Могильник

Стужа, 18 сентября 2002 год, 04:32       Душно. Темно. Пахнет сыростью, плесенью и чем-то железным. Лаура долго проворочалась в кровати, прежде чем спуститься сюда. Нечто, ковыряющееся в её груди как червь паразит не дало ей уснуть. Позвоночник чесался изнутри, легкие cдавил невидимый камень, что-то копошилось в ней, будто личинки. Ей здесь не нравилось ещё в детстве и сейчас не нравится совершенно. Есть в этом помещении что-то, что пугает её даже во взрослом возрасте. Кабинет отца всегда был заперт на ключ; если бы он мог, то повесил бы на дверь ещё несколько замков и приставил сторожевую собаку. Он считал эту комнату своим священным местом, никто не смел сделать и шага в его святилище: ни жена, ни дочь, ни кто-либо из прислуги.       И после его смерти Лукина пошла сюда первым делом.       В тот день, третьего апреля 1985 года, беспрерывно лил дождь и небо заволокло черными тучами. Когда отец умер, уже вечерело. Зайдя в комнату, Лукина не рискнула включить свет, оставшись в мраке и полной, звенящей тишине. После смерти отца весь дом не-то молчал, не-то пел. Кабинет был небольшой, почти всё его пространство занимал дорогой дубовый стол на заказ, заваленный бумагами и книгами. Книг, к слову, в этой комнате было бесчисленное количество и все они относились к религии или церкви – иную литературу отец отвергал. Книжные полки неестественно выгибались от веса дорогих и редких экземпляров Библии и Евангелие. Окна были плотно закрыты шторами; Лаура была босая и ощущала под ногами колючую твёрдость ковра. Ей потребовалось немало усилий, чтобы вытащить все, - абсолютно все, - вещи отца и сжечь их на заднем дворе. Единственное, что осталось нетронутым – стол. Изначально Лаура просто не смогла сдвинуть его с места, решив, что разберётся с ним после, но руки так и не дошли. Теперь в этом помещении были голые стены и пол, а стол остался на своём месте. И он был единственным напоминанием об отце.       Лаура провела пальцами по его поверхности, собирая тонкий слой пыли и представляя, как отец сидит на жёстком стуле и читает при жёлтом свете лампы, или молится, или молча смотрит в окно на двор. Она понятия не имела, чем он мог здесь заниматься. В ящиках этого же проклятого стола, который вызывал у неё неконтролируемый приступ истерического смеха, когда-то покоились документы. Сейчас же там скрученные папиросы с марихуаной. Ровно 12, 3 – уже были использованы по назначению. Итого 15. Лаура взяла одну самокрутку, зажала между зубов и подожгла. В легкие проник обжигающе горячий наркотик, скрутив их в трубочку. Женщине пришлось сдержать приступ кашля. Она медленно, самозабвенно курила косяк, уставившись замыленным взглядом в пляшущие тени на стене. И откуда только они взялись, вокруг ведь нет света? Эта мысль пронзает её словно нож, ей становится страшно, некомфортно, не выпуская изо рта косяк, она начинает чесать руки. Будто это ей поможет.       Она тушит сигарету об пепельницу, садится на голый пол, ощущая ягодицами холод. Могильный, не живой холод, как на кладбище. Ещё немного и всё кончится. Лауре не нравится это делать, но выбор разве есть? Есть только цель, которая стоит всей её жизни. Кто если не она?       Одна тень отделяется от стены, приобретает нечёткий контур человеческой фигуры. Не понять, мужчина перед ней или женщина, но определения пола такая мелочь. Длинные, когтистые лапы больно хватают её за плечи, сжимают грудь, бьют по лицу. Лукина терпит, она наблюдает за собственными пытками будто со стороны. Отмечает, что похудела, что её вытянутые ноги длинные и костлявые. Тень гладит её по голове, наклоняется к уху и шепчет. Приходится напрячь слух, чтобы разобрать слова, которые будто пробиваются через стену. Поначалу она слышит только стук собственного сердца: неровный, быстрый, истеричный. Потом слышит слова. Имя и фамилию. Она знает этого ребёнка, если честно, то тут все знают детей своих соседей или коллег. Тень обнажает свои острые как лезвие зубы, хохочет, гогочет, издаёт дьявольские звуки. Лаура начинает смеяться вместе с ней, смеётся до тех пор, пока не начинает кашлять, хватается за живот, чтобы остановить этот поток безумия.       