Испытание Холодом

Ночь после возвращения домой прошла для Этери в мучительных размышлениях. Она лежала в своей огромной кровати под идеально выглаженным бельем, слушая тихие звуки спящего дома, и чувствовала странную оторванность от собственной жизни. Физически она была здесь, в своей безупречной крепости с панорамными окнами, дорогой мебелью и системой климат-контроля. Но душой оставалась там — в уютной, немного тесноватой гостиной Жени, где пахло яблочным пирогом, книгами и... жизнью. Ее пальцы непроизвольно касались щеки в том месте, где губы Жени оставили мимолетный прощальный поцелуй. Это было так неожиданно. Так естественно. И так... правильно. Никто из ее окружения не позволил бы себе такой фамильярности. А Женя позволила. И Этери не отшатнулась. Наоборот — она застыла, затаив дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Вероника во сне перевернулась и что-то пробормотала: – Тетя Женя... не уходи... Этери повернулась на бок, глядя в темноту детской через приоткрытую дверь. Ее дочь, даже во сне, тосковала по той женщине, которая за два дня сумела стать ей ближе, чем некоторые родственники за годы. – Все уже изменилось, — прошептала Этери в темноту. — И назад пути нет. Она встала, накинула шелковый халат и бесшумно прошла в кабинет. Включив настольную лампу, она уставилась на аккуратные стопки документов, ждущих ее подписи. Но вместо цифр и графиков перед глазами вставали другие картины: как Женя, смеясь, вытирала компот с подбородка Вероники; как она, нахмурив брови, читала инструкцию к лекарству, прищуриваясь без очков; как спала в кресле, свернувшись калачиком, с раскрытой книгой на коленях. И то фото на телефоне... Этери взяла смартфон. Разблокировала. Экран осветился теплым светом — они с Вероникой, спящие под одним пледом. Женя сделала этот снимок утром, перед тем как пойти готовить завтрак. – На память, — сказала она тогда, и в ее глазах светилась такая нежность, что у Этери перехватило дыхание. — Чтобы помнили, как сладко вы спали. Как сладко вы спали. Да, она спала. По-настоящему, глубоко, не просыпаясь от каждого шороха, впервые за много месяцев. И не потому что была измотана — усталость была ее постоянным спутником. А потому что чувствовала: они в безопасности. За ними присматривает кто-то надежный. Кто-то, кому можно доверить самое ценное. Этери провела пальцем по экрану, как будто могла ощутить шершавость того пледа, тепло спящей дочери рядом, тихий гул холодильника из кухни. Потом она открыла галерею и нашла другое фото — сделанное ею самой украдкой. Женя стояла у окна на кухне, помешивая что-то в кастрюльке. Первые лучи утреннего солнца падали на ее профиль, подсвечивая рыжеватые искорки в темных волосах. Она была без макияжа, в том самом растянутом свитере, и выглядела... как дома. Так естественно, как будто всегда здесь жила и каждое утро готовила завтрак для тех, кого любит. Это фото Этери не посмела бы показать никому. Оно было слишком личным. Слишком... интимным. Она положила телефон и подошла к окну. Ночной город лежал внизу, сверкающий миллионами холодных огней. А она стояла здесь, на вершине своей стеклянной башни, и чувствовала себя невероятно одинокой. Одинокой в окружении роскоши, которую сама же и создала. Одинокой с двумя спящими дочерями за стенами. Одинокой с целой империей у ног. И в этой давящей тишине к ней пришло осознание, от которого сердце сначала замерло, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать: она хочет, чтобы Женя была здесь. Не как ассистент. Не как временная няня. А просто... как Женя. Та, с кем можно молча пить чай в пять утра, когда весь город еще спит. Та, чей смех греет лучше любого камина. Та, чье присутствие наполняет пустоту, о