Испытание Холодом

Солнце клонилось к закату, окрашивая комнату Жени в теплые, медовые оттенки. Вероника, наконец стабильно пришедшая в себя, сидела на диване, закутанная в плед, и смотрела мультфильм. Ее щеки потеряли лихорадочный румянец, глаза стали ясными, и только легкая тень под ними напоминала о недавней борьбе. Женя сидела рядом, перебирая ее еще слегка влажные от лечебного обтирания волосы, и чувствовала странный, щемящий покой. Этот мирок из троих человек, созданный экстренными обстоятельствами, стал для нее уютной вселенной, расставаться с которой было невыносимо больно. Этери вышла на балкон, чтобы ответить на очередной звонок. Через приоткрытую дверь доносились отрывки фраз: – ...Да, Даня, я понимаю... Завтра просмотр эскизов перенеси на после обеда... Нет, я буду в офисе, но Нику... – Голос ее звучал собранно, деловито, но без привычной стальной бескомпромиссности. Возвращение в реальность было неизбежным. Она вернулась, и в ее глазах Женя прочитала смесь благодарности и легкой грусти. – Нам пора, — мягко сказала Этери, подходя к дивану. — Диана одна, а Нике нужна ее собственная кровать. И ты, Евгения, заслуживаешь отдыха, а не ночной вахты. – Я совершенно не устала, — тут же возразила Женя, хотя темные круги под глазами говорили об обратном. — Вы можете остаться. Столько, сколько нужно. Этери покачала головой, и в этом движении была не только решимость, но и нежность. – Твое гостеприимство безгранично. Но мы уже и так отняли у тебя двое суток. Пора возвращать тебе твое пространство. Она опустилась на корточки перед Вероникой. – Что скажешь, солнышко? Готовы к возвращению домой, к Дише и своим игрушкам? Вероника на секунду задумалась, ее взгляд скользнул по уютной гостиной Жени, по плюшевому лисенку Огоньку, которого она уже успела полюбить. – Можно я возьму Огонька с собой? — попросила она. — И... мы еще придем в гости к тете Жене? Этери перевела взгляд на Женю, и в ее глазах что-то дрогнуло. – Конечно, придем. Как только ты окончательно поправишься. Она поднялась. – Давай собираться, команда. Сборы были недолгими, но наполненными тихой, немного грустной суетой. Женя помогала Веронике одеться, завязывала шарф особым узлом, который та обожала, незаметно сунула в карман курточки пакетик с леденцами от кашля. Этери наблюдала за этим с какой-то новой, пристальной внимательностью, словно впервые видя, как ловко и естественно Женя выполняет эти материнские ритуалы. На пороге наступила та самая неловкая пауза прощания. Вероника крепко обняла Женю за шею, прошептав: – Спасибо, что вылечила, тетя Женя. Ты самая лучшая. Женя прижала ее к себе, чувствуя, как комок подступает к горлу. – Выздоравливай, моя храбрая девочка. Потом настала очередь Этери. Она стояла, чуть склонив голову, и в ее взгляде было столько невысказанного, что Жене стало трудно дышать. – Евгения... — начала она, и голос ее звучал непривычно тихо, почти срываясь. — Я... мы с Никой... Она не закончила. Вместо этого сделала шаг вперед и обняла Женю. Не так быстро и формально, как утром, а крепко, по-настоящему. Женя замерла, ощущая тонкий запах ее духов, прохладу шелка блузки и невероятную, пугающую хрупкость этого, казалось бы, несгибаемого тела. – Спасибо, — прошептала Этери ей прямо в ухо, и ее губы едва коснулись мочки. — За все. Я... позвоню. Завтра. Она отступила, их взгляды встретились в последний раз — полные какого-то нового, нерасшифрованного взаимопонимания. Потом Этери взяла Веронику за руку, и они вышли. Дверь закрылась с тихим щелчком. Женя осталась стоять в прихожей, прижав ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. В