Тень исчезает, комната плывёт, раздаются оглушительные крики, будто кого-то режут. Лаура ложится на холодный пол и выдыхает. Это закончилось. И теперь она знает имя, знает следующую жертву. Ей придётся набраться терпения перед тем, как она сообщит обо всём Цыгану, чтобы тот выполнил свою работу. Она в последний раз окидывает кабинет глазами, стараясь не думать о том дне. О том дне, когда она убила впервые. Когда предала собственную кровь.

***

Стужа, 18 сентября 2002 год, 06:12       Третьякова просыпается без будильника. Внутри засело неприятное чувство, будто ей снился кошмар, но вспомнить его она не может. Ей пришлось несколько минут вспоминать, где она находится и по какой причине. Тяжело вздохнув, она встает с кровати и идёт в ванную - нужно умыться и прийти в себя. Сон, которого Маша так и не может вспомнить, не отпускает её ни после водных процедур, ни после утреннего чая, ни даже во время нанесения лёгкого макияжа. Третьякова будто была в каком-то стеклянном кубе, и сколько бы не колотила кулаками, он не рушиться. Уже одевшись в самую удобную одежду, какую нашла (Инна сказала, что выряжаться в форму не нужно, рабочий день у неё сегодня неофициальный), Третьякова вышла на балкон. Едва взошедшее солнце слабо пробивалось сквозь пелену густого тумана, не пойми откуда взявшегося: сентябрь близится к концу, но погода стояла более чем приятная. Лёгкий ветерок ласкал горящие жаром щеки, Маша вздохнула поглубже, пытаясь засунуть нарастающую тревогу в груди куда-нибудь подальше. Мир вокруг ощущался, как нездоровая картинка воспалённого болезнью разума, и девушка с ужасом подумала, что у неё температура. Но раздался оглушительный и довольно мерзкий звонок, напоминающий крик раненной птицы, и Маше пришлось вернуться в душную и пугающую квартиру, чтобы открыть дверь. На пороге оказалась Инна, бесцеремонно обнявшая девушку. Резво вытащив Третьякову в подъезд, она даже не стала дожидаться, когда та закроет дверь на ключ, уже спускаясь по ступенькам. Маше пришлось её догонять.       —Думала, проспишь, ну знаешь, у нас тут принято просыпаться с первыми петухами, а как у вас в городе — я не знаю, — радостно сообщила Мельникова, на ходу доставая сигарету из пачки и плечом открывая тяжёлую подъездную дверь. Маша закатила глаза, про себя отмечая, что женщина не умеет ни здороваться, ни прощаться по-человечески.       —У нас давно придумали будильники, петухов не содержим, — язвительно ответила девушка, не настроенная на разговор. Маше хотелось подольше побыть в своих мыслях, вспомнить наконец тот чёртов сон, который не дал ей выспаться и просто насладиться свежим воздухом, но Мельникова разговаривала столько, что вокруг неё было нестерпимо душно.       —Ха, ну это понятно, — словно не заметив завуалированного оскорбления, Инна продолжала идти и курить, раздражительно выдыхая никотин в сторону Третьяковой, от чего настроение девушки ухудшилось в разы, —Как спалось на новом месте?       —Нормально, — Третьякова старалась не заострять внимание на выводящем её из себя диалоге, который совершенно не нёс в себе никакой смысловой нагрузки и старалась запомнить расположение её временного места работы.       Милиционерский участок действительно находился неподалёку от квартиры, в которой поселилась Третьякова. Спустя семь минут прогулки, они уже проходили мимо огромной, расписной церкви, которая находилась в центре городка. Храм и вправду был огромен: несколько позолоченных куполов терзали крестами облака, сама она была из белого кирпича, тёмные окна выглядели, как беззубый, опасный рот монстра. Вокруг были уже полу-голые кусты, защищавшие низкий забор. На территории церкви был идеально выстриженный газон, рядом с величественным зданием находилась пристройка, большая похожа на барак для скота. Инна