Под сводами безмолвия

Снег хрустел под ногами, проваливаясь под весом тяжёлых ботинок. Ветер ударил в лицо хлёстко, колко, и я сильнее спрятала багряные щёки в мех капюшона. Треснувшие губы приоткрылись, выпуская горячий пар, пропитанный морозным воздухом. Анна, шагая чуть впереди, бросила на меня взгляд поверх шарфа: — До сих пор не могу поверить, что ты решила пойти со мной. Я перевела на неё глаза. В каштановых волосах застревали снежинки, прячась от зимы. — Обычно такие самоубийственные порывы мы ждём от Ноа, — продолжила девушка, фыркнув. Мёрзлая улыбка тронула мои губы. — Но я рада, — добавила она, подтягивая ремень сумки. — Ты не орёшь, не ноешь, не жалуешься. Редкость. — Это всё по простой причине, — пробормотала я. — Мне холодно и у меня нет сил. Радость — громкое слово. — Мгм. — Анна скосила на меня взгляд. — Поэтому ты вылетела из поместья первой, будто за тобой демон гонится. Я пожала плечами. Мне не хотелось признавать, что пошла потому, что последнее время хотелось занять себя чем-то, отвлечься… или наоборот — приблизиться к тем, кто сильнее. Глаза болели от острых снежинок. Вьюга сгущалась, забирая последние лучи солнца в непроглядный вихрь. Мы прошли ещё несколько метров, когда девушка внезапно замедлилась, присела и коснулась пальцами снега: — Вот. Видишь? Я наклонилась рядом. Темные впадины следов — частично занесло снегом, но очертания всё ещё читались. Она щёлкнула языком: — Их стало больше. И… — поморщилась. — Мне это не нравится. Я провела пальцем по краю следа, не решаясь касаться ледяной корки. — Может, зверь? Холода надвигаются, ищет укрытие. Мы выпрямились. Анна покачала головой: — Не знаю. Нужно сюда охрану приставить, понаблюдать. Я кивнула, сжимая ворот куртки. — Может, крылатые с неба что-то увидят. Картина будет яснее с высоты. — Мгм… Ты права. По возвращении в поместье Романовых на землю опустились густые, вязкие сумерки. Снегопад усилился, бившийся в окна хлопьями. Ощущение тёплого воздуха ударил в лицо почти болезненно, что на секунду захотелось расплакаться от простого человеческого тепла. Плечи сводило от холода; тело словно пыталось сложиться внутрь, согнуться, стать меньше. Мы переступили порог, стянули с себя верхнюю одежду — и тишину помещения прорезало резкое, нервное шипение рации. Анна обернулась, поправив очки и подошла. Голос Каина был не радостный: — Анна, срочно в лабораторию. Донован просила тебя. У неё что-то по образцу. Девушка закатила глаза, подняла рацию к губам: — Прекрасно. Мы только вернулись. — От моей помощи она отказалась, — продолжил ангел. — Сказала, что это «слишком даже для бессмертного». Анна хмыкнула. — Тебе она просто не доверяет. — Справедливо. Она перевела взгляд на меня — с усталой, но тёплой улыбкой. — Хорошо, сейчас. Две минуты, ладно? — Это ты у меня спрашиваешь? — сухо бросил парень. Девушка выдохнула, почти простонала, откинула рацию на стол и посмотрела на меня. — Ну конечно, — протянула она. — Я всю жизнь мечтала о свидании втроём: я, тётя и бессмертный труп. Я сочувственно улыбнулась, привстала с дивана, поправляя рукава, кутая пальцы в тепле кофты. — Когда я говорила, — Анна ворчала себе под нос, — что хочу более тёплые отношения с семьёй, я не это имела в виду. В следующий раз буду выражаться яснее. Раз вселенная такая тупая. — Она тебя слышит, между прочим, — усмехнулась я. Девушка махнула рукой: — Да не страшно. Что может быть хуже того, где мы уже находимся? Я скептически склонила голову. Она закатила глаза повторно: — Да плевать. Собрала всю промокшую одежду в охапку и навалила мне в руки. — Пойдём. Закинем в сушку по дороге. Тяжесть одеяний тянула руки вниз, пока мы проходили первый этаж поместья, сворачивая в правое крыло. Металлические двери лаборатории, высившиеся впереди, всегда вызывали в груди дрожание. Девушка толкнула створку. Холодный свет вспыхнул. И лаборатория впустила ее внутрь. Я прошла дальше, погружаясь в свои мысли. Закинула в сушилку всю верхнюю одежду, аккуратно уложив её между лотков белья, и запустила машинку. Вращающиеся барабаны отражали холодный свет лампочки. На мгновение задержала взгляд на оборотах, пытаясь в этом ритме найти ответ на собственные мысли. Выключив свет, оставив позади мерцание лампочек, я покинула помещение. Под дверью лаборатории тонкой линией просачивался свет. Холодный, почти болезненный — он резал тьму, как скальпель кожу. Но внутри он был другим: плотным, напряжённым, будто хранил в себе что-то запретное. К этому свету примешивался металлический скрежет — аккуратный, выверенный, словно кто-то работал не инструментом, а тонкой кистью. Я замерла у входа. Ноги зависли в пустоте шага. Тишина коридора смешивалась с паром моего дыхания, и внутри стало слишком тесно. Сердце забилось чаще — от страха, от волнения. От острого любопытства, которое разрезало внутри все сомнения. Это была святая святых профессора Донован. Интерес победил весь здравый смысл, и я тихо заглянула. На стенах висела линейка идеальных, безупречно чистых инструментов. Воздух густой, пропитан запахами спирта, чего-то сладко-тяжёлого и одновременно горького, как перезревшая слива, раздавленая под каблуком. Легкий звук жидкости в трубках становился почти