Могильник

Стужа, 18 сентября 2002 год, 20:31       Тащить обмякшее тело мальчика было тяжело даже для такого взрослого мужчины. Может спортивным он не был, а на подбородке и боках уже можно было заметить отличительные черты приближающейся старости, в виде седины и лишних килограммов, но мальчик всё равно был слишком тяжеловат для своих одиннадцати лет.       Цыган закинул Ваню четвертого на плечо, словно мешок, и старался аккуратно нести его сквозь тёмный подземный коридор, где единственным источником света были тускло горящие свечи. Коридор этот казался бесконечным, хотя ходил мужчина по нему уже множество раз. Безвольно свисающее с его плеча тело приходилось слегка подбрасывать, чтобы тот совсем не свалился. По его морщинистому лбу стекали капли пота, но заветная дверь очень вовремя оказалась прямо перед ним. Он толкнул её другим плечом, тихо заходя внутрь, стараясь не издавать лишнего шума.       Комната была мрачна, хотя Тёмная Мать старалась обустроить её поуютнее. Несколько ржавых кроватей, толстый ковёр, мягкое кресло, полки с книгами, дюжина канделябров со свечами, которые освещали помещение. В Могильнике эту комнату называли «детской», иной раз можно даже умилиться, когда Цербер своим совершенно юношеским сиплым голосочком говорит: «Фемида в детской; она просила тебя зайти».       Фемида тут и была: сидела в мягком кресле и укачивала мирно спящую девочку. Женщина считала своим долгом ухаживать за «избранными», стараясь сделать последние месяцы их жизни не хуже, чем было на свободе. Хотя вместе с другими прислужниками именами она не разбрасывалась — детям присваивались номера в зависимости от того, какими по очереди они сюда попали. Первая уже спала, Второй сидел у стены с книгой, косо глянув на вошедшего Цыгана, которого он знал, как дядю Игоря. Благодаря этому самому дяде Игорю он тут и оказался: после чая почувствовал немыслимую усталость, а открывл глаза уже в этой комнате, где была одна дверь и ни одного окна. Третья мирно посапывала на руках у Фемиды и именно к ней женщина испытывала самые нежные чувства, на какие была только способна. Иной раз она могла неловко назвать её доченькой, а потом закрыть рот рукой и всхлипывать долго-долго, пока никто не видит.       —Принимай новенького, — прошептал Цыган, уж совсем неаккуратно роняя тело мальчика на кровать и привязывая его руки к спинке.       —Не нравится мне, что их привязывать приходится, — также тихо женщина обращается к мужчине, положив малышку на кресло. Фемида подошла к новому мальчику и с тоской в сердце узнала в нём сына своей соседки – Инны. Их семья живёт совсем близко к ней, через улицу. И с её сыном она часто оставалась сидеть, когда мать Инны была занята, — Неужели и Ваня тоже…       —Никаких имён, Фемида! Он —Четвёртый, — тяжело вздохнул мужчина, вытирая пот со лба рукавом рубашки, — Она сказала, что он избранный. И мы ей верим.       —Конечно, что ты, никаких сомнений! — развела в стороны руками женщина, пытаясь оправдать свою милосердную реакцию, — Никогда бы не подумала, что и он пригодится. Знаешь, они все такие разные, но что-то же должно их связывать?       —А ты подойти к Тёмной Матери и спроси, она то тебе, конечно, ответит, — мужчина агрессивно дёргает её за рукав платья к себе поближе и злобно шипит в ухо, —То, что ты приближённая, не значит, что ты можешь совать свой нос в её дела. Забыла, как она тебя возродила? Как ты белугой выла после смерти Нины?       —Не напоминай, не было такого, всё в другой жизни… — женщине приходится говорить в полголоса, потому что шептать не позволяет ком в горле.       Её дочь умерла от рака всего в три года, такая маленькая, такая беззащитная. И никто, никто не смог помочь ей, ни врачи, ни молитвы, ни дорогущие лекарства. И только Тёмная Мать смогла подарить безутешной женщине новую жизнь, где нет и никогда не было никакой Ниночки, которая в малом возрасте столкнулась с жестокостью судьбы. Не было у Фемиды дочери, зато теперь есть избранные, которые скоро выполнят своё предназначение, но перед этим смогут всего на несколько мгновений побыть в её теплых и заботливых руках.       —Следи за ним внимательнее, никак не хотел идти за мной, пришлось вырубить, чтобы нас не заметили.       —Дядя Игорь… — раздаётся слабенький голосок Второго, который уже несколько минут внимал каждому произнесённому слову.       —Цыган! Милый мой, называй меня правильно, — сквозь зубы цедит мужчина, заметно сдерживая порыв швырнуть чем-то в мальчика.       —Цыган, я домой хочу, мне холодно и страшно. Почему ты сюда меня притащил? Что я сделал? — Второй пытался сохранить всё своё достоинство, которое копил все свои 11 лет, но всё равно начал непроизвольно всхлипывать, как только подумал о матери, доме и безопасности.       —Ты не понимаешь, мой хороший, ты не просто мальчик. Ты — избранный, ты нечто свыше. Она выбрала тебя не просто так, ты – шаг к её могуществу, к нашей силе, — мужчина мягкой поступью подошёл к пленнику, схватил его за плечи и стал трясти, —Ты — наше будущее, понимаешь? Без тебя ничего не получится! Ты же тут не один, мы теперь все – твоя семья. Новая семья! Скоро ты всё узнаешь, скоро тебя отправят туда, где твоя душа обретёт смысл, саму суть существования. А до тех пор молчи и не создавай нам проблем. Ты меня понял? – не дождавшись ответа, Цыган с размаху ударил мальчика по щеке, от чего тот ударился головой о стену и потерял сознание, безвольной тушкой распластавшись на полу.       —За что ты так с ним? — ужаснулась Фемида, но ни шагу не сделала, чтобы остановить мужчину, — Он же маленький, пугливый. Мы не до конца понимаем замысли Тёмной Матери, а ты от мальчугана требуешь чего-то.       —Лично я — всё понимаю. А тебе стоит перестать видеть в каждом ребёнке свою Нину, а то с катушек слетишь, — мужчина достал из кармана пачку сигарет и закурил прямо в помещении. Фемида лишь грустно шмыгнула носом и вновь села в кресло, взяв на руки Третью. Малышка тут же прижалась к чужому телу, во сне думая, что обнимает маму.

***

Стужа, 19 сентября 2002 год, 08:55       Вчерашние события никак не могли улечься в голове даже после ночного душа, недолгого сна и первой утренней чашки кофе. Маша всё ещё была под впечатлением от картины, которая вчера разыгралась на торговой площади: воющие от безнадёги женщины, начинающаяся гроза, толпа зевак вокруг и непозволительно раздражающий гул голосов. И на рабочем месте было также некомфортно: все были погружены в какое-то замогильное молчание. Никто не перекидывался шутками за заполнением отчётов, не было толпы у кофемашины, даже здоровались все на тон тише, чем обычно. Третьякову усадили за какой-то стол, выдали стопку бумаг и сказали разбираться. Маша, если честно, так и не поняла, что за бумаги оказались перед ней, но вечно спасающая её черта трудоголика и упорного сотрудника не позволили всё бросить. Хоть ей так и не дали разбираться с похищениями, ради которых она, собственно, и приехала в этот город, к работе девушка всегда относилась серьёзно. Иногда, даже слишком.       Прошло несколько часов, прежде чем Маша смогла справиться со своей безымянной работой. Разобрала документы по соответствующим категориям, где-то пронумеровала страницы, кое-где поставила печати. Такую работу обычно дают стажёрам или новеньким, чтобы под ногами у взрослых и опытных сотрудников не мешались, но девушке пришлось сделать вид, что этого она не поняла. И уже через три часа обработанные документы были на столе у Евдокии Герасимовны.       —Мария, у нас в час будет собрание на площади, подготовь себе речь красочную, чтобы народ успокоить, мол, следствие идёт, мы работаем. Ну понимаешь, — не отвлекаясь от бумаг обыденным тоном произнесла начальница, на Машу, к слову, даже не взглянув.       —Как я могу успокоить людей, если над делом я даже не начала работать? — возразила девушка, чего её собеседница явно не ожидала. Потупив бездумный взгляд на протестующей, Евдокия так громко и протяжно вздохнула, будто пыталась избавиться от всего воздуха, который накопился у неё в лёгких.       —Ну не время сейчас тебя в курс дела вводить. До тебя тут двое мужичков было, да те сбежали спустя две недели, так ничего и не узнав. А ты надолго ли тут задержишься? Я сомневаюсь, моя хорошая, — тон был настолько пренебрежительным, будто Маша — маленький ребёнок, который требует внимания у очень занятого взрослого.       —В моей компетентности Вам сомневаться ещё рано. Дайте мне мою работу, а не бумажки перебирать, и если я не справлюсь, тогда хоть на всю округу можете кричать, что я бесталанная молодая глупышка, — Третьякова не была готова отступать. Возможно, вчерашняя ситуация вселила в неё уверенность, что без неё тут не справятся, что даже работники милиции не защищены от пропажи своих детей.       —Ладно, раз настаиваешь, то подойди к Павлу Николаевичу Львовскому, теперь он будет тебя курировать, раз Инна взяла отпуск. Он тебе всё объяснит, и разбирайтесь дальше, как хотите, только отчёты не забудьте мне отписывать. И речь всё же подготовь, выступить тебе придётся, — с явным раздражением сообщает женщина и всем своим видом показывает, что Маше давно пора покинуть её кабинет.       Третьякова так и поступила: вышла из кабинета, пробурчав на прощание нечто вроде благодарности и пошла на поиски того самого Павла Николаевича. Кроме Инны девушке ещё не удалось познакомиться ни с одним из новых коллег, что, в прочем, нисколько её не волновало. Ей даже без Мельниковой было намного комфортнее, хоть признавать это было и стыдно.       Маша никогда не хотела быть той самой странной коллегой, которая ни с кем не общается, ходит везде одна и выглядит, как типичный изгой в любой компании. Не хотела, но всегда им оказывалась. У неё была всего одна подруга, с которой они вместе были с первого курса университета.       Наташа была полной противоположностью Третьяковой: шумная, всегда в центре внимания, от ухажёров ей отбоя не было. Она не доучилась всего один курс, забрала свои документы и помахала ненавистному для себя учебному заведению ручкой, ни о чём не жалея. С того момента, они на несколько лет потеряли связь, но случайно встретившись в метро, когда Маша уже работала второй год, а Наташа была беременна вторым ребёнком. Так вновь и стали подругами, да настолько хорошими, что у них появилась своя особенная традиция: Третьякова каждую пятницу приезжала к своей подруге, помогала ей сидеть с дочками и они делились всеми сплетнями, которые накопились за всю рабочую неделю. Маше было приятно, что у неё есть человек, которому она может рассказать всё, что у неё на душе. И Наташа никогда не осудит и не скажет грубого слова. Наташа была не подругой, а настоящим золотом.              Придаваться воспоминаниями о беззаботных временах и о Москве было куда более приятно, чем шататься по участку в поисках неизвестного работника, от которого зависела её карьера. Павла Николаевича Маша нашла не без труда. А если точнее сказать, то он сам нашёл Машу, которая наливала себе кофе в зоне отдыха, в надежде завести с кем-то разговор.       —Маша, верно? — подошёл к девушке приятный мужчина, средних лет. В руке у него была большая чашка горячего кофе, а улыбался он уж до тошнотворного приветливо. Выглядел он довольно симпатично, даже мужественно, волосы его были тёмными и откинуты назад, едва касаясь шеи. Глаза светлые-светлые, а трехдневная щетина придавала несколько дополнительных лет к имеющемуся возрасту.       —Да, а вы? — Третьякова подозревала, что начальница могла сама подослать к ней Павла Николаевича, чтобы Маша дурой не выглядела, бегая по всему участку и окликая каждого мужчину, но прямо в лоб спросить об этом не решилась.       —Перейдём сразу на ты, у нас разница в возрасте всего ничего. Я Паша, мне передали дело, которым занималась Инна, на неопределённое время, — Маша почувствовала зарождающуюся профессиональную ревность. Это её дело, она прибыла в этот город, чтобы с ним разобраться, а подойти к нему так и не может. И никакому Паше или Инне её дело отдавать не должны были!       —Хорошо, введи меня в курс дела, а то Инна так и не успела. Потом это дело полностью передадут мне, надеюсь, тебя я не сильно утомлю, — девушка сделала глоток кофе и сморщилась, уверенная, что нормальный кофе не должен быть настолько кислым и горьким одновременно. Пашу её реакция позабавила, он взял её чашку и поставил на стол, предлагая свою.       —Кофе тут отвратительный, мы обычно сами себе покупаем его. Пей мой пока, а я пока новый себе сделаю.       —Спасибо, — Третьякова с недоверием сделала несколько глотков и спокойно выдохнула. У её коллеги кофе был действительно неплох, а по сравнению с тем, что она только что попробовала, вообще претендовал на лучший напиток этого города.       —Ты расскажи пока, что узнала о деле, какие планы есть? Часто вообще с пропавшими людьми имела дела? — спросил Павел, включив электрический чайник и приглашая Машу сесть за стол. -Вообще не часто, мне давали больше дел об убийствах или износах, но начальник решил, что мне с моими перспективами стоит попробовать что-то серьёзнее, — девушка не сдержалась и закатила глаза, вспоминая, как Виктор Павлович отправлял Машу в это богом забытое место со словами: «Быстренько решишь там всё, найдёшь детей и вернёшься обратно. Дел там немного, считай, отпуск!». Знал бы он только насколько неправ в своём представлении об этом деле, всему бы своему отделу закрыл сюда дорогу, — Учитывая, что Ваня исчез только вчера, у нас ещё есть шансы его найти. Люди уже исследуют лес, но я не думаю, что там мы его найдём. Я уверена, что дети пропадают не сами по себе, кто-то их крадёт и чем быстрее мы это узнаем, тем меньшим количеством жертв обойдёмся.       —Ты уж меня извини, но я тут всю жизнь провёл и знаю каждого. Никто не способен на такое зверство. А новых лиц тут у нас не бывало давно, только если родственники к кому-то приезжают. Так что версия твоя уже по швам трещит.       —Иногда монстры ближе, чем нам кажется, — задумчиво произнесла Маша, делая ещё один глоток кофе, — Никто не может быть белым и пушистым, даже в таких маленьких городах. Я прочла все протоколы, которые есть по этому делу, и скажу, что они сделаны отвратительно, — Львовский издал смешок, когда Третьякова в очередной раз закатила глаза, — И что все дети пропали среди бела дня, без свидетелей. Никто не видел ни подозрительных личностей, ни то, как дети сами ушли. Можно сделать вывод, что преступник либо слишком хорошо скрывается, либо это кто-то кому все тут доверяют, раз его образ ни разу не фигурирует в показаниях.       —Но детей мы не нашли, вообще: ни живыми, ни мёртвыми. Какой может быть мотив, просто от скуки детей воровать? — задал вполне логичный вопрос мужчина.       —Мотив может быть абсолютно любым: продажа, секс-рабство, каннибализм, мало ли извращенцев на планете? Нам нужно как можно скорее найти этого человека и узнать, что он делает с детьми. И я почти уверена, что преступник ближе, чем нам может казаться. Поэтому тебе придётся рассказать мне всю информацию о пропавших: чем занимаются их родители, как они учатся, кому доверяют больше всего. Не может быть, чтобы пропажи не были связаны друг с другом, — Маша допила кофе и поставила кружку в раковину, собираясь на этом закончить разговор, но Паша задал крайне важный вопрос, который заставил девушку замереть в раздумьях:       —Почему ты считаешь, что пропажи связаны? Я тут живу который год и могу сказать, что этих детей совершенно ничего не связывает, — действительно, а с чего Третьякова решила, что эти преступления могут быть связаны? Мальчишки, чей возраст неумолимо приближался к переходному, могли просто сбежать из дома; девочка могла бы и потеряться. Но покоя ей не давал тот факт, что малышка двух лет бесследно исчезла с детской площадки, когда за ней следила родственница и вокруг было полно людей. Почему такой маленький ребёнок не закричал, не заплакал, когда его стали против воли забирать? А точно ли против воли? В детской психологии Маша мало что смыслила, но знала точно – дети такого возраста опасаются незнакомых людей, не все, конечно, но подавляющее большинство.       —У меня нет ответа, но я чувствую, что всё это куда страшнее, чем может показаться на первый взгляд. И я хочу разобраться с этим побыстрее и не чувствовать на себе тяжесть за возможную смерть ни в чём невиновных детей, — с теми словами Маша ушла к своему рабочему месту, решив, подготовить речь к выступлению.       Чёрт бы побрал это бессмысленное собрание.

