее глазах, в один миг испарился, уступив место чему-то первобытному, дикому и раскаленному. Это была не просто ярость начальника. Это была ярость матери, увидевшей, что ее детенышу причинили боль. Ее лицо, обычно бесстрастное, исказила гримаса гнева. Она не шла, а летела к ним, ее каблуки отбивали по мрамору дробный, гневный стук, предвещающий бурю. – Вероника! — ее голос, громовой и резкий, заставил вздрогнуть даже Женю, которая и так уже была на грани обморока. Этери, не глядя на ассистентку, опустилась на колени перед дочерью, ее руки были безжизненными и холодными. — Что случилось, солнышко? Где болит? – Мама... ручка... — всхлипывала Вероника, показывая на свою ссадину и локоть. — Она меня толкнула... Это слово — «она» — прозвучало для Этери как приговор. Она медленно подняла голову и устремила на Евгению тот самый взгляд, который, по слухам, мог заморозить шампанское. Но сейчас в нем не было холода. Был огонь. Огонь абсолютной, беспощадной ярости. – Медведева, — ее голос был тихим, но от этого еще более страшным, каждый слог был отточен, как лезвие. — Объясните. Немедленно. Что это было?