Под сводами безмолвия

"And then, one fairy night,

May became June."

Тепло и запах тушеного мяса смешивались с паром, поднимающимся над мисками; желудок отзывался томительным урчанием. Лампы бросали мягкое жёлтое свечение на столы, где звенела посуда, ложки стучали о миски, где-то падали крошки. Лестер, размахивая ложкой так, словно ей можно было дирижировать, заговорил с азартом: — Клянусь, вы бы видели, как Ноа сегодня пытался забраться на буровую вышку! Он сделал паузу, сглотнув, затем провёл взглядом по столу: — Он упал в снег. Лицом! И первое, что сказал: «Лестер, если ты это кому-то скажешь — я тебя убью». Искрений и легкий смех пронёсся вокруг стола. — Ну спасибо, друг называется, — возмутился Ноа, хотя уголки губ у него всё равно дрожали. — Всегда пожалуйста, — парень поднял ложку в тосте. — Напомню, припомню, и точно не дам забыть. — Да я устойчивость поверхности проверял! — с надрывом выдал тот. — Угу, конечно, — протянул Лестер. — Продолжай врать себе. Дмитрий поднял брови, не поднимая головы: — Лицом? — А чем ещё? — Ноа развёл руками. — Ударяться телом — это скучно, я подхожу к делу творчески! Гул смеха вновь прошёл по столу. — Мы с тобой ещё побалакаем, — буркнул парень прищурившись на напарника. — Это была важная новость, понимаешь?! Я улыбнулась, наблюдая, как они легко спорят, почти по-детски. Анна поймала мой взгляд напротив, приподняла бровь в изумительном жесте и тихо качнула головой. Рядом Ян сосредоточенно жевал хлеб, который мне показался слишком сухим; я незаметно сдвинула свою порцию к нему. Он только кивнул благодарно и молча. За окнами трескался морозный ветер, бродил по стенам. Впервые за день отряд не выглядел как люди, пережившие конец света. — Что в Роткове нового? — спросила я, подцепляя вилкой варёные овощи. Анна закатила глаза так глубоко, будто могла увидеть затылок: — Ах, Ротков… наш милый кусок снега и уныния. Она пожала плечами и вздохнула: — Слышала, местные снова спорят, кто спер рюкзак с пирожками у старика Грегора. — Это был не человек, — вмешался Грег, прожёвывая. — Это был хорёк. Я сам видел. Девушка поморщилась: — С каких это пор хорьки предпочитают тесто и дрожжи? Парень пожал плечами: — Вероятно, решил перейти на правильное питание. — Конечно, делать ему нечего, — фыркнула Анна. — Слушайте! — Ноа махнул вилкой. — Предлагаю официально принять его в отряд. Назовём его… Командор Пышка. Лестер поперхнулся. — Командор Пышка?! Серьёзно?! Это что за позывной?! Ян, не прекращая жевать, посмотрел на него: — Нормальное имя. Лучше, чем «Лестер». Тот скосил взгляд, который явно не проходил цензуру. — Каких детей сейчас воспитывают… — пробурчал он. Генерал едва заметно улыбнулся: — Хорёк нам пригодится. Он хотя бы не падает с вышек. — ОДИН РАЗ, Дмитрий! — выкрикнул Ноа. — Один! Единственный! — И то лицом, — добавила Анна, посмеиваясь с бедного парня. Смех вновь заполнил стол — яркий, живой, тёплый. Я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь шире, чем собиралась. — Я хочу в отпуск, — простонал тот. — Избавьте меня от вашего присутствия. Пожалуйста. Дмитрий покачал головой: — Отдыхать ты будешь в морге. — Мужчина говорил спокойно, почти добродушно. — У нас нет отпусков, Ноа. За столом все удовольтворенно продолжили вечернюю трапезу. И мне показалось, что если закрыть глаза — можно на мгновение представить, что мир не умер. Анна поставила локоть на стол, малость наклонилась, понизив голос: — Говорят, на окраине нашли следы. Чьи — неизвестно. Грег поднял голову от миски: — Отродья? — Не знаю, — девушка покачала вилкой. — Слишком ровные. Слишком человечные. Но… слишком крупные. — Ну всё, спасибо, — буркнул Лестер, — теперь я спать не смогу. Грег хмыкнул: — Тебе всё равно дежурить ночью. — Да чтоб тебя… Генерал аккуратно отставил пустую кружку: — Завтра проверим. Сегодня — отдыхаем. И будто по команде — напряжение растворилось. Скатилось со спин, растаяло в тихом гуле голосов. Пространство вновь стало тёплым. Я прожевала кусок жёсткого мяса, пожалев, что вообще положила его в рот. Дмитрий неожиданно облокотился на стол: — Знаете… я впервые за два месяца не хочу никого убивать. Анна приподняла бровь: — Даже Ноа? Пауза. — …почти, — признался он. Парень театрально вскинул руки: — А ведь это прогресс. Стол дрогнул от смеха. И на мгновение всё стало таким… нормальным. Почти здоровым. Я поймала себя на том, что различаю оттенки их смеха. Настоящий, уставший, нервный, который маскирует страхи. И впервые за долгое время почувствовала себя...