существовании которой Этери даже боялась себе признаться. Это было страшно. Страшнее любых дедлайнов, срывов поставок, провальных коллекций. Потому что дело было не во внешней угрозе, а во внутренней уязвимости. В том, что она, Этери Тутберидзе, Снежная Королева российского фэшена, оказалась не такой уж ледяной и неуязвимой. – Мама? Тихий голос заставил ее вздрогнуть. В дверях кабинета стояла Диана — в пижаме, с растрепанными после сна волосами, с лицом, на котором читалась недетская усталость от постоянного напряжения перед экзаменами. – Чего ты не спишь, Диша? — Этери постаралась сделать голос мягким, но он прозвучал хрипло от эмоций. – Не могу. Думаю об экзаменах. И... о тебе. Диана вошла, прикрыв за собой дверь. – Ты все еще переживаешь из-за Ники? Она же уже почти здорова. Этери вздохнула. Не врать же собственной дочери. – Отчасти. Но не только. Я... думаю о последних двух днях. О том, как все было. Диана села в кресло для посетителей, поджав под себя ноги. – А как было? Я видела, ты вернулась... другой. Более спокойной. Или грустной? Не могу понять. – И спокойной, и грустной одновременно, — честно призналась Этери, садясь в свое кресло. — Потому что там, у Жени... было просто. Не было этой вечной гонки, этого давления быть идеальной. Мы просто... были. Я, Ника и она. И это было... хорошо. Диана внимательно смотрела на мать, не перебивая. – Я всегда думала, что сила — в независимости. В том, чтобы ни от кого не зависеть. А там... я зависела. От Жени. От ее помощи, ее поддержки. И это не было слабостью. Это было... облегчением. – Ты доверяешь ей, — констатировала Диана. — По-настоящему. Не как сотруднику, а как человеку. – Да, — выдохнула Этери. И после паузы добавила то, что не решалась признаться даже себе: — И мне страшно. – Чего? Что она подведет? – Нет. Что... я начну нуждаться в этом доверии. В ее... присутствии. Что оно станет необходимостью, без которой я уже не смогу. Диана обдумала слова. – Мама, а ты к ней... как? Только как к ассистентке? Или... Вопрос повис в воздухе, острый и прямой. Этери почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она отвернулась к окну, чтобы скрыть смятение. – Она... стала близким человеком. Для Ники. И... для меня тоже, наверное. – А она? Как она к тебе? — Диана смотрела на мать без осуждения, только с любопытством и легкой тревогой. Этери вспомнила взгляд Жени — тот, полный неподдельного восхищения и чего-то еще, более глубокого, что она всегда боялась распознать. Вспомнила легкую дрожь в ее руке, когда та поправляла ей плед. Вспомнила тот прощальный поцелуй в щеку — легкий, почти невесомый, но оставивший на коже жгучий след. – Я не знаю, — честно ответила она. — Думаю... я боюсь это узнать. Потому что если это окажется правдой, если между ними действительно пробежала та самая искра, то все рухнет. Их рабочие отношения, хрупкое равновесие в ее семье, ее собственная защищенность. Любовь — это всегда риск. А она разучилась рисковать всем, кроме денег и репутации. Они помолчали. Потом Диана сказала очень тихо, почти шепотом: – Мама, ты заслуживаешь быть счастливой. Не только как успешный бизнесмен. И не только как наша мать. А просто как женщина. Этери не ответила. Она лишь кивнула, чувствуя ком в горле. Потом встала, подошла к дочери и прикоснулась к ее волосам — не как мать к ребенку, а как равная к равной. «Спасибо, Диша. Иди спать. Завтра важный день». Когда Диана ушла, Этери осталась стоять у окна. До рассвета оставалось несколько часов. Город начинал просыпаться — где-то вдалеке замигали огни первых фур, развозящих товары по магазинам. – Все уже изменилось, — прошептала она в стекло, запотевшее от ее дыхания. — Осталось только признать это. Но