квартире воцарилась звенящая тишина, контрастирующая с недавним теплым гомоном. Пахло лекарствами, детским шампунем и остатками яблочно-коричного аромата свечи. Она медленно обошла комнату, поправляя подушки на диване, собирая разбросанные карандаши. Каждый предмет напоминал о них. Это было и сладко, и невыносимо больно. Пентхаус Этери Тутберидзе, расположенный в одной из самых престижных башен Москва-Сити, встретил возвращающихся тишиной и безупречным порядком. Гигантские панорамные окна отражали последние всполохи заката. Воздух был прохладен, чист и пахло свежестью — Диана, зная мамину привычку, включила систему климат-контроля и диффузор с нейтральным ароматом морского бриза. Сама Диана появилась в гостиной через минуту после их прихода. Она стояла в дверном проеме, опершись о косяк, в простых домашних спортивных штанах и футболке оверсайз. Ее лицо, обычно отстраненно-спокойное, выражало искреннее облегчение. – Ну что, эпический герой возвращается с полей битвы? — ее голос прозвучал слегка насмешливо, но в глазах светилась забота. Она опустилась на корточки перед сестрой. – Выглядишь живее, чем я ожидала. Совсем развалиной была? Вероника, важничая, кивнула. – Было очень горячо! Но тетя Женя меня спасла. У нее есть волшебные тряпочки и терпение, как у монаха! Диана подняла взгляд на мать, и в нем мелькнуло одобрение, смешанное с любопытством. – Рада, что вы были не одни в этой эпопее. Этери, снимая пальто, кивнула. Ее движения были медленными, будто она все еще находилась в том измерении — у Жени, в кресле, под теплым пледом. – Евгения была... выше всяких похвал. Не знаю, что бы я без нее делала. Она произнесла это с такой искренней теплотой, что Диана удивленно приподняла бровь. – Как тут дела? Все в порядке? — спросила Этери, переходя на деловой тон, но он звучал как-то механически. – Полный порядок, капитан, — отрапортовала Диана, принимая из ее рук сумки. — Продукты заказывала через приложение, уборщица была вчера по графику, цветы полила. Уроки сделала, конспекты по литературе свела. Звонила тетя из Геленджика, передавала воздушные поцелуи. И... — она слегка замялась, — звонил папа. Спрашивал, как вы, нужна ли помощь. Говорил, может прислать свою няню, если что. На лице Этери на мгновение пробежала тень. Отношения с отцом Дианы, их давний, цивилизованный развод и его нынешняя жизнь в Лондоне с новой семьей были темой, которую она предпочитала не трогать. Его предложение «помощи», всегда чуть снисходительное, раздражало ее. – Спасибо, что передала. Я ему позже позвоню. А сейчас давай устроим нашу принцессу в ее покои. Они вместе уложили Веронику. Девочка, едва коснувшись своей подушки с вышитыми созвездиями, мгновенно провалилась в глубокий, здоровый сон, прижимая к себе Огонька. Этери долго сидела на краю кровати, не в силах оторвать взгляд от дочери. Она гладила ее волосы, поправляла одеяло, и в этих простых движениях была вся невысказанная тревога последних дней и бесконечное облегчение. Наконец, наклонившись, она поцеловала ее в лоб — долгим, нежным поцелуем — и вышла, притворив дверь. На кухне Диана разогревала изысканный тыквенный суп-пюре, заказанный из ресторана, который любила Этери. Запах мускатного ореха и имбиря витал в воздухе. – Мама, а Женя... она вообще отдыхала эти два дня? — спросила Диана, будто между делом, сосредоточенно размешивая суп. – Практически нет, — тихо ответила Этери, опускаясь на барный стул. Ее поза была менее прямой, чем обычно. — Она была... как часовой. Всегда начеку. Ухаживала за Никой с такой... самоотверженностью. С такой нежностью. Она замолчала, глядя на струйку