Мы будем неразлучимы

Движения плавные, неспешные — голова покачивается в такт музыке, совсем тихо и неразборчиво шипящей наружу из наушников, ведет за собой линии шеи и покатые плечи. В широком вырезе белой майки ключицы просвечивают рельефом, кожа там совсем тонкая и синюшно-бледная. Темные пряди рваным каскадом спадают на глаза, прикрытые, с бегающими под ними зрачками. Губы бескровные, слегка покусаны до небольших подживших ранок, бесшумно выводят слова в такт. Дима расслаблен и мягок, ноутбук в его руках бросает блики сменяющегося видеоряда на лицо. Сережа осознанно заглядывается: прикрывшись ресницами, украдкой скользит и подмечает детали, не в состоянии оторваться. Ловит отголоски навязчивых мыслей — что-то теплое и удушающее. От живота до горла поднимается тревожный комок липкой заинтересованности, быстро бьет в мозг, расходясь по синаптическим контактам неоформившимся до конца стыдом. Он нервно утыкается в свой телефон, пытаясь развеять образ в голове. Тупит в экран секунд пятнадцать, по кругу гоняя какой-то рилс без звука.. и возвращается к тому, с чего начал — тайное подглядывание, слишком неправильное и вызывающее шторм в районе груди. Но внезапно, сфокусировавшись, ловит ответный взгляд, дергается и теряется в легком смятении, будучи пойманным. — Что-то хотел? — Дима ставит видео на паузу, вытаскивает наушник и с вопросом смотрит на нервного Сережу, изваянием застывшего в кровати. — Не, просто хуйню какую-то увидел, задумался, — быстро собирая себя, врет тот твердым и уверенным голосом, с тяжелым вздохом кидает телефон рядом. — Чет бесит все, блядь, мозг кипит. Рывком встает, мельтешит по комнате, бесцельно трогая безликие вещи отельного номера. Подходит к Диме, будто со снисходительным пониманием за ним наблюдающему, смотрит через его плечо на экран ноутбука, фыркает и поспешно удаляется. — Я курить, — хлопая дверью балкона, оказывается отделен от друга стеклом и бетоном. Чиркает зажигалкой, затягивается. С дымом выдыхает напряжение, которому так и не смог найти объяснений. Точнее смог, но признаваться себе в этом тяжело. «Это» началось внезапно. Ему не особо легко удается сближаться с людьми, да и не очень-то хочется в большинстве случаев. Тут же — коннект, эмоции, душевное единение. Он много видел постов в сети, что они гребаные творческие соулмейты. И сам искренне так считал. Лучшие друзья. Нет, братья. Случайное стечение обстоятельств, которое свело их вместе. С Димой было как со своим подсознанием — ловить общее настроение, продолжать фразы друг друга, делать музыку, в конце концов, качественно скомпилированную из их общих мыслей. На публике забавно крыть всех хуями, ненавидеть чужих, выглядя при этом надменно и дорого. Сначала они, а потом все остальные. Контркультурщики, несущие трушную историю в рэп-индустрию родной страны. Наедине же друг с другом оставались бешенный восторг от популярности, до которой дорвались, и сыгравшей маркетинг-стратегии, купленные «на зависнуть» качественные стафф и алкоголь — теперь были деньги, а также человеческие теплота и нежность, слегка сглаженная, конечно, с подъебами и угаром, такая, какая возможна в мужской дружбе. При этом всем Дима был очень.. чересчур тактильным. Не боялся обнимать, бодать плечо лбом в поддержке, брать за руки, крепко сжимая и ободряюще улыбаясь. Сережа не сразу привык. Первое время было странно и неловко, «излишне феминно». Выросший в консервативной атмосфере Дальнего Востока, до осознанного возраста он видел такие проявления заботы только у девчонок. Пацанами же они били друг друга в плечи, объятия были скорее болезненным захватом, обязательно с затрещиной по голове. Со временем, конечно, раскрепостился, стал дарить крепкие удушающие в ответ, прижимаясь ближе. Иногда брал инициативу в свои руки, сжимая худощавое тело друга до хриплого смеха с растянутым: «Сережа-а, задушишь». Это было тепло, а еще давало силы. Возможно, если бы такие проявления расположения к человеку с самого детства были в порядке вещей у окружавших его мужчин, собственная контактность с посторонними сформировалась более развитой. Несколько же лет свободной европейской жизни расслабили его в другом вопросе, научили толерантности и принятию — все люди разные и все имеет право на жизнь. Нет, не так. В некоторых убеждениях он был максимально такой же, как большая