***

Стужа, 19 сентября 2002 год, 12:51       Народу на площади собралось столько, что было не пройти. Кажется, что все оставили свои рабочие места, чтобы посетить это мероприятие, будто оно могло внести ясность в тот кошмар, который происходит в этом городе. Весь милиционерский участок был на этом же собрании: работники пытался регулировать разрастающийся хаос, а начальство и Маша стояли на деревянной сцене, ожидая прибытия мэра и его супруги, которые это мероприятие и устроили. Третьяковой уж очень не терпелось взглянуть на людей, которые непосредственно несут ответственность за благополучную жизнь людей и которые так постыдно всё это спустили в непроглядную бездну. Ещё с пропажей второго ребёнка нужно было устроить такое собрание, успокоить горожан, ввести хоть какой-то комендантский час, устроить патрулирование особо опасных районов. Но всё это пустили на самотёк, и теперь ещё один бедный мальчик находится неизвестно где, живой или мёртвый.       Маше от этих мыслей становилось дурно, чувство справедливости медленно превращалось в ярость за судьбы несчастных людей, которые находятся в крайне безутешном и даже страшном положении. Третьякова не могла точно знать, как всё устроено в таких маленьких городах, где один участок милиции мог поместиться в трехкомнатной квартире Москвы.       Наконец, к площади подъехал дорогущий внедорожник, собравшиеся заметно ожили, будто дождались выступления в цирке после долгого антракта. Из машины вышли двое: мужчина средних лет, высокий, худощавый, с сединой в темных, практически черных волосах. На нём был красивый мрачный костюм и сомнений в том, что к ним вышел мэр Стужи Александр Анисимов, не могло и быть. Вторым человеком была женщина: чуть моложе мужчины, в широком брючном костюме, её короткие каштановые волосы были прилизаны назад и убраны в низкий пучок, а взгляд из-под очков, формой напоминавших лисий или кошачий глаз, был настолько властен, что Маша чуть отшатнулась, когда женщина стала подниматься на сцену. Третьякова безошибочно узнала в ней супругу мэра Лауру Лукину.       Перед собранием Маша заставила Львовского прочитать ей целую лекцию о том, какие это люди, как нужно себя перед ними вести и стоит ли на них вообще смотреть. Девушка не по наслышке знала, что люди приближённые к власти и обладающие деньгами часто ведут себя не столько заносчиво, сколько мерзко и пренебрежительно по отношению к другим. Сколько в истории было личностей, которые почувствовав на себе все прелести светской жизни сходили с ума, могли запросто лишить кого-то жизни или просто уничтожить всё будущее человека из-за одного невовремя сказанного слова.       —Приветствую вас, жители Стужи!— громко произнесла в микрофон Лаура, и Машу чуть не затошнило от количества пафоса в этих четырёх словах. Но публика приняла их крайне приветливо, если судить по оглушительным аплодисментам, которые разнеслись по всей округе. Сомнений в том, что жену мэра народ любит у Маши точно не осталось, — Я рада, что каждый из вас смог найти свободную минутку и прийти сюда. Времена настали действительно тяжёлыми, как бы не хотелось нам этого признавать. Мы с моим драгоценным супругом, — Лаура с теплотой посмотрела на мужчину, который стоял за её спиной словно статуя, — Долго пытались не вмешиваться в привычное русло вашей жизни, старались всё уладить как можно тише и быстрее. Но у нас не вышло, и сейчас мы все здесь. Я хочу сказать, что переживаю за каждого из вас, то, что мы с вами сейчас переживаем — страшно и больно. Моё сердце трещит по швам от мысли, что этот ужас никак не закончится. Сейчас выступит глава нашего милиционерского участка, Евдокия Зосимова, и даст нам краткий отчёт о том, как идёт работа, — женщина вытерла свои мокрые щёки и сделала несколько шагов назад, открывая путь для ма́шиной начальницы. Третьякова не поняла, откуда появились слёзы на лице у Лукиной, если во время речи её голос даже не дрогнул. Списав всё на мастерство выступлений на публике, девушка принялась слушать речь своей начальницы.       —Полностью согласна со словами Лауры Альбертовны — времена сейчас тяжёлые, а если, по правде, то уж совсем страшные. Но хочу вас уверить, что мы не сидим сложа руки, а ведём упорную работу. Не хочется признавать, но пока эта работа плоды не принесла, но мы уже опросили возможных свидетелей и интенсивно исследуем места, в которых могли бы оказаться наши дети. И для того, чтобы наша работа была более продуктивной, из столицы к нам прислали специалиста по пропавшим людям, Третьякову Марию Владимировну, которая сейчас непосредственно занимается только тем, что старается найти пропавших детей. И сейчас она сможет дать вам ответы на все ваши вопросы, — Евдокия Герасимовна пригласила Машу к микрофону и у той заметно начали дрожать колени. Никакой она не специалист и практически ничего не сделала для того, чтобы это проклятое дело сдвинулось с мертвой точки. Но ложь эта была на благо людей, которые бояться лишний раз отпустить своих детей на прогулку вокруг дома или самостоятельно выйти в магазин. Третьякова не могла их подвести, она видела в этих глазах столько надежды, сколько не видела ещё ни в ком. Эти люди были в отчаянии.       —Здравствуйте, — её голос задрожал, девушке пришлось откашляться, чтобы дать своему мозгу несколько минут на то, чтобы сформулировать более приличную речь, — Положение сейчас действительно печальное. Я прибыла в ваш город совсем недавно, но с первых дней начала разбираться с проблемой, которая настигла ваш город. Могу сказать одно – сейчас никому нельзя доверять: не отпускайте своих детей одних, старайтесь сопровождать их везде, где только можно. Так же рекомендуется не выходить из дома с наступлением темноты, ни вам, ни вашим детям. Не открывайте дверь незнакомцам, объясните своим детям, что на улице нельзя ни с кем разговаривать и, уж тем более, идти за кем-то, даже если этот человек близок вашей семье. Пусть они доверяют только вам — родителям. Следствие по этому делу продолжается, у нас есть подозрение, что данное преступление мог совершить человек или группа лиц, которую вы можете знать, так как город небольшой. С радостью отвечу на все ваши вопросы, чтобы внести хоть какую-то ясность в это пугающее происшествие, — Маша очень надеялась, что вопросов ни у кого не возникнет и она сможет покинуть эту сцену, не быть на виду у огромного количества людей, которые жадными глазами в неё впились. Но надежды эти потерпели крушение.       —Ты бред несёшь, мы всех тут знаем с детских лет, никто не может нам вреда желать! — раздаётся откуда-то из толпы, а затем слышится несколько поддерживающих возгласов.       —Я понимаю, что поверить в это сложно. Но как показывает практика, в таких тяжких преступлениях подозревать кого-то конкретного совершенно невозможно, а преступник тем временем может оказаться вашим соседом или коллегой. Именно поэтому я прошу вас о крайней настороженности.       —Понаехали городские, дети вот и пропали. Жили без вас и бед не знали!       —А чего ты тут сейчас разглагольствуешь, а не лес прочёсываешь? Какой ты специалист после этого?       —-Так баба она, ей рожать пора да на кухне мужику обед готовить, чё мы её слушаем!       —Согласен! Прислали нам чёрт пойми кого, а мы тут уши развесили. Занимается хуй пойми чем, а наши дети может уже мертвы.       —Успокойтесь, меня прислали вам помочь! — пыталась Маша перекричать взволнованную толпу, но тех уже было не остановить. Третьяковой показалось, что ещё несколько секунд и в неё полетят тухлые помидоры. Недовольные возгласы слышались то с одной, то с другой стороны, а затем превратились в единый громкий гул.       —Проваливай обратно в свою Москву, ты нам тут ничем не поможешь! Городские всегда только о себе и думают, вам плевать на то, что у нас происходит. Решила нас обвинять? Да мы друг друга с пелёнок знаем, не лезь туда, куда не просят!       —ПРОВАЛИВАЙ, ПРОВАЛИВАЙ, ПРОВАЛИВАЙ! — в один голос кричали люди, поднимали кулаки вверх, топали ногами. Маша физически ощущала, что Стужа отвергает её, считает чужой и люди эти никогда не признают всего, что она может для них сделать. Её будто пытались вытеснить из города, повесить клеймо «чужой» и никогда больше не обращать на неё внимания. На одну жалкую секунду, Маша оказалась в школьных годах, когда одноклассники относились к ней с той же неприязнью, что и жители Стужи. Третьякова уже начинала терять самообладание, к горлу подкатил свинцовый ком, а глаза начали слезиться. Неожиданно на своих плечах она ощутила тёплые руки, а спиной чужую грудь.       —Успокойтесь! — услышала она строгий женский голос, и толпа в тут же миг затихла, словно по команде. Маша повернула голову и увидела за своей спиной Лукину, которая покраснела от ярости, — Мария прибыла к нам, чтобы помочь. Мы не вправе называть её чужой, она старается для всех нас! Если мы хотим, чтобы всё вернулось на круги своя, тогда нам стоит к ней прислушаться. Я лично отправляла запрос о лучшем специалисте столицы и уверена, что именно он к нам и прибыл. Не будьте так жестоки, дайте ей возможность показать себя. Я верю в неё, верьте и вы! Наша вера станет для всех спасением! — в толпе прозвучали тихие сомнения, но никто не позволил себе высказать недовольство в лицо супруге мэра.       Собрание закончилось крайне неожиданно. Маша нервно ждала, когда все жители разбредутся по своим делам и она сможет вернуться в участок. Она продолжала чувствовать на себе недовольные, озлобленные взгляды и от них хотелось провалиться под землю. Евдокия Герасимовна смерила её крайне разочарованным взглядом и запретила возвращаться на работу, пока на площади не останется ни одного человека, а сама поспешила к мэру. Третьякова видела, как некоторые безутешные женщины подходили к Лауре и со слезами на глазах говорили ей какие-то слова благодарности. Видимо, Лукина смогла их успокоить настолько, что слезы на их щеках высыхали, а губы расплывались в блаженной улыбке. И Третьяковой стало очень обидно, что у неё самой этого не получилось. Она правда старалась подобрать правильные слова, дала те инструкции, которые обычно даются при таких сложных случаях, хотела ответить на вопросы по делу, которое совсем недавно стало полностью принадлежать только ей. Но вопросов то так и не было, вместо них она выслушала оскорбления о том, что здесь она лишняя и бесполезная. Ни уверенный голос, ни знание своего дела, ни даже форма с погонами не смогли убедить людей, что Третьякова действует не только исходя из протокола и своих обязанностей, но и старается поступать по-человечески. Она была полна искреннего желания помочь этим несчастным людям, которые столкнулись с самым настоящим ночным кошмаром. Но она вновь оказалась чужой, никем не воспринятая всерьёз.       