признание требовало смелости. А смелости, когда дело касалось ее собственного сердца, у Этери всегда не хватало. Утро началось с того, что Вероника ворвалась в спальню к матери в семь утра — бодрая, сияющая и невероятно голодная. – Мама! Я совсем-совсем здорова! Смотри! — она прыгала на огромной кровати, демонстрируя полное отсутствие симптомов. Этери, с трудом открывая глаза после короткой, тревожной ночи, не могла не улыбнуться. Ее малышка была снова с ней. Здоровая. Счастливая. – Тихо, героиня, — притянула она дочь к себе, обнимая и вдыхая детский запах шампуня. — Я вижу, вижу. Ну как ты себя чувствуешь? – Отлично! Можно пастилу? И можно позвонить тете Жене? Я хочу ей сказать, что я молодец! И снова этот знакомый укол под сердцем. Тонкий, но болезненный. – Позвоним позже, солнышко. Сейчас еще рано, тетя Женя, наверное, спит. – Она никогда не спит долго! — уверенно заявила Вероника. — Она говорила, что у нее внутренние часы, как у солдата! Просыпается в шесть, делает зарядку и варит кофе! Этери замерла. Сколько же еще таких маленьких откровений, таких интимных деталей о Жене, хранит ее дочь? Они успели стать за два дня такими близкими, что это пугало. За завтраком Вероника не умолкала: – А помнишь, мама, как тетя Женя делала нам кашу с секретным ингредиентом? – А помнишь, как мы смотрели мультики тихонько, а она работала на компьютере? – А помнишь, как она рассказывала сказку про принцессу, которая не боялась драконов? Каждое «помнишь» было как маленький нож. Этери кивала, улыбалась, но внутри все сжималось. Она ревновала. Дико, по-детски, несправедливо. Ревновала к тем моментам, которых не было с ней. К той близости, которая возникла между Женей и ее дочерью в ее отсутствие. Диана, наблюдая за этим со стороны, ловила взгляд матери и понимающе приподнимала бровь. Она видела. Видела эту внутреннюю борьбу. После завтрака Этери ушла готовиться. Душ, макияж, укладка. Она стояла перед зеркалом в своей просторной гардеробной и смотрела на отражение. Строгое, выверенное до миллиметра лицо. Безупречный макияж, скрывающий следы бессонной ночи. Идеально уложенные светлые волосы. Костюм от самого строгого и дорогого своего дизайнера — темно-синий, почти черный, с тончайшей белой отделкой по краям. Она снова стала Снежной Королевой. Но сегодня этот образ казался ей не просто маской, а настоящими доспехами — тяжелыми, неудобными, мешающими дышать. Вероника, увидев ее полностью одетой, притихла. – Мама, ты... как на картинке в журнале. – Это рабочая одежда, солнышко, — объяснила Этери, но в голосе прозвучала неподдельная грусть. Даже собственная дочь чувствовала эту дистанцию, которую создавал ее образ. – А тетя Женя тоже будет как на картинке? – У тети Жени свой стиль. И он ей очень идет, — сказала Этери, и в словах этих было больше нежности и гордости, чем она предполагала. На пути в офис Вероника не умолкала ни на секунду. Она строила планы: пока мама будет работать, она будет помогать тете Жене, потом они вместе порисуют, потом... – Ника, тетя Женя тоже будет работать, — мягко напомнила Этери. — У нее много своих дел. – Но она всегда найдет для меня минутку! — уверенно заявила девочка. — Она же обещала! Обещала. Да, Женя, кажется, всегда держала слово. В больших делах и в малых. И это качество было редким, почти исчезающим в мире, где Этери привыкла к пустым обещаниям и красивым словам, за которыми ничего не стояло. Когда машина подъехала к зданию «Ice», Этери почувствовала, как сердце забилось чаще. Женя уже здесь. Она приходит раньше всех. Сейчас она сидит за своим столом, проверяет почту, готовит кофе, раскладывает документы. И она ждет их. Ждет Веронику. И... ждет ли она ее, Этери? Не как начальницу. А просто