Мы будем неразлучимы

твоё тело — творчество, я его фотографировал

Они решаются неспешно. Ходят вокруг да около, нерешительно касаясь желанной темы. Как подростки, впервые оказавшиеся одни дома, встревоженные сжатым временем, пока родители не вернулись с работы. После чувственного вечера между ними мало что изменилось. Разве что унеслись неловкость и недосказанность, которые сковывали и тревожили последний месяц. Оба стали спокойнее и чуточку счастливее. А еще.. прикосновения сделались интимнее, характернее статусу «мы встречаемся». Сереже, например, особенно нравилось трогать димины плечи, массировать их, перетекая к загривку, и слегка оттягивать корни волос выше в холке. Снимать напряжение с затекших мышц, пока тот расслабленно сидел у него в ногах, откинув голову на колени. Такой умиротворенный и ласковый. Часто младший ловил себя на блуждающих выдумках, какой он открытый в эти моменты, придвигается ближе, чтобы еще понежили. И как хочется его, такого разомлевшего, перетащить к себе на бедра, прижать сильнее, чтобы ни один участочек тела не был не объят им. Пройтись руками, помять, пощупать, упиваясь ответом, когда тот жмурится от удовольствия. Комок эмоций обычно отдавал покалывающим спазмом истомы, распространяя тепло и порочные мысли. Особенно когда сквозь пухлые губы, стоило потянуть волосы чуть резче, вырывался еле различимый стон. Они еще не заходили далеко: наслаждались долгими насыщенными поцелуями, ладонями на телах друг друга. От такого сочетания щемило грудь, сдавливая трепетно бьющееся сердце. Дима же приятно избалован ситуациями, когда они лежали в облипку. Сережа прижимался сзади — горячий, как нагретое под солнцем черное сидение автомобиля, и невесомо мазал губами по его шее, обводя их парную татуировку и посылая мурашки по коже от томного влажного выдоха. Плотно обхватывал поперек груди, а их ноги путались, соединяясь. У него часто мерзли стопы, даже в жару, и было очень комфортно просовывать их Сереже под икры, согревая. В таком положении иногда он чувствовал чужое возбуждение. Честно говоря, на деле — переходить черту было нервно. Понимая, что есть куча способов доставить удовольствие, Дима иногда задумывался, что рано или поздно им захочется преодолеть все возможные барьеры. А еще, зная Сережу, понимал, что первым открыться по-новому придется самому. У того проблемы с принятием в себе иной стороны хоть и сгладились, уступая, но все равно возникали. Бывало, младший грузился во время их слишком намекающих поцелуев, когда димины руки спускались ниже — жмурился и неловко тормозил его, сразу же, будто коря себя, показательно расслабляясь и с еще большей настойчивостью кидаясь в ответ. В такие моменты старший все же снижал напор, гладил успокаивающе, как-то все сходило на нет, несмотря на обоюдное желание и тяжесть в паху. Он был готов поддаться и ступить в новую близость, но не очень понимал, как к этому подойти. С девушками не было таких проблем, не приходилось думать, кто будет вести и что в целом делать. Он смирился и ожидал, что они гармонично придут к этому когда-нибудь. Но Сережа, несмотря на все бодание с самим собой, в очередной раз удивил его, перенимая инициативу и окончательно перестав кидаться из крайности в крайность уже спустя тройку недель. Старая мыльница, взятая на иБэй за смешные 10 баксов, влекла сделать какие-нибудь красивые в своей атмосферной простоте кадры. На штат опустилась аномальная жара после прохлады, несмотря на позднюю осень, и в снятых ими не так давно апартах стало совсем душно, даже с включенными вентиляторами. Дима щеголял в одних шортах, вспревший и замученный. Захотелось запечатлеть его, такого домашнего, в личный архив. Он был слишком притягательный, румяный и со встрепанными волосами, липнущими к шее. Сережа даже замер в моменте — дыхание перехватило. Прокрутилось, насколько тот соблазнительный в своей безмятежности, и что он без всяких преград может сделать с ним, что угодно, во всех опошляющих смыслах. Этот образ плавно перетек от простого желания запечатлеть в потребность обладать. Он очень хотел сломать последнее, что их отделяло. Стать одним целом. Но загоны-загоны-загоны. Кто бы ему сказал, что он мнется перед близостью и никак не решится. В чем-чем, а в этом аспекте Дмитриев чувствовал себя очень уверенно. Когда за спиной опыт и множество девушек — странно, что может быть по-другому. Но это Дима. Дима — парень. Еще он не множество, а, пожалуй, самая главная единица в его жизни. Особенная, ни на кого не похожая. С ним хотелось, чтобы было все самое-самое. Чтобы взаимно, хорошо. Дима маячил перед глазами как самая желанная сладость на свете, вызывая кучу ассоциаций того, как хочется слиться с ним, сделать приятно. Не понятно, что стопило и не давало сделать шаг. Для приличия, он все же щелкнул несколько кадров. Но после очередного — что-то окончательно щелкает и в его голове, ломая барьеры. Сережа, сидя на диване, окликает его, пока тот бредет на кухню. Ицков оборачивается, встряхивая волосами и вопросительно улыбаясь. Мыльница таким и запечатлела его в себе, сохраняя будничную картинку, умильно смотрящего прямо в камеру, слегка шипящего в пикселях. Размытые контуры переходящих татуировок, укрывающих большую часть пресса, след от резинки белья на границы живота и бедер, рваные длинные шорты, скрывающие