заметила неподдельный интерес Маши к храму, хмыкнула каким-то своим мыслям и поспешила похвастаться своими знаниями о родном городе:       —Это — местная церковь, единственная во всём городе. Была ещё одна, почти на отшибе, рядом лес один и волки воют, да пожар в ней случился лет так десять или двадцать назад, так и стоит погоревшая, все стороной обходят. Любят местные байки про неё рассказывать, мол, мертвый священник там по ночам со свечой ходит и воет от тоски по любимому храму, да неправда это, для детей придумали, чтоб не лезли, — она указала пальцем в сторону пристройки, которую Маша сначала приняла за сарай, — а здесь учатся дети из богатых семей. У нас считается, что в церковной школе знания лучше, да и учителя покрепче, чем в обычной.       —Значит, у вас довольно религиозный город? — спросила Маша, искренне интересуясь этой составляющей забытого поселения. Она в Бога никогда не верила, и родители у неё были крайне нейтральны по отношению к какой угодно религии, дочь крестили только потому, что принято, хотя Третьякова никогда крестик не носила и иконы в спальне не держала. Когда на работе встречаешься с такими зверствами, что кровь в жилах стынет, то вопрос о высших силах отпадает сам собой. Не могут существа божьи детей пятилетних насиловать, девушек в секс-рабстве держать и собственных родителей в родном доме резать.       —Да, отправить ребёнка в церковную школу у нас что-то вроде почёта, приобщить собственную кровь к своей религии это благородно, не всем по карману только. Вот мой Ванька в обычной школе учится, хотя каждое воскресенье мы с ним на утреннюю службу ходим. Он хороший у меня такой, вроде мальчик, а послушный, спокойный, бывает…       И тут Инна пустилась рассказывать все плюсы своего золотого сына, что Маше была крайне неинтересно. Где-то в своей голове Маша отметила, что город не только недружелюбен, но ещё и до одури религиозен. Это могло что-то значить, но Маша пока не знала, что именно, но интуиция подсказывала, что в таких маленьких поселениях всё всегда взаимосвязано. Где преступность, там может быть и фанатизм, верно? По крайней мере, это многозначительно упростило бы Маше задачу.       Спустя примерно десять минут девушки дошли до участка, по пути собрав половину знакомых Мельниковой. Каждый встретившийся считал своим долгом завязать беседу с женщиной о здоровье, погоде, прошедшей службе и, конечно же, каждый не мог удержаться от вопроса, кто же идёт рядом с их знакомой. И Инна всякому без промедления сообщала, что это Маша, которая приехала из Москвы для расследования их проблемы. Никто не разрешал себе произнести страшное словосочетание: пропавшие дети. И ответ у всех был одинаковый: «А, городская, ну будем знакомы», и сколько было в этой фразе пренебрежения! Будто Маша дочка какого-нибудь незамысловатого бедняка, от которой ничего они и не ожидают.       Они наконец зашли в двухэтажное здание: на первом этаже находились дежурный пункт и комнаты задержания, а на втором — офисы и маленькая служебная комната, предназначенная для отдыха. Маша поняла, что её жалобы на свой родной участок были ничтожны, потому что в маленьком здании все буквально сидели друг у друга на головах, - места было крайне мало. Инна провела её на второй этаж, прямиком к кабинету её непосредственного начальника и сбежала с кем-то пить кофе, не удосужившись даже познакомить Третьякову с этой вселяющей ужас Мегерой. Зайдя в душный кабинет, Маша поняла, почему именно эта неприятная кличка закрепилась за начальницей. Женщина была высокой, худой и настолько странного телосложения, что Третьякова застыла в дверях, думая, что её разум вновь с ней играет. Длинные руки, маленькая голова, узкие губы, близко посаженные ярко-зелёные глаза, тонкие длинные брови, изогнутые в вечном недовольстве – это первое, что бросилось девушке в глаза. Маша судорожно пыталась вспомнить вычурное имя начальницы, но оно никак не приходило на ум, поэтому пришлось здороваться до противного стандартно:       —Здравствуйте, я Мария Третьякова, меня прислали из Москвы, чтобы я начала вести расследование, касающееся пропавших детей, —быстро отчеканила Маша, так и оставшись стоять у порога. Женщина медленно подняла на неё глаза и скривила рот, будто Третьякова здесь нежеланный гость.       —Садись, будем знакомиться, — голос у женщины был скрипучий, прокуренный, с трудом воспринимаемый слухом. Девушка присела на стул, и теперь между ней и начальницей было расстояние в несколько сантиметров и разделял их один рабочий стол, заваленный бумагами и канцелярией, — Я — Зосимова Евдокия Герасимовна, твой непосредственный начальник до тех пор, пока ты не сдашься и не уедешь из города, как делали до этого все остальные. Не знаю, как у вас, но я от своих работников требую беспрекословного подчинения и исполнения своих должностных обязанностей. Твой рабочий день начинается в пол девятого утра и заканчивается не позже семи вечера, пять дней в неделю. Помимо расследования, м-м, — женщина замялась, подбирая подходящее слова и Третьякова в очередной раз не поняла, почему нельзя всё называть тем, чем является действительность, — нашей проблемы, ты также будешь обязана дежурить, совершать обходы на территории конкретных районов и писать отчётность каждую неделю о своей деятельности. Тебе всё ясно?       —Да, Евдокия Герасимовна, — сквозь зубы цедит Маша, в внутри душит обида. Она приехала из другого города, чтобы помочь этим людям, которые живут в страхе за собственных детей, но вместо того, чтобы дать Маше разобраться во этой «проблеме», как любит выражаться население, её будут загружать абсолютно бессмысленной работой, которая только будет тормозить её на пути к расследованию. Но будучи девушкой воспитанной и крайне терпеливой, ей остаётся только кивнуть и мысленно смириться с тем, что здесь она чужая и никому не сдавшаяся.       —Отлично, вопросы есть? — вопрос прозвучал таким тоном, будто их разговор окончен.       —Где мне найти документы и заявления, которые касаются пропавших детей?       —Спроси Инну, она отведёт тебя в архив, хотя сегодня ты можешь и не работать, мне всё ещё нужно разобраться с бумагами о твоём переводе, — женщина прошлась по Машиной фигуре взглядом и уткнула нос в документацию, что лежала на столе. На этом Маша решила, что разговор можно считать окончательно завершённым.       Найдя Мельникову в окружении коллег, Третьякову вызвался проводить до архива какой-то мужчина средних лет. В предвкушении начала расследования, девушка даже не обратила внимания на него и не постаралась запомнить его имени, надеясь, что со своими новоиспечёнными коллегами она будет встречаться настолько редко, насколько ей будут позволять обстоятельства. Архив находился под первым этажом, проще говоря, располагался в подвальном помещении, которое, к слову, совершенно не было предназначено для того, чтобы хранить там ценные бумаги. Пахло там плесенью и затхлостью, с потолка где-то в углу монотонно капала ржавая вода, а среди бесконечных однотипных полок, заваленных папками, можно было легко потеряться. Лампочки, свисавшие с потолка, освещали лишь малую часть помещения: подвал находился в раздражающем полумраке. Мужчина указал Маше направление, в котором хранятся незакрытые дела, и оставил её наедине с бумагами. Третьякова глубоко вздохнула и принялась за работу.       С перва ей нужно было отрыть нужные ей заявления и допросы возможных свидетелей, что оказалось довольно тяжёлой задачей. Казалось, что никакой логики в разбросанных друг с другом документах не было совершенно, одновременно в руки девушки попадали уже закрытые дела пятилетней давности, какие-то отчёты и заявления об отпуске ещё из прошлого века, даже был найден контейнер с чьей-то недоеденной гречкой, в которой, видимо, уже зародилась новая жизнь, и эту ошибку человеческой забывчивости и эволюции Маша тронуть не решилась, боясь стать её частью. Спустя час бессмысленного перебирания листов с ненужной ей