пара, поднимающуюся от чашки чая, которую Диана поставила перед ней. – Она ее очень любит, — констатировала Диана, разливая суп по тарелкам. — Это видно невооруженным глазом. Ника просто светится, когда говорит о ней. – Да, — просто сказала Этери. Потом, после паузы, добавила: – Это взаимно. И это... это прекрасно. И немного... – Страшно? — мягко закончила за нее Диана, садясь напротив. Этери взглянула на дочь, удивленная ее проницательностью. – Да. Потому что чем сильнее привязанность, тем больнее может быть потеря. – Но вы же не собираетесь ее терять, — просто сказала Диана. — Женя не выглядит человеком, который сбегает при первой трудности. Судя по всему, она, наоборот, бросается в самую гущу. Этери улыбнулась, и в этой улыбке была грусть. – Ты права. Она... особенная». Она отхлебнула суп. – А что у тебя? Готовность к экзаменам? Диана, поняв, что тема исчерпана, пожала плечами. – Иду по графику. Русский — твердая пятерка. Математика... есть над чем поработать. Но в целом — все под контролем. Она помолчала. – А что теперь? Завтра на работу? – Завтра я работаю из дома. Нику не оставлю. А послезавтра... посмотрим. Даня говорит, что в офисе все более-менее стабилизировалось. – А Женя? Она выйдет? – Выйдет. У нее своя жизнь, свои обязанности, — ответ Этери прозвучал чуть резче, чем она предполагала. В нем прозвучала та самая, едва уловимая нота, которую Диана уловила ранее. Это была не просто констатация факта. В этом был... отзвук чего-то личного. Диана промолчала, но в ее умной голове уже складывалась картинка. Мать, всегда такая сдержанная и недоступная, вернулась из этого двухдневного кризиса... другой. Не сломленной, нет. Но смягченной. И в центре этой перемены была Евгения Медведева. После ужина Диана удалилась в свою комнату — царство книг, постеров с абстрактным искусством и мягкого света настольной лампы. Она пыталась сосредоточиться на тригонометрии, но мысли возвращались к матери. К той тени на ее лице, когда та говорила о Жене. Диана была не из тех, кто лезет в душу. Но она любила мать, несмотря на всю ее отстраненность. И видела, как та годами выстраивала вокруг себя ледяную крепость. А теперь, похоже, в этой крепости появилась брешь. И звали эту брешь — Женя. Этери устроилась с ноутбуком в гостиной, но работа не шла. Отчеты меркли перед яркими воспоминаниями: как Женя, склонившись над Вероникой, шептала ей сказки; как ее смех, тихий и искренний, звучал на кухне; как она спала, свернувшись калачиком на пуфе, всего в двух шагах от нее... Она отложила ноутбук и взяла телефон. Ее палец замер над чатом с Женей. Сообщение, отправленное час назад: «Дома. Ника спит. Еще раз спасибо за все. Этери». Ответ пришел почти мгновенно: «Я рада. Крепко обнимаю вас обеих. Отдыхайте. Ж». Просто. Тепло. Без лишних слов. Этери открыла фотогалерею. Там было несколько снимков, сделанных украдкой. Женя, кормящая Веронику с ложки, с такой сосредоточенностью на лице. Женя, смеющаяся, с растрепанными волосами. Женя, спящая, с ресницами, лежащими на щеках. Она листала их снова и снова, и каждый раз ее сердце сжималось от странной смеси нежности и... тревоги. Вдруг телефон завибрировал. Новое сообщение в рабочем чате от Даниила. Он скинул фото с сегодняшнего незапланированного совещания с отделом маркетинга. На снимке — уставшие, но довольные лица сотрудников, стол, заваленный бумагами и кофейными чашками. И на переднем плане — Женя. Вернее, ее спина. Она стояла у маркерной доски, что-то объясняя, жестикулируя. Рядом с ней, склонив голову набок и внимательно слушая, стоял Артем, один из ведущих маркетологов, молодой, амбициозный