как... Этери? Этери глубоко вдохнула, собираясь с силами. Она должна была войти туда не как женщина, которая провела два дня в доме своей ассистентки, а как владелица империи. Она должна была восстановить границы. Вернуть все на круги своя. Но когда она взяла за руку Веронику и вошла в знакомый, сверкающий хромом и мрамором холл, ее план начал рушиться с первых же секунд. Женя действительно была уже на месте. Она сидела за своим столом в открытом пространстве перед кабинетом Этери, склонившись над ноутбуком. На ней был не строгий костюм, а элегантное платье-футляр нежно-голубого цвета с коротким жакетом. Волосы были собраны в низкий, слегка небрежный пучок, из которого выбивались темные завитки. На ушах сверкали маленькие серебряные серьги в виде крыльев. Услышав шаги, Женя подняла голову. И Этери увидела то, от чего у нее перехватило дыхание. На лице Жени расцвела такая искренняя, теплая, лучезарная улыбка, что казалось, в серое осеннее утро вдруг ворвался солнечный луч. И эта улыбка была направлена не только на Веронику, которая уже рванулась вперед с криком: – Тетя Женя! Я выздоровела! – , но и на нее, Этери. На долю секунды их взгляды встретились, и в глазах Жени Этери прочитала то, что не осмеливалась прочитать раньше: радость от встречи. Волнение. И... нежность. Ту самую нежность, которая за два дня стала для нее и утешением, и мукой. – Вероника! Здравствуй, моя храбрая девочка! — Женя встала, чтобы встретить ребенка, обняла ее, подняла на руки заставив Этери инстинктивно шагнуть вперед, но Женя держала девочку уверенно, потом взглянула на Этери. — Доброе утро, Этери Георгиевна. Как вы? – Доброе утро, Евгения. Спасибо, хорошо, — Этери кивнула, стараясь сохранить профессиональную дистанцию в голосе. Но это было сложно, потому что Женя выглядела... невероятно. И от этого вида у Этери подкашивались ноги. — А вы? Выспались? – Как сурок, — улыбнулась Женя, но легкие тени под глазами выдавали обратное. — Соскучилась по работе. И по... Она запнулась, не решаясь закончить фразу при других сотрудниках, которые уже начали подтягиваться в офис. – По нам! По нам она соскучилась! — весело закончила Вероника, хватая Женю за руку. — Пойдем, я хочу показать тебе новый рисунок! Я нарисовала нас всех — меня, тебя, маму и Дишу! И еще Огонька! Женя позволила увести себя в кабинет Этери, бросив на ходу: – Я подготовила отчеты по вчерашним встречам, они у вас на столе. И согласовала время с японцами на следующую неделю — они могут в среду, в десять утра. Этери последовала за ними. В кабинете Вероника уже раскладывала на низком столике свои художественные принадлежности. Женя помогла ей организовать пространство, поправила подушку под спиной — все те же заботливые, уверенные движения, к которым Этери уже успела привыкнуть. – Я... я выйду, займусь своими делами, — сказала Женя, направляясь к двери. — Если что, я рядом. – Оставайтесь, — неожиданно для себя сказала Этери. — На... на первую планерку. Вероника может посидеть тут, с раскрасками. Если она не будет против. Последняя фраза была добавлена для протокола, но оба знали — Вероника была бы счастлива провести утро с «тетей Женей». Женя удивленно подняла брови, но кивнула. – Конечно. Я как раз хотела протоколировать. Планерка с руководителями отделов началась в десять. Этери заняла свое место во главе огромного стола из черного дерева, Женя — сбоку, с блокнотом и планшетом для протокола. Обычная рутина. Но сегодня все было иначе. Этери ловила себя на том, что не может сосредоточиться на словах финансового директора, который докладывал о квартальных показателях. Ее взгляд то и дело возвращался к Жене. К тому, как та сосредоточенно конспектирует, как время от времени