информацией, Третьякова решила, что застрянет тут до собственной старости, но неожиданно ей в руки попалась страница из газеты. Маша могла бы и её выкинуть в сторону ненужного хлама, куда уже убрала несколько заявлений об отпуске и контейнер с чем-то «живым», пока не прочитала заголовок: «Сгоревшая церковь (поджог или случайность?)» Третьякова поняла, что речь идёт о той самой церкви, про которую сегодня они говорили с Инной и какое-то детское любопытство заставило её сесть на свою ветровку и начать читать. Несколько абзацев были посвящены древней истории строения церкви и её значимость для всего города, было и несколько цитат жителей, которые высказывались о том, насколько дорога была им эта церковь. А дальнейшие строки Машу заинтересовали сильнее:       «…Мы не можем точно сказать, почему церковь сгорела, пожар случился ровно в 3:33 ночи, когда на улицах свидетелей не было. На место трагедии группа пожарных прибыла спустя двадцать минут, когда неравнодушные жители уже своими силами пытались остановить огонь. Но усилия были напрасны: храм сгорел практически полностью и восстановлению более не подлежит. Ко всему прочему, нашему городу придётся смириться с потерей главного пастора церкви: Лукиным Альбертом Васильевичем, который на момент трагедии находился в церкви. Его останки так и не были найдены. Его дочь Лукина Лаура Альбертовна утром того же дня покинула Стужу, не давая комментариев по поводу смерти своего родственника. Мы приносим соболезнования рано осиротевшей Лауре и надеемся, что она в ближайшее время сможет прийти в себя после потери. Символические похороны назначены на 5 мая на местном кладбище…»       «Имена то какие…Лаура, Альберт, и не скажешь, что из глубинки наглухо забытой» — подумала Маша, складывая пожелтевший листок напополам и убирая его себе в карман брюк. Отчего-то ей хотелось сохранить кусочек прошлого; как минимум, это могло помочь ей восстановить хронологический порядок бед, которые уже случались в Стуже.       Перебрав ещё какое-то количество бессмысленных бумаг, наконец, она нашла нужную папку с заявлениями по пропаже детей. Папка, к слову, была в каких-то жирных пятнах, пыльная и словно давно забытая. Третьякова пихнула ногой гору бумаг, радуясь тому, что может покинуть этот подвал, и в ближайшее время здесь появляться она не собирается. Выйдя в офис, она присела за обеденный стол в комнате отдыха, потому что личное место ей так и не выделили. Несколько человек странно на неё глянули и поспешили вернуться за свои рабочие места; Маша понадеялась, что послужила для них примером, хотя знала, что её коллегам нет до неё никакого дела. Вытащив документ из засаленного файла, девушка начала его изучать.       Первой пропавшей была школьница лет восьми, Романова Ольга Владимировна, обучавшаяся в церковной школе, только-только перейдя во второй класс. Мать, Романова Валерия Леонидовна, была безработной, её досуг заключался в постоянном служении в церкви, как добровольного, и помощи нуждающимся. Отец до пожара церкви был попом, после не смог смириться с потерей и спился, умер в 1998 году. Оля пропала днём 17 мая 2002 года, не придя домой из школы. Исчезновение девочки мать заметила только после того, как вернулась с подработки в библиотеке, ближе к восьми вечера. Спустя сутки женщина написала заявление в милицию, а группа неравнодушных людей начала поиск на территории леса, но спустя неделю результаты так и не были достигнуты. Опрос возможных свидетелей тоже был безрезультатным: одноклассники девочки видели, как та направлялась в сторону дома после окончания уроков, но соседи не видели, чтобы в дом Романовых кто-то заходил. След Оли утерян возле частного сектора, где её видели в последний раз.       