часть мужчин. Правильный. Толерантный, но не к себе. От того и гадко?.. Или боязно. Как он помнил, тогда был банальный размеренный вечер, когда они валялись вместе, смотрели тупую комедию нулевых и хохотали, как ненормальные. В моменте Дима завалился головой к нему на грудь, утыкаясь носом под кадык и пытаясь загасить смех, руками постукивая по Сереже в приступе. Тот зафырчал в растрепанные волосы, которые лезли в рот, приобнимая Ицкова за плечи, подтягивая, чтобы успокоился и лег нормально. Одна рука Димы так и осталась на животе, он умиротворенно тупил в экран, смаргивая смешливые слезы. Сережа ощущал приятную тяжесть правой стороной, было уютно. Правильно. Минуты растянулись, тело рядом грело. Бессознательно захотелось наклониться и потереться щекой о темную макушку, пройтись губами. Он повел плечом, почти совершая порыв не до конца оформившейся мысли... Внезапно на этом желании и замирая, испуганно уставившись прямо в висящую на стене плазму. Дима дышал размеренно, давно угомонившись. Но быстро почувствовал, как окаменели мышцы под щекой и судорожно выдохнул Сережа. Поднял голову, вопросительно всматриваясь в побледневшее лицо. — Чувак, слезь с меня, ты тяжелый. Ту мач уже, — выдохнул нервно Дмитриев, сдвигая Диму с себя и немного смущенно отползая на соседнюю подушку. — А, да, сорри, я чет не подумал, — не особо понимая такую резку смену положений, ответил Ицков. Отполз на свое место, почесав затылок, немного скомкано спросил. — Ты че, все норм? — Да-да, все окей, я просто... О, смотри, — переводя тему и тыкая в экран, сориентировался Сережа. Дима отвлекся, с интересом залипая в разыгравшуюся на телеке сцену. Младший же внутренне замер, пытаясь понять и прощупать, что это только что было. Друзья шутят, обнимаются, иногда дурачатся и в забаве дерутся. Друзья не думают о том, как поцеловать другого, пусть даже в волосы. «Какая-то муть, просто эмоции взыграли», — не найдя в голове никакого ответа, решил Сережа. И вечер потек также расслаблено, больше порывов как-то неправильно проявить свою привязанность он за собой не заметил. Но окончательно забить не вышло. Непонятно, что стало спусковым крючком, но с того дня «муть» стала приходить в его голову чаще и чаще. И, если честно, внутреннее напряжение от этого зрело все сильнее. Дима был, наверное, красивым. Конечно же по меркам того, как его могли оценивать девушки. Ладно, мужчины тоже, но не вкладывая в это двойных смыслов. Симпатичный парень, с правильными чертами лица, немного нежными для классического маскулинного образа, но не лишенными отточенности. Стройное подтянутое тело, субтильное, конечно, но в купе с высоким ростом — то, что нужно, чтобы взять звание «привлекательный». Сережу, как и любого гетеросексуального мужчину, влекли женские формы — плавные линии грудей и бедер, округлых и пышных, которые хотелось трогать, прижимать к себе, расчерчивать мазками губ. Сережа больше наблюдал за Димой и не ловил в себе аналогичного яростного отклика впиться пальцами в определенные участки его тела — у того они были угловатыми, где-то резкими. «Мужскими», — думал Дмитриев. Но потом Сережа смотрел на его задумчивое лицо, на то, как Дима морщил нос при записи и прослушивании треков, на разгорающийся блеск в светлых глазах, когда тот придумывал новую фичу и принимался ее воплощать. Смотрел на довольную физиономию, слушал восторженный трепет и саму музыку, — «Ну-ка, зацени» — родившуюся из ничего, — только комок чувств и творческого порыва. И ощущал тепло, желание уйти в единение с несущимся диминым сознанием. Это было и раньше, но сейчас начинало трансформироваться в потребность проникнуть тому в голову и быть одним разумом в такие моменты. Неловкость стала неотъемлемой частью последнего месяца их дружбы. Сережа хотел быть ближе и боялся, постоянно анализируя, как до этого дошло. Первой мыслью было найти девушку, попробовать влюбиться, чтобы дурь выветрилась. Возможно, он путает ощущения, они слишком сдружились, слиплись, как сиамские близнецы, не представляя, как полноценно функционировать друг без друга. Но сразу же пришел инсайт, что одни эмоции не способны подменить другие. Никакая девушка уже не вытравит из него восхищение этим человеком, зудящее стремление залезть под кожу. Слишком разная природа чувств. Сережа пробовал понять, найти точку зарождения, но