Маша всегда старалась делать всё, чтобы её принимали. Но каждый чёртов раз всё обращалось в полный хаос. В школе она всегда была одна – никто не хотел водиться с девочкой, у которой на первом месте были не гулянки и парни, а книжки да уроки. Поэтому друзей у неё не было, но в подростковом возрасте это ни разу её не беспокоило. Одиночество её не пугало. Друзей ей заменяли книги, фильмы и родители, которые все свои силы вложили в то, чтобы их дочь выросла образованным и приличным человеком. И только родители поддержали её в том, чтобы поступить в институт и в дальнейшем работать в органах. В институте, кроме Наташи и пары парней, у неё друзей тоже не было. Но хоть какое-то мало мальское окружение полностью её устраивало. Маша больше не была одинока, иногда даже ходила на прогулки со своими знакомыми, но другие одногруппники всё ещё видели в ней нудную молчаливую заучку, которая дальше учебников не видит.       Получив свой заслуженный красный диплом, Третьякова дала себе обещание, что наконец сможет состояться в социуме, завести отношения, найти по-настоящему верных и хороших друзей. И действительно, первое время получалось: она ходила на свидания, несколько раз обжигалась об не-тех-парней, которые вовсе не подходили ей, но вера в то, что люди меняются её не покидала. А затем начальник разглядел в ней потенциал и работа стала достойна её знаний, и времени на отношения совершенно не осталось. Коллеги в Москве были приятными и образованными людьми, Маша среди них не выглядела белой вороной, но всё равно держалась в стороне, предпочитая работать одной, считая, что лишний человек может помешать её искренне порядочным целям. Так и оставалась Маша все свои 27 лет практически одна одинёшенька. И не сказать, что эта ситуация сильно её волновала. Третьякова сама по себе любила тишину и спокойствие, и мечтала найти человека, который бы поддерживал её в этом желании постоянного спокойствия. Но где-то внутри (глубоко-глубоко) её грызло отвратительное чувство того, что нигде и никогда ей не будет места. Говорить с людьми сложно, но ещё сложнее найти себе место среди них. У Маши до сих пор это место не нашлось.       —Вы в порядке? — вырывает её из мыслей о своей жизни женский голос. Маша поднимает голову и встречается с небесно-голубыми глазами Лукиной, которые смотрят до того жалостливо, что у девушки опять начинают непроизвольно слезиться глаза.       —Да…Спасибо Вам большое, я думала, меня уже из города вилами погонят, — Третьякова усмехается, пытается все свои противоречивые чувства в шутку перевести, но женщина смотрит на неё серьёзно, а затем берёт её руки в свои и у Маши перехватывает дыхание.       —Они поступили с Вами крайне несправедливо. Я представляю, какая у Вас тяжёлая работа и верю, что Вы поступаете исключительно из благих намерений. Скоро и остальные это поймут, им просто нужно больше времени, — Лаура говорит о жителях города, как о своей семье, и Третьякова видит в этом столько искренности, сколько не видела ни в одном приближённом к власти человеке. Девушка знает лишь малую часть истории, которая приключилась с этой женщиной и этого уже достаточно, чтобы Лаура была в её представлении очень сильным человеком.       —Я тоже на это надеюсь, — ей стало неловко стоять к Лукиной так близко, поэтому она аккуратно высвободила свои руки из чужой хватки и сделала несколько шагов назад, — Мне было очень приятно с Вами познакомиться, Лаура Альбертовна, но мне уже пора возвращаться на своё рабочее место.       —Я понимаю, Мария Владимировна, — казалось бы, на этом их разговор должен бы быть закончен, но Лукина посмотрела куда-то вдаль и продолжила, —Знаете, я выросла в этом городе и души не чаю в его истории и в этих людях. И мне бы хотелось, чтобы Вы смогли им проникнуться. Может, мы с Вами как-нибудь встретимся? Я бы хотела рассказать Вам об этом городе, обнажить его душу. Может тогда Вам было бы легче понять этих людей? — Лукина определенно задала вопрос, но Третьякова поняла, что это приглашение не требует размышлений. Их встреча произойдёт неизбежно, не важно какой ответ даст сейчас Маша.       —Да, я была бы очень рада послушать историю этого города.       —Тогда я Вам позвоню, и мы решим, когда лучше встретиться. Хорошего дня, Мария, — с теми словами Лаура ушла к машине, на которой приехала, да так резво, что девушка не успела попрощаться.       «Какая интересная личность. Думаю, встретиться с ней точно стоит» — подумала Маша и направилась в участок, а на площади уже к тому времени не осталось никого.