Второй жертвой стал мальчик одиннадцати лет, Шишкин Лев Олегович, ученик пятого класса местной общеобразовательной школы. Мать работает учительницей в той же школе, в которой обучался её сын, отец – работник местной больницы. Пропал 7 июля 2002 года среди дня, после прогулки с друзьями. Подростки решили отдохнуть на пруду в соседнем селе, отправившись туда на велосипедах. Со слов его одноклассников, с которыми он был в тот день, Лев уехал обратно раньше остальных, сославшись на то, что обещал своему соседу помочь перетащить сломанный диван на свалку. Далее прилагается опрос того самого соседа, который был последним, кто видел мальчика:       «—Итак, я — Мельникова Инна Валерьевна — буду проводить опрос свидетеля, помимо меня в комнате находится сам свидетель и генерал-майор милиции города Стужи — Зосимова Евдокия Герасимовна. Свидетель, представьтесь, пожалуйста.       —Пономарёв Игорь Владиславович.       —Попрошу отвечать на поставленные вопросы без пререканий и вранья. Когда Лев пришёл к вам седьмого июля?       —Ближе к пяти вечера, думаю, на часы я тогда не смотрел, но на улице уже становилось прохладнее. День тогда, знаете, был жарким.       —Чем вы занимались с пропавшим в вашей квартире?       —Лев сосед мой был, ну и остаётся, я надеюсь. Он хоть и малец, но дурости в нём было до краёв. Попросил его помочь мне разобрать диван сломанный и отнести его на мусорку, что в конце улицы, ну вы знаете.       —Помимо вас и потерпевшего в квартире кто-то находился?       —Нет, вы прекрасно знаете, что жена моя уж как два года назад свинтила за границу лучшую жизнь искать, так и сына моего забрала! Я всё ещё интересуюсь, можно ли назвать это кражей несовершеннолетнего?       —Игорь, ты никогда не интересовался, как дела у Ромки, делаешь вид, что отцом хотел быть?       —Ну что уж ты так…       —Давай продолжим. Что случилось после того, как Лев помог вам отнести диван на свалку?       —Я его на чай позвал, мне иногда бывает грустно в пустой квартире. Вот, выпили мы чаю, я ему свои байки армейские рассказал, ему интересно было, вроде. Потом он собрал свои вещи и ушёл. Я пытался ему денег пихнуть за работу, но он не взял, гордый. Больше я его не видел.       —Заметили ли вы странности в поведении мальчика? Не был ли он чем-то напуган или встревожен?       —Напугаешь лося такого, как же! Он сам кого хочешь испугать может. Нет, не заметил, мальчуган как обычный был. Домой только торопился, говорил, что сестра у него там одна, беспокоился.       —Но домой он так и не вернулся. Нет ли у вас подозрений, как он мог пропасть?       —Побойся бога, Инна! Понятия не имею, куда он делся. Как сквозь землю, честное слово. Мы закончили? Мне в туалет надо…»       «Господи, кто так документацию оформляет, идиоты» — про себя вздохнула Маша, отмечая, что опрос свидетеля был сделан крайне нелепо, с кучей грамматических ошибок и неправильно расставленных запятых.       Про последнюю жертву информации было крайне мало. Девочка двух лет, Петрова Зоя Павловна, ни отца, ни матери у пропавшей не было, ухаживала за ней бабушка – Шишова Ольга Николаевна. Ребёнок пропал днём 29 августа, во время прогулки с бабушкой. Женщина на несколько минут отлучилась поговорить с соседкой, а когда вернулась на детскую площадку, то девочки там уже не было. Никто из присутствующих не видел, куда мог исчезнуть ребёнок или кто мог его увести с площадки.       Маша задумчиво почесала голову. Жертв не связывало совершенно ничего и пропали все средь бела дня, среди, казалось бы, большого количества свидетелей, но никто так и не смог найти бедных детей. Поисковые группы прочёсывали леса, но и там было глухо. Расследование будто само себя завело в тупик. Третьяковой предстояла тяжелая работа, которая представляла собой запутанный клубок, где не найти даже начальную нить. Отложив папку на угол стола, девушка потянулась, разминая спину. В офисе было душно и шумно, слышались какие-то пустые разговоры и шуршание бумажных листов, от чего у Маши разболелась голова. Сосредоточиться на первостепенной задаче было невозможно среди постоянного фонового шума, который не превышал норму децибел, но всё равно выводил из себя. Нужно покурить, причём срочно.       