Могильник

Стужа, 27 апреля 1977 год, 12:54       С того момента, как Лаура потеряла мать прошло три года. Она никогда не спрашивала, куда она подевалась, никогда не пыталась её искать. Только выходила в сад усадьбы и горько лила слёзы под высокой мощной яблоней, у корней которой с того дня каждый день лежали живые цветы – нежные розовые лилии, которые так сильно любила Агния. Девочка видела из окна своей комнаты, что каждое утро перед тем, как уйти в церковь, отец приносит эти цветы и молча смотрит куда-то вдаль. Лауре хотелось думать, что он обо всём сожалеет, что он тоже скучает. И хотелось надеяться, что всё это страшный сон и мама сейчас разбудит её ласковым прикосновением губ к девичьему лбу и позовёт на завтрак. Года шли, мама так и не появилась на пороге детской. Лауре пришлось мириться с мыслью, что она навсегда осталась молодой и красивой, лежащей под яблоней в саду, который так сильно любила.       Этот тёплый апрельский день ничем не отличался от предыдущих. Лаура закончила занятия со своими репетиторами, которых нанял отец после того, как Лаура закончила второй класс. Он считал, что школа вредит её духовным ценностям, что другие дети непременно научат её дурному, а Лукиной возражать не престало. Так и получилось, что третий класс она начала на домашнем обучении. Она вообще последние три года чувствовала в себе странные, чужие эмоции. Она постоянно плакала, почти не ела, часто лежала в кровати без сна, представляя, как мама даёт отпор, как вместо неё под этой яблоней лежит её отец, а они счастливые и здоровые обедают на веранде. Отец учил её быть благодарной за всё, что бы не послал Господь, но как можно благодарить Его за смерть единственного человека, который был для маленькой пугливой девочки всем миром, самым смелым героем? Лаура бесконечно любила свою мать, считала её самым сильным человеком на Земле, который никогда не плачет, который может решить любую проблему. И теперь этот человек лежит под её босыми ногами, мучаясь от холода и темноты.       —Мамочка, мне так тебя не хватает, —сквозь льющие без остановки слёзы шептала девочка, зарываясь пальцами во влажную землю. Она хотела вырыть тело своей матери и лечь рядом, обнять её как можно крепче и закрыть глаза навсегда. Возможно, именно в десять лет Лаура уже хотела умереть. Возможно, в десять лет она была старше на несколько веков. И возможно она ненавидела своего отца.       Где-то в доме шумели во время уборки служанки. Отец получал достаточно, чтобы обеспечить своей единственной дочери жизнь полную достатка, но не смог обеспечить её тем единственным, в чём она действительно нуждалась – в полной любящей семье. После смерти матери (Лаура не тешила себя глупыми словами «исчезла», «пропала». Она знала, что мама именно умерла) девочка узнала, что папа много пьёт и очень мало чувствует. Что он любит кричать и ругаться без причины. Что он может ударить собственную дочь так сильно, что в глазах появлялись искры. Раньше мама была живым щитом и маленькую Лауру никто не трогал, но после того, как её не стало, Лукина ощущала себя загнанным животным на скотобойне. Её постоянно пинали, шугали, ругали, от отца не дождёшься ни одного доброго и ласкового слова, как бы девочка не была успешна в учёбе, как бы искусно наизусть не зачитывала молитвы – она всегда будет для отца недостаточно достойной даже одобрительного кивка.       Когда отец уходил на службу было значительно легче: добрые учителя увидели в ней талант к языкам и литературе, часто хвалили её и даже предлагали ввести более сложную программу обучения. Служанки, которые отвечали за уборку и готовку не противились, когда Лаура предлагала им помочь, даже иногда разрешали самой выбрать, что будет на ужин (жаль, что их еда никогда не сравниться с маминой). Лукиной почти нравилось домашнее обучение, только не хватало общения с другими детьми. Во втором классе она подружилась с несколькими девочками, родители которых так же находились в церковной общине, которую возглавлял её отец. Но он всё равно не разрешил дочери общаться с ними после перехода на домашнее обучение, лишь изредка приглашая Лауру на утренние службы, где бывшие подруги мельком общались. Отрезанная от внешнего мира и нормального общения со сверстниками, Лукина начала придумывать свои миры, где она – принцесса далёкого королевства или смелая воительница в волшебном мире. Она часто засыпала с мыслями о том, что когда проснётся, то окажется не в своей маленькой комнате, а в огромном бескрайнем мире, где никто ей указывать не будет. Где она свободна. Где её любят. Где она может любить.       —Знаешь, мам, мне иногда так страшно, когда он возвращается из церкви. Он постоянно на меня кричит, хотя я ничего не сделала, — Лаура вытерла грязными руками свои слёзы, пачкая влажные щёки, — Я не понимаю, почему он так поступил с тобой. Ты была самым лучшим человеком в этом мире, — девочка взяла камень, который валялся у самого ствола дерева и взвесила его в своей ладони, — Иногда я его ненавижу. Так сильно, что стыдно становится. Он учил меня любви ко всему живому, но я так больше не могу. Я больше никого не люблю и это так странно, словно все мои чувства кто-то украл и спрятал. Возможно, когда я вырасту, я напишу огромную книгу о том, как девочка побеждает страшного огнедышащего дракона, который не давал её семье спокойной жизни, — Лаура запустила камень в стену усадьбы, стараясь вложить в этот бросок всю боль, которая копилась в ней всё это время. Она хотела перестать чувствовать её, пожирающую всё её нутро. Она практически видела, как чернеет её душа изнутри от этих мыслей.       Уже собираясь возвращаться в дом, чтобы подготовиться к уроку немецкого языка, Лаура увидела у лестницы маленького котёнка. Слабенького, худого, только недавно появившегося на свет. Она могла представить, как страшно ему в постоянной темноте, как сильно он хочет есть. И не испытывала жалости. Её раздражала беспомощность этого глупого существа, который не может себя защитить. Она чувствовала, что похожа на этого худого котёнка и это злило её ещё больше.       Лаура взяла его в руки, малыш помещался в одну её небольшую ладонь. Котёнок жалобно пищал, чувствуя угрозу от девочки. Лукина хотела причинить ему боль, чтобы он ощутил всю несправедливость этого мира, насколько может быть жестока жизнь. Её мама лежит в земле и никогда оттуда не встанет; её отец измывается над ней, не смотря на все усилия стать хорошей и правильно дочерью; она оторвана от мира и давно потерялась в лабиринте собственных страхов. Пальцы сами сжались вокруг слабенького тельца. Лукина внимательно смотрела, как котёнок начинал пищать ещё сильнее, как не мог дышать, как вертел головой, пытаясь избавиться от этого чувства. Девочка с улыбкой продолжала душить бедное животное и возможно убила бы его окончательно, если бы служанка не вышла в сад. Лукина бросила на неё недоумённый взгляд, словно сейчас играла в куклы, а не издевалась над маленьким беззащитным существом. Ей не понравилось, что её прервали, что она не успела доказать этому тупому маленькому гаду, что она – не он. Что она сильнее, что она может вершить судьбы, а не только плакать в подушку.       —Лаурочка, там Аристарх Геннадьевич пришёл, зовёт тебя на занятие, — прощебетала Лиля — тучная женщина добрейшей души, она была главной служанкой в их доме и отвечала почти за всё, что касалось бы работы других слуг или кухарок.       —Хорошо, я уже иду, — девочка разжала свою ладонь, котёнок глубоко задышал, издав громкий писк.       —Котёнка нашла что ли? — подошла женщина ближе и посмотрела на чёрный грязный комочек в руках своей хозяйки, —Хорошенький какой. Как думаешь, Альберт Васильевич разрешит оставить его в доме? Он смог бы стать тебе новым другом.       —Было бы славно, — улыбнулась Лаура и передала котёнка Лиле, приказав его помыть и хорошенько покормить, а так как Лиля была женщиной ну уж очень милосердной, в таком благородном поступке не могла отказать, даже несмотря на то, что отец был крайне против животных в доме.       