поднимает глаза, чтобы уточнить деталь. К тому, как свет из панорамного окна падает на ее профиль, подчеркивая чистую линию скулы, длинные ресницы, легкий румянец на щеках. И она видела, как на Женю смотрят другие. Даниил, сидящий по правую руку от нее, — с одобрением и легкой, почти незаметной усмешкой в уголках губ. Глава маркетинга, молодой амбициозный Александр Волков — с нескрываемым интересом. И другие мужчины в зале — их взгляды скользили по фигуре Жени, задерживались на ее лице, на руках, перебирающих страницы блокнота. Обычный, мужской интерес к красивой, умной и явно компетентной женщине. И внезапно Этери почувствовала нечто, от чего похолодели кончики пальцев и в горле встал ком. Горячую, кислотную волну ревности. Не той ревности, которую она испытывала к привязанности Вероники. А другой — примитивной, животной ревности женщины, которая видит, как на объект ее... ее внимания смотрят другие мужчины. Как они оценивают. Как интересуются. Женя что-то сказала, уточняя детали по логистике новой коллекции «Зимняя сага». Ее голос был ровным, профессиональным, но в нем звучала та самая уверенность, которая появляется у людей, знающих свое дело. Александр Волков улыбнулся ей в ответ, что-то парировал, и между ними завязался короткий, деловой, но оживленный диалог о сроках рекламной кампании. Этери сжала дорогую ручку Montblanc так, что та треснула. Чернила запачкали ей пальцы и белоснежный блокнот. Она этого даже не заметила. – Этери, ты нас слышишь? — голос Даниила, мягкий, но настойчивый, вывел ее из оцепенения. – Что? Да, конечно, — она резко кивнула, отводя взгляд от Жени и Александра. — Продолжайте, Михаил Юрьевич. Но продолжать было сложно. В голове гудело, как в улье. Она видела, как Александр наклоняется к Жене через стол, чтобы показать что-то в своем планшете. Видела, как их пальцы почти соприкасаются при передаче устройства. Видела улыбку на лице Жени — вежливую, профессиональную, но все же улыбку. И улыбку Александра — заинтересованную, явно выходящую за рамки делового общения. И эта картина вызвала в ней такую ярость, такую неконтролируемую волну чувств, что она едва сдержалась, чтобы не прервать совещание. Ей хотелось встать, подойти, встать между ними. Заявить права. Сказать что-то вроде: «Она моя». Это было бы смешно. Непрофессионально. Безумно. Но разум уже не работал. Работали только эмоции — дикие, необузданные, которые она так тщательно подавляла годами. Эмоции, которые две ночи в Жениной квартире высвободили из ледяного плена. Совещание наконец закончилось. Этери первой вышла из переговорной, не глядя ни на кого. Она прошла в свой кабинет, закрыла дверь и прислонилась к ней, закрыв глаза. Дышать было трудно. Сердце колотилось с такой силой, что она боялась, его стук услышат за дверью. Вероника, сидевшая на диване и увлеченно дорисовывающая какого-то фантастического зверя, подняла голову. – Мама, ты заболела? Ты вся красная и дышишь как дракон. – Нет, солнышко, просто... жарко, — соврала Этери, снимая пиджак и расстегивая верхнюю пуговицу блузки. — Продолжай рисовать. Она подошла к столу, села в кресло, уставилась в окно на серое небо. Что с ней происходит? Это же просто рабочая ситуация. Женя общалась с коллегой. Обсуждали деловые вопросы. Ничего предосудительного. Так почему же ее реакция была такой... иррациональной? Почему вид улыбающегося Александра вызвал в ней желание швырнуть в него тяжелую пепельницу? Потому что это не был просто коллега. Это был привлекательный, успешный, холостой мужчина, явно заинтересованный в Жене. И Женя... Женя улыбалась ему. Не так, как улыбалась ей, Этери. По-другому. Более сдержанно, профессионально. Но все же улыбалась. И разрешила ему