Третьякова вышла на улицу, туман рассеялся, но погода всё ещё стояла прохладной и ветренной. В воздухе пахло приближающейся грозой. Маша достала из красивой мятной пачки свои любимейшие сигареты, которые найти в Москве было тем ещё испытанием. Malboro с ментолом в обиходе появились совсем недавно и Третьяковой они так сильно понравились, что никакие другие сигареты и рядом не стояли. Поглубже вдохнув обжигающий холодом никотин, девушка пыталась избавиться от лишних мыслей. Ей нужно поскорее со всем этим разобраться и уезжать домой. Этот город странный, отчуждённый, жители ещё хуже. Неприветливые, предвзятые, Третьякова среди них словно черное пятно крепкого кофе на белоснежной рубашке. Нужно побыстрее всё завершить и забыть этот город, как страшный сон. Несуразный, глупый сон. Быстрее, быстрее, максимум месяц, не больше!       —О, Маша, перекур? — вырвал из бессвязного потока сознания уже до дёргающего глаза голос Инны, — а я думала, ты не куришь.       —Курю, — выдыхает Маша громко и, возможно, неприлично, желая поскорее скрыться от нежелательного общества в виде постоянно болтающей коллеги.       —Молодец, в нашей работе без сигарет ни-ку-да! — слишком радостно сообщает женщина, подкуривая сигарету с помощью спички. Маша уже затушила свой окурок и хотела вернуться внутрь, но Инна опять начала болтать и прерывать её монолог Маше показалось верхом неуважения, чего она себе, к сожалению, позволить не могла, —Ты как, освоилась? Уже в архиве побывала, я там лет десять уже не была, если честно. У нас тут всё просто, по-человечески, что ли. У вас то, небось, всё официально, задокументировано, да? — и не дожидаясь ответа, она продолжила, — Ничего, привыкнешь. К хорошему быстро привыкаешь, как ни крути. Кстати, кофе пила у нас? Очень хорошее…       —Ты знала всех жертв, что пропали? — прерывает этот бесконечный поток девушка, лишь бы Мельникова хоть на минуту замолчала. И та действительно замолчала. И молчала она минуту, вторую, пятую: они стояли в неловком молчании, а потом Инна достала вторую сигарету и вновь закурила.       —Знала. Все их знали. У нас тут детского сада нет, был, да закрыли, неподходящее здание для детей. И вот уже несколько лет мы детей своих доверяем всем: соседям, друзьям, даже прохожих просим присмотреть, если срочно отлучиться надо. Все друг друга знают, бок о бок живём, тайн нет. И когда первый ребёнок пропал…знаешь, будто общее горе, будто у всех эту девочку забрали. Оленька хорошенькая, послушная, мать её весь город знает. Для нас это стало ударом по доверию. Не хочется ходить по улицам и в каждом знакомом видеть преступника. Но по-другому уже не получается, а когда пропала Зоя, все наконец поняли, что пахнет дерьмом. Среди нас есть тот, кто не жалеет детей, наших детей, малюток совсем. Мы об этом не говорим, не хотим вспоминать, — Инна будто разворошила долго гниющую рану на сердце, голос её стал неживым, хриплым, уставшим. Маша и представить себе не могла, насколько в Стуже все близки. Страх за безопасность собственного ребёнка она ещё понять могла, печаль за родителя — тоже, но всеобщее горе было для неё чем-то новым, странным и крайне непонятным. Маша в очередной раз почувствовала себя чужой для этого города, бесполезной, непринятой.       —Мне очень жаль, я и не представляла, насколько для всех это болезненно. Я же городская, — Мельникова ухмыльнулась, докурив сигарету и потушив её носком ботинка.       —Пойдём, отпросимся у Мегеры, и я тебе город покажу, — женщина не стала дожидаться ответа и зашла в здание. Маша тяжело взвыла, понимая, что ещё несколько часов её придётся терпеть общество Инны несмотря на то, что буквально секунду назад она прониклась к ней какими-то жалостливыми чувствами.       