привлекательные линии ягодиц. Сережа ловит импульс притяжения и откидывает технику на диван, живо подходя к Диме. Вот оно. — Ты чего? — спрашивает тот, удивляюсь такой прыти. С ним как на пороховой бочке — глаз да глаз, иной раз выкинуть может, что угодно. Дмитриев не отвечает — приобнимает за талию, подтягивая ближе, без слов ловит своими губами чужие, но такие родные, затягивая в омут глубокого поцелуя, проходит все стадии от трогательной чувственности до яростной борьбы в доли мгновений. Его руки поднимаются выше, скользят по рельефу ребер, вызывая легкую щекотку и неаккуратный укус от Димы в запале, перемещаются на лопатки, поглаживая и впечатывая в себя. Димино тело слегка влажное от духоты, дрожит от прикосновений, пока горячая кожа мокро соприкасается с его собственной, запуская симпатику и расходясь разрядами разгорающейся похоти. Между ними искрит, когда оба не особо аккуратно падают на разложенный диван. Сережа отрывается от зацелованного рта, смотрит бесконечно долго на чуть прикрытые в вожделении глаза, поддернутые дымкой влечения, румянец на нежных худых щеках, красный, по пошлому зализанный контур губ, которые демонстративно смачивают языком, устанавливая при этом зрительный контакт. Дима красивый. Очень. И Дмитриев как никто другой может оценить его внешность — самую идеальную на свете, сводящую с ума. Пройтись взглядом по дернувшемуся при сглатывании вязкой слюны кадыку, которому очевидно не хватает еще одной общей метки, тяжело вздымающейся грудной клетке с маленькими бусинками розовых сосков, которые хочется попробовать, помучить, чтобы понять, насколько они чувствительные, может быть даже вызвать нетерпеливое хныканье. Ниже — поджавшийся от удовольствия живот с аккуратной впадинкой пупка, которая так и просит скользнуть в нее, уделить внимание. Тазобедренные косточки, обтянутые тонкой белесой кожей, плавно переходят в изгиб бедер, а дальше все внимание сосредотачивается на дорожке отросших темных волосков, уводящих к лобку и ткани шорт, обтягивающих и не скрывающих контур вставшего члена. — Пожалуйста, — прерывая его акт созерцания, просяще шепчут сверху. Сережа сосредотачивается на этой мольбе, пропускает через себя и принимает ее, начиная свое поклонение и, вместе с тем, ритуал слияния. Выпрямляется и стаскивает с себя футболку, ловя восхищенный вдох, чувствует холодные тонкие пальцы, исследующие его бока, мягко сжимающие и гладящие линии многочисленных чернильных росчерков. Одну ладонь мягко тянет выше, едва прикасается губами к ее тыльной стороне, вливая в это действие всю силу своих переживаний. Момент, и они примыкают друг к другу, закрываясь в замочек, больше не сдерживают голоса. Соединяются узами ласковой, но удушающей пылкости, избавляясь под ее влиянием от остатков одежды. Отгораживаются от всего, что существует вокруг, кроме их тесного и плотного единства, сближаются бедрами, туловищем, лицами. Прилаживаются, как созданные вместе детальки конструктора, ловят ритм, наконец выпуская копившееся напряжение, пока синхронно двигаются навстречу, оставляя капли пота и естественной смазки подтеками между телами. Дмитриев чувствует, как взрываются салюты у него в голове — вспышки экстатического восторга от контакта кожи к коже, от вскриков Димы и тут же контрастом еле слышного и трепещущего «Сережа» в секунды разъединения их языков, той самой короткой передышки, которую они с трудом себе позволяют. Пока бедра слипаются и продолжают синхронно тереться, пылая острыми волнами накатывающего безумия. Он околдован мелодией его голоса, пока воплощает свои идеи на жаждущем теле — пленительном и упоенном, в конец разнеженном от кипящей неги. Дима же в редких проблесках сознания подмечает, что зря они оттягивали. Почти не соображает, окутанный Сережей с головы до ног, дарящий ему ответные, лишающие возможности мыслить поцелуи, вдавливающий свои руки в его напряженную спину и каждый раз смакующий чувство удовлетворения, когда внизу очередной толчок доставляет им такое приятное скольжение, особенно когда сам рукой обхватывает их вместе, усиливая трение. Жарко дышит в шею, покусывает судьбоносное «angel», улетая от накатывающей кульминации. Когда терпеть уже нет сил и оба достигают пика, вплавливаясь в друг друга как в последний раз, то замедляются, загнанно дышат и обретают сладостную безмятежность. Ицков слегка хлопает по подрагивающим плечам, потому что Сережа, несмотря на всю романтичность момента, его сейчас придавит. Тот понятливо сползает и ложится рядом. Разгоряченные и насквозь вспотевшие, с липкими засыхающими следами на животах, они поворачивают головы друг к другу, смотрят глаза в глаза и тихо смеются. Дима дарит трогательный чмок младшему в кончик носа, от чего тот фыркает и жмурится в захлестывающей нежности. — Я в душ, — дезориентируя своей прытью, быстро перелезает оторопевшего от такой хитрости Сережу и, хихикая и сверкая оголенными ягодицами, скрывается в другой комнате. Сережа одупляется, приходит в себя. Ловит взглядом забытую камеру, беря ее и просматривая получившиеся ранее снимки. Где-то смазанные. Но отслеживается хорошо получившийся улыбающийся старший. Лыбится сам. Мелькает идея. — Эй, Дим, погоди, — прихватывая мыльницу с собой, подскакивает и срывается в след. Чувствует в груди абсолютное и захватывающее счастье.

это любовь