нужной? — Помните, — Лестер уже едва не давился, — как на днях Донован кинула в Яна банку с образцом, потому что «он слишком медленно думал»? Ян спокойно кивнул, будто это было обычным явлением: — Я думал нормально. Это она решила, что «быстрее будет так». — Холодная богиня хаоса? — спросил Лестер. — Да. — Ответил Дмитрий лаконично. — Не оскорбляй профессора. Забава вновь разрезала воздух. Но я… я всё чаще ловила взглядом пустое место за столом, где обычно стояла тарелка, к которой никто не прикасался. Её тарелка. Отсутствие точно звенело. Слишком громко. Анна заметила. — Не придёт, — тихо, почти шёпотом. Я кивнула хотя не ждала ответа. Ян, уловив мой настрой, ткнул локтем: — Улыбнись. Сегодня у нас праздник — никто не умер. — Пока, — вставил Лестер. — День длинный. Потом ещё немного разговоров, еды, шума. Каждый рассказывал какую-то мелочь: Анна о снежных завалах, Дмитрий о новом оборудовании, Грег о странных помехах, которые поймала аппаратура. Но постепенно вокруг стало тише. Усталость расползалась по плечам людей, как тёплый плед. Ребята тянулись, зевали, вставали. Я выдохнула, поднялась, собрала тарелку. И вышла. Коридор встретил меня другой холодной и пустой реальностью. Звук шагов гас, становясь слишком отчётливым. Мысли в этом пространстве звучали громче, почти звенели. Я поднялась на второй этаж, чувствуя, как тепло трапезы постепенно исчезает. Почти дошла до двери комнаты — когда заметила её. На пролёте, у перил, где бледный свет лампы падал резким углом, стояла профессор Донован. Руки — в карманах брюк. Рубашка малость трепещет от морозного ветра. Синие глаза смотрят туда, где снег ложился ровным холодным полотном. Я остановилась. Настроение ужина всё ещё лежало где-то в рёбрах — мягким светом, запахом тушёнки, смехом. А она — была другой реальностью. Холодной, отстранённой, одинокой. И тогда почему-то я подошла — мягко, бездумно, как по интуиции. — Профессор? — тихо, боясь напугать. Она повернула голову в мою сторону. Свет ламп выхватил угол её скулы, изгиб губ. Я остановилась боком, пытаясь выглядеть спокойной. — Добрый вечер, — произнесла я, приподнимая уголки губ. — Вечер — да. Добрый — нет, — отрезала она. И вновь отвернулась от меня, продолжая смотреть на зимний пейзаж. — Почему нет? — не удержалась я. Женщина медленно перевела на меня тёмные, напряжённые глаза, будто в них копилась бесконечная тяжесть. — Что ты хочешь? — спросила она сухо. — Ты всегда приходишь не туда и не тогда. Я нахмурилась. — Это плохо? — Это… чертовски раздражает. Донован качнула головой, словно пытаясь стряхнуть мысли. — Ты же не можешь просто дать мне спокойно помучиться. На моём лице что-то дрогнуло — сожаление, укол тревоги. — Почему вы здесь? — спросила я тихо. Донован безразлично скосила на меня глаза, в них мелькнула ледяная искра. — А где я должна быть? — За ужином, — выдохнула я. — Со всеми. Её губы выгнулись в жестокой усмешке. — Не смеши меня, Лэйн. — Жаль, — улыбнулась я мягче, чем хотела. — Я была бы рада вас увидеть. Она перевела на меня прищуреный взгляд, скептически пытающийся просверлить меня насквозь. — И что это должно, по твоему, значить? — Я думаю, тут и так всё кристально прозрачно. Профессор фыркнула: — Ясно. Подружиться хочешь? Мне не нужны партнёры. — Что плохого в этом? — спокойно спросила я. — Ты глупая, наивная девчонка, раз веришь в этот бред, — её голос стал