пришел только к осознанию, что это зрело в нем с самого начала их взаимоотношений. Все это время оно формировалось, ждало, пока в моменте не вылезло в желание близкого контакта — физического в том числе. Платонически они и так были как самая сладкая парочка, за что постоянно ловили шутки со всех сторон. Диму все больше хотелось потрогать, потрепать по голове, почувствовать обращенную к нему улыбку. Форма тела будто сгладилась в его представлении и вот Ицков уже не худощавый, а скорее просто тонкий, да и бедра — мощные, мускулистые, не женские совсем, а просто ничего такие. Ключицы его фигурные, острые, венки на руках выпирающие. Такой, какой нужно. Складный, неожиданно притягательный. Не было порыва грубо овладеть, как когда ты цепляешь фигуристую латину в баре и она душит своими женскими изгибами. По линиям диминого тела внезапно хотелось провести пальцами, погладить, удовлетворяя тактильные ощущения молочной кожей, мягкой, где-то с жестковатым пухом волос. Непривычным. Которого не было у большинства девушек. Пару раз он даже ловил себя на подвисании и несформированной тяжести в районе живота, когда совершенно не стесняющийся Дима переодевался перед ним как обычно, — с какой стати ему робеть? — оголяя все, что можно. Сережа пробовал не палиться, пока это кипело внутри черепной коробки. Разрывался от возможности быть рядом и желания не выдать себя никак. Иногда грубил, срывался, тут же стыдясь и извиняясь, ссылаясь на какие-то пустяковые траблы с головой, только чтобы не видеть обиженного взгляда старшего. И вообще, он все еще не хотел думать о себе в таком ключе. Это было как-то неправильно. Мысли скакали от отрицания до «ну это нормально», «тут даже законом не запрещено». Ему все-таки нравится мужчина? Вот прям в таком смысле. В голове творился сущий беспорядок, что-то не сходилось. Будто кто-то залез в его пацанскую обитель с расставленными по полочкам машинками и раскидал их все к чертовой матери, заставляя нижнюю губу дрожать, а глаза намокнуть. А потом внезапно пришел Дима, перекрашивая стены в розовый и расставляя только что купленных плюшевых мишек и кукол по местам, сгребая старые игрушки с пола в мусорный пакет. Когда Сережа словил себя на таких дебильных сравнениях, то чуть не взвыл. Захотелось приложиться обо что-то твердое, чтобы вся эта муть образов вытекла вместе с мозгами из его разваливающегося на части сознания. Какая глупость. Дима бы скорее сел рядышком, взял за руку и они вместе навели порядок, чтобы всем нравилось. Было ли это в действительности таким неправильным? Чувствовать влечение и симпатию к тому, без кого скучается, дышится не так свободно. Наверное, думает Сережа, не было. Но оставался и другой аспект. Страшно было представить, что на все это сказал бы сам Ицков, узнай хотя бы долю того, что его одолевает. Каким бы тот не был эмпатичным и понимающим... Страх разоблачения, отвержения, растерянного: «Сереж, я тебя очень люблю, но как брата? Мне нравятся девушки, я никогда не думал о тебе в таком ключе». Это бы убило его, разрушило временем выстроенный тандем, отворачивая Диму, в любом случае. Никаких больше совместных засыпаний в одной кровати, никакой расслабленности, тактильности. Ведь это ощущалось бы по-другому в контексте вскрывшихся чувств. Неуместно. Горячий стыд опаляет щеки, несмотря на ночную прохладу улицы, стягивает внутренности в узел. Но с каждым днем все сложнее вести себя, как ни в чем не бывало. Особенно, учитывая, какие неловкости это иногда создает между ними. Избегания прикосновений, отстраненность, дебильные выпады ни о чем. Дмитриев курит и думает-думает-думает, что он больше так не может. Терять страшно, но еще страшнее, если Дима сам догадается, в порыве первичного отвращения и брезгливости сожмет губы, пытаясь оправдаться и ответить так, чтобы не обидеть его, все равно отстраняясь и возводя преграду в их коммуникации. Надо действовать наверняка и напролом. Возможно, это обезоружит и даст капельку чужого понимания. Сигарета кончается и он кидает бычок в банку из-под кофе, где трупиками лежит гора такой же выкуренной табачки. Трет руками лицо, выныривая из тяжелого марева в голове. Оборачивается, смотрит на Диму в комнате, также зависающего в ноуте. Колеблется, но, вцепляясь пальцами в ручку балконной двери, решается и открывает ее, попадая в комнату.