и, что уж греха таить, очень симпатичный парень. Он смотрел на Женю не как на коллегу, а с явным интересом. Подпись Даниила: «Героически держали фронт без тебя. Медведева просто огонь — все цифры, все контракты в голове. Артем вообще от нее без ума, весь вечер как приклеенный :D ». Этери застыла, уставившись на экран. Ее пальцы непроизвольно сжали телефон так, что хрустнуло стекло защитного покрытия. «Артем вообще от нее без ума». Эти слова, невинные, шутливые, вонзились в нее, как отравленная стрела. Она знала Артема. Талантливый, перспективный, с прекрасными манерами. И он «без ума» от Жени. Почему эта мысль вызвала в ней такой внезапный, яростный протест? Почему ее взгляд прилип к этому фото, к тому, как близко он стоит, к выражению его лица? Разум пытался успокоить: это просто рабочие отношения. Женя красива, умна, обаятельна — естественно, что мужчины обращают на нее внимание. Она свободна. У нее может быть своя жизнь, свои увлечения, свои... поклонники. Но рациональные доводы разбивались о внезапно нахлынувшую волну чистой, неконтролируемой ревности. Это было дикое, первобытное чувство, которое она в себе не узнавала. Она никогда никому не завидовала. Не ревновала. В ее мире не было места таким слабостям. А теперь... Она представила, как Женя смеется в ответ на шутку Артема. Как они могут пойти вместе выпить кофе после работы. Как его восхищенный взгляд скользит по ее лицу. И в ее воображении эта картина вызывала почти физическую боль. – Что со мной? — прошептала она в тишину гостиной. Это же абсурд. Женя — ее сотрудница. Ее... друг? Больше, чем сотрудница, после этих двух дней. Но все же... Этери не имела на нее никаких прав. Никаких. Она отправила Дане короткое, сухое сообщение: «Отлично. Завтра все отчеты на стол». И выключила телефон. Но образ с фото не выходил из головы. Артем. Молодой, красивый, без груза прошлого, без двух детей, без империи, которую нужно удерживать на плаву. Он мог предложить Жене простую, легкую, нормальную жизнь. Ту, которую, возможно, Женя и заслуживала. А что могла предложить она, Этери? Вечную занятость. Сложности. Обязательства. И... что? Смутные, невысказанные чувства, которые даже она сама не могла четко определить. Она подошла к окну, к своему привычному месту для размышлений. Москва сияла внизу, холодная и величественная. Но сегодня ее владения казались пустыми и ненужными. Все, о чем она могла думать, — это улыбка Жени и то, как на эту улыбку смотрел другой мужчина. Ревность. Глупая, унизительная, жгучая ревность. Она грызла ее изнутри, отравляя облегчение от выздоровления дочери и теплую благодарность к Жене. – Нет, — сказала она себе вслух, и голос прозвучал резко в тишине. — Это неприемлемо. Я не могу себе этого позволить. Она была Этери Тутберидзе. Она не позволяла эмоциям управлять собой. Она должна была взять это под контроль. Завтра. Завтра она снова увидит Женю на работе. И она будет холодной, собранной, профессиональной. Как и положено начальнику. Она должна отодвинуть эти абсурдные чувства, похоронить их под грудой дел и корпоративных правил. Но даже мысленно произнося эту суровую решимость, она смотрела на свое отражение в темном стекле и видела в своих глазах не лед, а тревогу. И страх. Страх не потерять контроль над бизнесом. А страх потерять что-то другое. Что-то хрупкое и теплое, что только-только начало зарождаться в ее ледяной, одинокой вселенной и что теперь, благодаря глупой фотографии, оказалось под угрозой. Ночь обещала быть долгой и беспокойной. А утро должно было принести новое испытание — испытание ее собственной, только что открывшейся, уязвимостью.