***

Стужа, 19 сентября 2002 год, 23:21       В спальне горели только свечи, погружая комнату в приятный полумрак. Мужчина уже лежал на кровати, ожидая, когда его супруга выйдет из ванной комнаты.       Ему совершенно не понравилось то, что после собрания Лукина задержалась на разговор с этой специалисткой из Москвы. Он испытывал жгучее чувство ревности, которое пожирало всё его нутро. Он давно смирился с тем, что их брак не больше, чем просто роспись на бумаге. Лаура не испытывала к нему ни капли нежности или ласки, не смотрела на него, как на мужчину, когда он в свою очередь влюбился в неё безбожно. Лаура была красива и умна, но жестока и холодна не только по отношению к нему, но и ко всему миру. Ещё при первом же их знакомстве она заявила, что никогда не рассматривала брак, как способ закрепить свою любовь. Она также призналась, что вообще не умеет испытывать эту любовь, о которой на каждом углу кричат. Она не любила мужчин, не любила женщин, кажется, даже к животным и детям испытывала отвращение. Для Александра это ничего не значило, он теплил в себе надежду на то, что сможет растопить это холодное сердце, покрытое шипами. И вот шёл пятнадцатый год их фиктивного брака, но Лукина так и не полюбила его, не хотела заводить детей, даже не спала с ним в одной кровати. Они были супругами лишь на бумаге да на глазах у города, но за закрытыми дверями их особняка они были чужими. И каждый раз, когда Лукина находила себе новую игрушку в лице молоденькой простушки откуда-то издалека, Александр не находил себе места. Ему не запрещалось влюбляться в кого-то другого, он мог быть свободен в своих сексуальных похождениях, но никак не мог отделаться от чувства, что изменяет своей супруге. А Лаура тем временем не испытывала ни капли угрызения совести, когда устраивала себе свидания с очередной молоденькой девкой, которую бросала через несколько встреч.       —Завтра ночью надо будет устроить собрание, Цыган говорит, что пленённые начали слишком громко себя вести, нас могут раскрыть. У тебя же остались связи в больнице? — зашла в комнату женщина и сразу начала с «важных» дел. Сашу это тоже безумно раздражало, Лаура никогда не интересовалась, как прошёл его день, чем он занимался на работе. Она была к нему столь безразлична, что сердце начинало щемить от грусти.       —Конечно. Ты хочешь увеличить поставку снотворных?       —Верно, думаю, что до тех пор, пока пятый не будет в наших руках, мы не можем рисковать, — Лукина вечерами выглядела всегда настолько красива, что слов не хватало этой красоты описать. Без макияжа, с мокрыми волосами, в шёлковой ночнушке она возбуждала одним своим видом бедного, сгорающего от желания мужчину. Александр ненавидел эти ночи, когда она заходила к нему обсудить что-то, а потом исчезала в соседней комнате, оставляя его томиться в своих неразделённых чувствах.       —Эта Маша…Она тебя действительно заинтересовала? —Анисимов пытался звучать не обижено, но собственный голос выдавал его грусть.       —Думаю, с ней будет интереснее, чем с тем парнишей, который и двух недель тут не продержался. Тем более, она полна амбиций и справедливости, таких ломать одно удовольствие, — Саша видел, что Лукина говорит ему не всю правду. Он знал, что его жена не упустит возможности и воспользуется искренностью чувств этой девушки, и от того Третьякову он начинал ненавидеть.       —Не заиграйся, дорогая, ты знаешь, что сейчас всё очень серьёзно. Не начала лишь бы она тебя подозревать.       —Не беспокойся, ты же знаешь, что передо мной устоять невозможно, — её грудной, коварный смех раздался в комнате и Лаура вышла из комнаты, не сказав больше ни слова. Её смех продолжал звучать в ушах Анисимова, он зажмурился, стараясь вытеснить его из своей головы.       —Знаю, дорогая, знаю даже лучше, чем ты можешь себе представить, — в пустоту сказал мужчина, зная, что для Лауры эти слова не больше, чем пустой звук, даже если бы она их услышала.