Начальница отпустила их без проблем, не забыв перед этим смерить Машу своим фирменным взглядом, полным презрения. Девушки вышли из участка, и Инна вновь начала говорить без остановки, указывая рукой то в одну, то в другую сторону, показывая на какие-то здания. Гид из неё был ужасный, но Маша смиренно кивала на любую реплику, пытаясь запомнить примерную схему города, чтобы в дальнейшем без чужой помощи здесь ориентироваться. Они прошли мимо городской больницы (единственной на весь город), закоулками прошли мимо городской администрации, о которой Инна крайне нелестно отзывалась; каким-то чудом оказались на базаре, где женщины и мужчины разных возрастов на перебой пытались друг друга перекричать и втюхать свой товар; Мельникова показала Маше местную общеобразовательную школу, где учились все дети без крепкого денежного статуса родителей, которые не смогли обеспечить своим отпрыскам обучение в церковной школе; вышли к площади, где проходят всякие праздники, вещания и ярмарки. Инна попыталась объяснить Третьяковой, где находится клуб, который раньше был социальной столовой, и Маша с ужасом осознала, что между той самой церковной школой и этим несчастным клубом было не больше пяти минут пешком. В частный сектор они заходить не стали: «Дома, да и только, ничего интересного» — объяснила женщина. Предприняв попытку затащить девушку на кладбище, которая не увенчалась успехом, они вышли к сгоревшей церкви. Выглядела она, к слову, не так печально: черные деревянные балки всё ещё держали каркас здания, красные купола с крестами слегка закоптились, двери в храм уже не было. Но при всём этом здание можно было принять за всё ещё действующую церковь, правда, слегка угнетающую.       —Я нашла статью из газеты, где говорилось, что там внутри пастор сгорел, правда? — спросила Маша, оглядев чернеющие макушки деревьев: церковь находилась действительно на отшибе, прямо за ней распластался бескрайный хвойный лес.       —Кто его знает. Он пропал в тот же день, когда церковь сгорела, вот все и решили, что он там умер. Внутри искали, да кроме угля и погоревших икон ничего не было. Может его балками завалило, никто ж не проверял — опасно, — шмыгнула носом Инна, посильнее укутавшись в своё пальто, - так и похоронили пустой гроб, но для себя все решили, что там он и умер. Он религиозен был до мозговых костей, странный был, а после смерти жены совсем с катушек слетел. Только ради дочери и жил, считай.       —А дочь-то чего на похороны не пришла?       —Учиться уехала, прям за несколько часов до пожара. Она, кстати, вернулась через несколько лет, замуж за мэра нашего выскочила. Хорошая женщина, я тебе скажу, печётся о нашем благополучии больше, чем её муж. Обеды бесплатные для нуждающихся устраивает, школу церковную открыла, в местную школу денег вбухала неприлично, держит тут всё в порядке, в чистоте. К народу близка, в общем, — видно было, что Инне находиться здесь было неприятно, она не приближалась к погорелым деревяшкам и смотреть старалась в другую сторону. Маша мучить её не стала, пошла следом, но глаз отвести от леса не могла. Тучи приближались, вдалеке виднелись первые зарницы. Пахло дождём.       Когда они уже приближались к площади, то навстречу им выбежала полная женщина в крайне преклонном возрасте. Это была седеющая морщинистая старушка, в цветастом ярком халате, но несмотря ни на возраст, ни на вес, ногами она перебирала крайне резво. А когда заметила приближающихся к ним девушек, то рухнула на землю, задыхаясь рыданиями.       —Мама! — закричала Инна и побежала к женщине, пытаясь поднять её с земли, но та продолжала бессвязно выть какие-то слова, — Мама, что случилось? Почему ты здесь?       —Инночка, Инночка…милая моя, я виновата, я так виновата-а! — грудной рёв вырывается изо рта женщины и вокруг собираются люди, чтобы узнать, что происходит, — Ваня, Ваня! Пропал, пропал мальчик…       —Что? Как пропал, что ты говоришь?!       —Не пришёл домой, я дума-ала гуляет, а он…он пропал, Инна, как и остальные. Проклятый город, доченька, проклятый, проклятый, МЫ ПРОКЛЯТЫ! — продолжает реветь старушка.       Когда Инна рухнула рядом с матерью и закричала так, что воздух содрогнулся, пошёл дождь. Крики женщин заглушил гром. Началась гроза.