Незаметно наступил вечер; Лаура замечательно справилась со своими уроками и помогала служанкам накрывать на стол, то и дело поглядывая на входную дверь, ожидая прихода отца. Тарелки и бокалы были расставлены, главное блюдо – картофель с жаренными грибами – уже дымилось в центре длинного стола. Когда хлопнула тяжёлая дверь, служанки тут же скрылись в кухне, не желая попадаться на глаза хозяина поместья. Лаура же с довольным лицом стояла у стола, ожидая, когда отец пройдёт в столовую. Он предстал перед ней в своей церковной рясе и с большим золотым крестом на цепочке. Лаура никогда не любила этот вид отца, он внушал ей какое-то беспокойное чувство, от которого хотелось побыстрее сбежать. Альберт молча прошёл мимо дочери, скрылся в ванной на несколько минут, а затем вышел уже в своей домашней одежде, но с крайне уставшим видом. Всё это время Лаура не шевелилась, прекрасно зная, что она обязана терпеливо ждать, когда папа приготовиться к ужину, благо, это время никогда не превышало более пяти минут.       —Присаживайся, Лаура, — отец махнул ей рукой и девочка села за стол на высокий стул, не доставая ногами до пола. Они прочитали молитву перед трапезой, съели несколько кусочков картофеля, прежде чем отец продолжил: -Как твои успехи в обучении? Надеюсь, тебе есть чем меня порадовать.       —Отец, хочу скромно заметить, что делаю успехи в изучении немецкого языка, Аристарх Геннадьевич сегодня похвалил меня за выполненное домашнее задание. Также я успешно прочитала зача́ло от Матфея почти наполовину. Считаю, что сегодняшний день для меня прошёл успешно.       —Что с математикой? — строго посмотрел на неё отец, будто все произнесённые дочерью слова совершенно ничего не значили.       —Успехи с этим предметом менее значительные, но тоже имеются. Кажется, учитель говорил тебе, что с математическими науками мне сложнее всего… — это была чистая правда. Лауре крайне тяжело давалась программа по математике, а требовательный учитель Михаил Назарович нисколько не помогал девочке, списывая всё на её лень и безрассудство. Не сказать, что математику Лукина не понимала совсем, просто по сравнению с русским языком или литературой её успехи были не так заметны.       —Может, тебе стоит больше стараться? Ты должна быть лучшей во всём, если хочешь в дальнейшем перенять моё благое дело, — с теми словами Альберт продолжил ужин, зная, что на это у Лауры не найдётся ответа. Если бы у мужчины был сын, то, безусловно, он в ту же секунду порядил его в священники и начал бы приобщать к семейному делу, но Агния успела подарить ему только дочь, которая постоянно витала в облаках и мечтала о каких-то глупостях. Альберта утруждала мысль о том, что именно ей предстоит стать главой церковного духовенства после того, как он отойдёт от дел. В Лауре он не видел никакого потенциала.       —Отец, я хотела кое о чём тебя попросить, — после недолгого молчания решилась Лукина, — сегодня в саду я нашла несчастное животное, которое нуждается в заботе и защите. Можешь ли ты разрешить мне ухаживать за ним…       —Нет, Лаура, это даже не обсуждается, -— прервал её заготовленную речь отец, даже не подняв на неё глаз, — Ты знаешь, что в этом доме нет места ни одному животному и не важно, в каком состоянии оно находится. Я терпеть не могу, когда на моей территории находится что-то мохнатое и блохастое.       —Он одинок и беззащитен, неужели, ты не можешь разрешить мне проявить к нему заботу! — почти прокричала девочка, надеясь, что отец воспримет её слова в серьёз. Несмотря на то, что Лаура почти задушила бедного котёнка, она видела в нём саму себя, брошенную и никому не нужную. Ей руководила не жалость, а какое-то глубокое тёмное чувство, которое пробудило в ней силу противостоять запретам собственного отца. Ей нужен был этот котёнок, она хотела быть хозяйкой существа, которое без её помощи не может даже питаться самостоятельно. Она хотела власти над этим маленьким грязным животным.       —Я не хочу продолжать этот разговор, если ты сейчас же не прекратишь, то отправишься в свою комнату, — он всё ещё не поднимал на неё взгляд, словно общался не с живым человеком, а со стулом. Это окончательно добило девочку, она вскочила со своего места и начала кричать:       —Ты лишил меня матери, ты запер меня в этом доме, почему ты не можешь разрешить мне завести хоть кого-то, кто может меня любить!? Ты ужасный человек, я тебя НЕНАВИЖУ! — сквозь удушающие всхлипы кричала Лукина, чувствуя, как тьма из её сердца вырывается наружу, как она растекается по столовой, где кровожадно и зверски убили её мать. Отец смотрит на неё ошалевшими от гнева и недоумения глазами, но Лаура уже не может остановится, прекрасно зная, что нового изощренного наказания от отца может и не пережить, — Это просто котёнок, который брошен своей матерью, он дрожит от холода, у него даже глаза не открылись ещё. И ты хочешь выставить его на улицу? Что Господь скажет тебе, когда это несчастное животное умрёт по твоей вине?       Лаура опрокинула на пол стул и убежала в свою комнату, стараясь унять дрожь гнева в своих руках. Она впервые сказал отцу, что ненавидит его. Она призналась в этом ему и теперь в его глазах будет выглядеть ещё хуже. Она недостойна носить его фамилию, недостойна жить под его крышей. Ну и пусть! Лучше на улице с бродячими собаками, чем с этим тираном в церковной рясе.       Дом окутало зловещее молчание. Только Лиля пришла к ней, поставила на стол чашку с горячим чаем и молча вышла из комнаты, решив не дававть девочке новый повод для злости. Лукина лежала на своей постели и думала о том, почему же ей так важен это грязный и несчастный кот, к которому она даже жалости не испытывает. Она не хотела думать, что мечтает о том, чтобы её тоже кто-то подобрал с улицы и окружил заботой, которой ей так не хватает. Она тоже хочет объятий, поцелуев, поглаживаний по голове. Она тот же котёнок, только никто её в свой дом не заберёт и не пригреет. Она вынуждена жить в тех условиях, которые предоставила ей злодейка судьба.       Спустя час молчания, раздались тихие шаркающие шаги на лестнице. Лаура почти заснула, но скрип открывающейся двери заставил её вздрогнуть. Отец вошел аккуратно, тихо, будто боялся спугнуть свою взбалмошную дочь. Он присел на кровать и уставился в одну точку, явно собираясь что-то сказать, но так и не найдя в себе силы вымолвить хоть слово.       —Я не хотела кричать, — просипела Лукина, лишь бы заполнить эту гнетущую между ними пустоту. Альберт взглянул на неё и слабо улыбнулся.       —У тебя характер матери, видит Бог. Такая же бесстрашная и жаждущая справедливости, — он тяжело вздохнул и продолжил: — Если так сильно хочешь оставить этого котёнка, то я разрешаю. Только уход за ним полностью будет лежать на тебе, а не на служанках, Лиля за этим присмотрит. И никогда больше не позволяй себе говорить такие ужасные слова в адрес своего отца. Я тебя прощу в любом случае, ты моя плоть и кровь. А вот Господь может и не простить, — он поднялся со своего места и уже начал идти к двери, но Лаура сказала те слова, которые заставили его замереть на месте:       —Почему ты её убил? — время вдруг остановилось, девочка перестала дышать. Она все три года мучалась этим вопросом, молча заражалась ненавистью к своему отцу, тьма поглощала её душу, а она не могла сказать этих слов человеку, который лишил её одного человека и всего мира одновременно.       —Я…Я не хотел. Ты ещё слишком мала, чтобы задавать такие вопросы. Знай, что она попала в рай и следит за тобой, оберегает, как и при жизни, — он продолжал стоять к ней спиной, не решаясь посмотреть на лицо, которое было так похоже на Агнию. На его первую, самую сильную и последнюю любовь в этом мире.       —Пообещай, что расскажешь мне, как только я вырасту.       —Обещаю. А теперь ложись спать.       На следующий день на своей кровати Лаура обнаружила того самого котёнка, за чью жизнь в этом доме так отчаянно вчера боролась. Она не знала, что этот малыш, которому она дала имя Шварц станет её самым близким другом и самой большой болью. Ведь любить она заново так и не научилась, хотя старалась изо всех сил.