приблизиться. Допустила этот легкий флирт, который всегда витает в воздухе между привлекательными людьми противоположного пола. Дверь в кабинет открылась. Вошла Женя с папкой документов. – Этери Георгиевна, вот согласованный график с японцами. И... что-то случилось? Вы выглядите неважно. Может, вам отдохнуть? Этери медленно повернула к ней голову. – Со мной все в порядке. Просто устала. Спасибо за заботу. Женя подошла ближе, положила папку на стол. Ее лицо выражало искреннее беспокойство. – Вы уверены? Может, вам чаю? Или я могу взять все текущие вопросы на себя, вы могли бы... – Я сказала, не надо, — резче, чем нужно, оборвала ее Этери. — Я справлюсь. Женя отступила на шаг, удивленная таким тоном. – Я... поняла. Тогда я пойду, дозвонюсь до фабрики в Италии, уточню насчет партии тканей . – Женя, — Этери вдруг окликнула ее, уже без отчества, и сама удивилась этому. — Этот... Александр Волков. Он вам... не докучает? Не слишком навязчив? Вопрос прозвучал нелепо, почти по-детски ревниво. Женя снова удивилась, затем ее взгляд стал внимательным, изучающим. – Александр? Нет, конечно. Мы просто коллеги. Он профессионал. Почему вы спрашиваете? – Я видела, как он к вам... наклонялся. Как смотрел, — сказала Этери, и тут же пожалела об этих словах. Но остановиться было невозможно. Чувства, вырвавшиеся наружу, уже не хотели прятаться обратно. На лице Жени появилось понимание. И что-то еще — легкая, едва уловимая тень улыбки в уголках губ. Но в глазах была серьезность. – Этери... вы что, ревнуете? Прямой вопрос повис в воздухе, тяжелый и неотвратимый. Этери замерла. Она могла бы отшутиться, сказать что-то резкое, восстановить дистанцию. Но не смогла. Не захотела. Потому что это была правда. Она ревновала. Дико, некрасиво, неконтролируемо. – Это... непрофессионально с моей стороны, — с трудом выдавила она, опуская глаза. — Простите. Женя сделала шаг вперед. Теперь она стояла совсем близко, у края стола. Так близко, что Этери чувствовала легкий, свежий аромат ее духов — нотки бергамота, сандала и чего-то цветочного, может, фрезии. – А если бы это было не непрофессионально? Если бы это было... лично? Этери подняла на нее глаза. Взгляд Жени был серьезным, прямым, без игры. В нем не было насмешки, только правда. И ожидание. И... надежда? – Я... не знаю, что бы это значило, — честно призналась Этери, и голос ее дрогнул. — Я не умею... Я не позволяю себе... – Позвольте, — тихо, но очень четко сказала Женя. — Хотя бы попробуйте. Для начала... просто позвольте себе чувствовать. Без ярлыков. Без должностей. Без этих... — она сделала легкий жест рукой, указывая на безупречный костюм Этери, — доспехов. Просто... как женщина. Которая может что-то чувствовать к другой женщине. Они смотрели друг на друга через стол. В кабинете было тихо, только Вероника напевала себе под нос, раскрашивая крылья своему фантастическому зверю. А между двумя взрослыми женщинами протянулась невидимая нить напряжения, сотканная из невысказанных слов, украдкой брошенных взглядов, двух ночей, проведенных под одной крышей, ухода за больным ребенком, утренних чаепитий в тишине и той ревности, что обожгла Этери несколько минут назад. И Этери поняла, что уже не может отступить. Не может вернуться к прежним, безопасным, стерильным отношениям «начальник-подчиненный». Потому что безопасность эта была иллюзией. Потому что ее чувства, какими бы сложными, пугающими и новыми они ни были, уже вырвались наружу. И запихнуть их обратно в ледяную клетку было невозможно. – Это... опасно, — прошептала она, и в этом шепоте была вся ее уязвимость, весь страх. — Для работы. Для репутации. Для... для всех. Для Ники. Для Дианы. – А жизнь без риска — это не жизнь, — так же тихо ответила Женя