холоднее. — Думаешь, добротой и любовью можно согреть мир? Ошибаешься. Чувства — слабости. Они приведут тебя к краху. — Возможно, — я опустила взгляд на её руку, спрятанную в карман, отчаянно желая коснуться. — Но это ещё и опора. Поддержка. Особенно необходимая сейчас. — Хочешь вывести меня на сердечное признание? — женщина усмехнулась безрадостно. — Утешить? Нет, спасибо. — Я всё же попробую, — сказала я. Нечаянная, почти детская улыбка тронула мои губы. Я подошла ближе. Подняла руки. Коснулась её плеч — напряжённых, каменных, высеченных из холода. И обняла. — Какого…? — выдохнула она, резко дёрнув головой. Я не дала ей договорить. Просто крепче прижалась, уткнулась носом ей в шею, вдохнула аромат её кожи — тёплый табак, мелисса, металл зима. Её волосы щекотнули мою щёку. Любить — значит стремиться к прикосновению. Тянутся к несовершенному телу, где трепещет жизнь. Желать, что бы чужое тепло стало твоим. Держать крепче, когда тебя толкают прочь, и всё равно не отпускать. — Лэйн, ты с ума сошла? — прохрипела Донован. — Может, и так, — шепнула я. — Мы все здесь больные. Просто скрываем. Она выдохнула — тихо, почти незаметно. И я ощутила, как её плечи едва-едва опустились. Страх сжал грудь. Страх получить удар. Страх услышать резкий приказ отстраниться. Но она не шевельнулась. Не оттолкнула. Будто… приняла? Будто позволила — на один-единственный миг — роскошь слабости. Нашей обеих. Я закрыла глаза, позволяя себе запомнить этот момент на всю жизнь. Пусть потом будет больно — сейчас я хотела удержать это ощущение тепла, прикосновения, дыхания рядом с собой. Сердце стучало быстро, больно, грозясь остановиться. — Лэйн. — Звук собственного имени ударил по мне холодной дрожью, заставив вернуться на землю. Реальность резко вернула мне ощущение расстояния между нами. — Скажите… что вам тоже хорошо, как и мне. — Мой голос дрогнул, в нём дрожала тихая, мольба, вина, раскаяние, которое я не хотела признавать даже самой себе. — Лэйн, если ты сейчас же меня не отпустишь, я скормлю тебя отродьям. Я отстранилась — неохотно, слишком быстро, будто рвала себя на части. Профессор Донован медленно повернулась ко мне лицом. Её взгляд был пронзительным, ожидая от меня оправданий, взвешивая каждое мое действие. Я промолчала. С тихой, почти непостижимой надеждой, я выдержала этот взгляд. Сглотнула. Она видела — и, без сомнения, ей нравилось, что я боюсь. Это ощущение контроля, хрупкого и напряжённого, витало между нами, едва заметное, но ощутимое. Женщина сделала шаг в сторону, словно ей нужно было пространство, чтобы выровнять дыхание. Пауза затянулась. Слишком долгая, чтобы быть просто молчанием. Она рассмеялась — коротко, зло, без тени радости. Смех ударил по мне как холодная вода. — Не смей ко мне так прикасаться. Ни сейчас, ни потом. Слова прозвучали жёстче, чем пощёчина. Каждое было отточенным лезвием, которое рвало меня насквозь. — Лэйн… иди спать. Я замерла, ловя ритм её дыхания, боясь, что сделаю неверный шаг. — Почему? — Потому что сегодня ты слишком… Она замолчала, словно слово «слишком» не могло вместить всё, что она чувствует, или не хотела произносить это вслух. Я сделала шаг ближе, тянулась к пониманию: — Слишком что? — Живая. Женщина медленно отвернулась. Ветер, гуляя по перилам, задел её пальцы, заставив их слегка дрогнуть. Мне показалось, что это — слабое, почти невидимое проявление того, что она тоже ощущает этот момент. — Профессор… — Уходи, — тихо сказала она. Не приказ. Не угроза. Слишком честно, чтобы быть жестоким. Слишком устало, чтобы быть твёрдым. — Пока я не передумала и не показала тебе… насколько сильно я не умею быть мягкой. Я медленно развернулась, чувствуя, как тишина вокруг становиться невыносимо густой, заставляя задыхаться. Сделала шаг. Ещё один. И почти неслышно, позади меня, послышалось: — …чёртова девчонка. Не зло. Не раздраженно. Скорее… будто ей стало холодно, когда я ушла, оставив за собой едва уловимый шёпот сожаления.