***

Стужа, 21 сентября 2002 год, 00:12       Маша, полная тошнотворной усталости и физической боли, наконец-то легла на кровать. Девушке было тяжело даже дышать. Постель была холодной и пахла свежестью, что невольно напоминало о комфорте собственной квартиры, которая была сейчас так далеко. Третьяковой было сложно не только с новыми людьми, но и с новым местом жительства. Эта квартира была совсем не обжита, хотя некоторые признаки прошлых жильцов найти было не так сложно: при генеральной уборке, которую Маша устроила на второй день своего проживания, она нашла такое количество мусора, что могла создать свою личную свалку. Где-то был утерян один чёрный носок, полностью покрытый пылью и волосами; несколько расчёсок и зубных щёток оказались одиноко брошенными за допотопной стиральной машинкой; а также были найдены недоеденные крупы, черствый хлеб, чьи-то порно-журналы 1988 года и много другого хлама, которое девушка, морщась от брезгливости, отправила в мусорный пакет. Но квартира всё ещё казалась ей неживой и отчего-то очень холодной. И дело было не в температуре. От постоянного нахождения в этих стенах у Маши на самом деле начинали леденеть внутренности. Что-то отчаянно не нравилось ей в этой пропахшей СССРом квартирке, но точную причину девушка так и не обнаружила.       Однако, после двенадцатичасовой рабочей смены, Маша отрицала все неприятные чувства, желая просто забыться сладким, но недолгим сном. Она закрыла глаза, глубоко выдохнула, ожидая, когда придёт сон. Но сон не шёл совершенно. Тишина за окном напрягала, злобно гудящий телевизор нагонял жути, а мысли вновь вернулись к работе. Третьякова приступила к делу всего-то два дня назад, найдя только документы опроса свидетеля. Одного свидетеля! С этим совершенно нельзя надеяться на какой-то прогресс. А коллеги будто специально стараются загрузить её всякой ненужной волокитой, лишь бы Маша не приступила к своей непосредственной задаче. То документы разобрать, то принять заявление об краже моркови с рынка каким-то школьником, то написать отчёт вместо женщины, которая не вышла на работу. Всё это девушку удручало ещё больше, она остро чувствовала свою бессмысленность во всём, за что бы она не взялась. Её раздражало, что ещё толком не приступив к расследованию, она уже жаждет от самой себя высоких результатов. Маша всегда была к себе категорична и могла быть требовательнее многих самых жестких начальников. Для неё было важно не упасть в грязь лицом и доказать кому-то, что она заслужила своё звание и место в государственных органах. Хотя доказывать то и некому, её талант к серьёзным делам московский начальник давно принял и восхвалил, а Евдокия Германовна была такой язвой бетонноголовой, что если бы у Третьяковой отрасли бы крылья, то она и это бы отрицала до абсурда.       Маша понимала, что особая сложность в этом деле заключается не в запутанности событий и не в недостаточной фиксированности происходящего. Сложно было с жителями Стужи. На собрании они показали, что доверять Третьяковой не готовы вовсе, и надеяться на честные показания было бессмысленно. Маша для них чужая, вычурная и непонятная. Одним словом – городская. Для жителей маленького городка это слово было самым страшным оскорблением. А Маша хотела носить это звание с гордостью, представляя, как все шепчутся: «А вот городская до истины то докопаться смогла!». И сможет, нужно только чуть больше упорства и помощи со стороны Паши, который, по собственным словам, прожил тут всю свою жизнь и может найти подход к каждому. Её коллега оказался крайне открытым и доброжелательным человеком, Маша очень надеялась, что он станет её проводником к разумам более настороженным жителям, которые готовы вилами её из города гнать.       Возможно, Машу даже слегка задевает то, что и здесь она оказалась чужой. Если честно признаться, то задевает очень даже сильно. Только более благополучно устроившись на работе, только её начали признавать другие люди, и она смогла кое-как, как любила говорить мама «на кривой кобыле», влиться в коллектив, так её тут же отправили в командировку в город, где она стала изгоем. Третьякова будто вернулась в свои школьные несчастные годы, где все одноклассники либо не замечали её присутствия вовсе, либо тыкали пальцем и издавали мерзкие улюлюкающие звуки. Конечно, худую, небольшого роста светленькую девочку с огромными для маленького бледного лица глазами трудно было проигнорировать. Со школьных лет Маша считала себя не то, чтобы некрасивой. Скорее, особенной внешности. Может, она и сидела в гордом одиночестве на последней парте и читала книжки, но в глубине души она мечтала бегать с подружками за школу курить украденные у родителей сигареты, сплетничать про парней и краситься в туалете. Но у Маши не было ни друзей, ни парней, ни косметики. Но были комиксы, привезённые отцом из командировок, и книги, в которых Маша пряталась, лишь бы не слышать о том, что с ней что-то не так. Что у неё странные волосы. Большие чёрные глаза. Странная фигура. Что она немая и психически нездоровая.       Третьяковой потребовались долгие годы, чтобы принять свою внешность и научиться подчёркивать все свои достоинства, которых, как казалось девушке, было мало. Мешковатая одежда навсегда пропала из её шкафа, вместо неё появились облегающие платья до колен; она научилась пользоваться косметикой и при помощи стрелок удлиняла ненавистный разрез глаз, научилась уверенно держаться в туфлях на высоком каблуке, хотя ненавидела их всем сердцем. Она старательно, словно из пластилина, лепила новую версию себя и преисполнившись уверенности в себе стала налаживать свои несчастные социальные навыки. Получалось неплохо, появились друзья, случилась и первая любовь, закончившаяся полным провалом. Но главное, что было! Маша верила, что не такая уж она и безнадёжная. Значит, и в этом городе она сможет найти себе место.       Уже почти заснув под тяжестью собственных мыслей, в квартире раздался пробуждающий окутанный усталостью разум звонок. Маша почти подпрыгнула на кровати от неожиданности. Звонил не её телефон, который беззвучно лежал на прикроватной тумбочке. Звук издавал домашний телефон, который стоял в коридоре. Изначально девушка думала, что он не работает, так как живёт тут, скорее всего, со времён СССР и выглядел иначе, чем у Третьяковой в московской квартире - вместо кнопок с цифрами, там был прозрачный прокручивающийся диск и цифры под ним. Маша босыми ногами вышла в коридор, рукой опираясь на стену, чтобы в темноте не налететь на какое-нибудь препятствие. Девушка сняла трубку и поднесла её к уху, не зная, кто может звонить на этот телефон в такое время.       —Мария, доброй ночи, надеюсь я Вас не разбудила, - раздался по ту сторону тихий, почти шепчущий женский голос, и Маше пришлось задуматься, кому он может принадлежать, — Это Лаура, мы с Вами на собрании общались.       —Здравствуйте, Лаура, нет не разбудили, — Третьякова посмотрела на настенные часы. 01:22. Какой нормальный человек будет звонить во втором часу ночи?!       —Очень рада, знаете, я люблю бодрствовать тогда, когда остальные спят. Ночь дарит нам тишину и покой, которых так не хватает днём, — пустилась в какие-то философские размышления собеседница, а Маша уже к тому моменту была в полном замешательстве, — Но оставим этот разговор на более удачный случай. Не хотите завтра вечером встретиться? Скажем, в шесть?       —Я бы очень хотела, но я взяла дополнительную смену и закончу позже.       —Это не проблема, я договорюсь с вашей начальницей и она отпустит вас раньше, чтобы Вы успели подготовиться. Если хотите, можете завтра вообще на работу не выходить, я могу устроить.       —Не стоит, я сама попросила эту смену, чтобы подготовить недельный отчёт, но уйти пораньше была бы не против.       «Кто она, чёрт возьми, такая, чтобы отпрашивать меня от работы? Неужели у жены мера есть такая привилегия?» — пронеслись мысли в тяжёлой, всё ещё сонной голове.       —Тогда договорились. Завтра, в шесть, я за Вами заеду. Приятных снов, Мария, — Лукина положила трубку так стремительно, что Третьякова даже не успела ответить. Маша вернулась в постель, а сердце от чего-то бешено стучало.

Завтра. В шесть. Я заеду.