музыкальным фоном, капая со стола. В тени я угадывала движение рук, ожившие от работы. Живые, уверенные, плавные, как у человека, который знает все о том, что делает. Профессор Донован стояла в центре этого кровавого сада, как жрица в своём храме. Волосы убраны назад, рубашка закатана до локтей, а руки в перчатках по локоть в винной крови. Не небрежно — а исскустно, красиво-жестоко. Каждое движение — как линия на холсте. Она вела с наслаждением по линии ключиц. Кожа аккуратно отслоена и откинута по бокам, словно лепестки алого цветка. Под ней — влажный, тёплый бархат мышц, ещё дрожащий от последних сокращений. Это была её стихия. Она работала, словно создавала творение, котрое видит только она. — Скальпель, — спокойно, но твёрдо сказала. Анна подала инструмент почти поспешно, стараясь попасть в тот же ритм. Та даже не посмотрела на племянницу — просто взяла скальпель так, словно тот сам прыгнул в её руку. — Осторожнее с кровью...— пробормотала девушка больше сама себе, чем кому-то. — Толще, — отметила профессор. Она взяла зажим, осторожно пережала сосуд и кровь остановилась по команде. Девушка вновь наклонилась, пытаясь повторить траекторию её движения. — Не туда, Анна. Сюда. Та вздохнула, почти шепотом: — Да, да, забываю, что я просто ассистент, который всё делает неправильно. — Наконец-то ты хоть что-то поняла, — тон Донован был колючим, но ровным. Это не была насмешка — это была часть процесса. Часть мастерства. Девушка покраснела, но молча продолжила работу. Скальпель снова скользнул по ткани — ровно, аккуратно, как по маслу. Я видела, как лезвие разделяет плоть, как красный цвет открывается из глубины, вспыхивает ярко, живо. И то, как женщина это делала — без тени сомнения или отвращения. — Держи там. Не дрожи, Анна. У нас не лёд на озере, чтобы трещать под весом, — произнесла она сухо. — Я не дрожу. Это просто... — Просто мозги бессмертных всегда такие. Привыкай. От вскрытой черепной коробки действительно тянуло ледяным паром. Девушка судорожно втянула воздух. Донован даже не моргнула. — Держи плотнее.Он может дёрнуться. — Он мёртвый… — Это не делает его спокойнее. Я вздрогнула. Эта фраза звучала пугающе. И тут рация прошипела, нарушив почти священную тишину. Голос генерала прорезал пространство: — Профессор. Женщина не отрывала взгляда от своей работы. — Спроси, что ему нужно. Анна сняла перчатки, промакивая руки, и взяла рацию: — Это Анна. Что-то случилось? — Отлично, да. Ты нужна в западном крыле. — Прекрасно, — процедила она сквозь зубы, обращаясь к профессору. — Вы справитесь без меня? Донован все же бросила ленивый взгляд. — Как я жила до тебя — даже страшно представить. — Были счастливее, я уверена. — Безусловно. Девушка метнулась к выходу, бурча себе под нос. Я отошла на шаг в тень у двери, прячась во мраке, не желая, чтобы меня застали. Слежка? Любопытство? Проводила взглядом, как Анна направилась в противоположную сторону, и выдохнула. Продолжила смотреть на то, как Донован продолжает работать. Как она гладит на прощание каждый орган, обмякщий в её руке. Как уверенно её пальцы двигаются в трупной ткани. И то, что должно было бы оттолкнуть, только притягивало сильнее. Это не было жестокостью. Это было искусством. Без прикрас. Без пафоса. Я тонула в этой красоте, которая была страшнее любой боли. Мысли не успевали формулироваться, не успевали оправдывать моё присутствие. Всё растворилось в холодном свете, запахе спирта и мягком шорохе инструментов, оставляя лишь ощущение запретного. Что я вижу то, что не должна. И все равно не могу отвести взгляд. И всё это — в руках одной женщины. Но тут — — Входи уже. Пауза. — Или это твой новый фетиш — смотреть из‑под двери? Моё тело дёрнулось, будто кто-то приложил оголённый провод к позвоночнику. Сердце ударило в виске так яростно, на мгновение стало трудно дышать. Первая трусливая мысль — сбежать, проскользнуть мимо, сделать вид, будто я просто шла по коридору — но сразу же умерла. Она бы всё равно увидела ложь. Она всегда видит. И я вошла. Пульс всё ещё колотился в горле, но ноги сами понесли меня дальше, в глубь лаборатории. Профессор не остановилась, не посмотрела. Продолжала двигаться, расчленять безмолвное тело перед собой, как часть давно отрепетированного танца. Грубая точность, холодная уверенность, почти изящество, от которого становилось не по себе. — Закрой дверь, — сказала она, даже не бросив в мою сторону ни единого взгляда. — Тут и без сквозняка хватает холода. Я послушно притворила дверь. Трепкий запах свежего мяса переплетался с железными нотками спирта, и едва‑уловимым оттенком её парфюма. — Я… не подсматривала, — выдохнула я слишком быстро. — Ага. Металл мягко звякнул о твёрдую поверхность стола, тихо, но достаточно, чтобы по моей спине пробежал холод. Она взяла ювелирную пилу и провела по ребру, обнажая белоснежную кость. Хруст, как ломали сахар. — Ты просто стояла, дышала в щель и думала, что я слепая. Я сглотнула. — Я слышу твой пульс отсюда, — её голос был ровным. — Ты либо боишься, либо возбуждена. Воздух встал комом. Я открыла рот на секунду, и сразу закрыла. Женщина безразлично наклонилась над хирургическим столом, продолжая свое творение, как если я была частью этого божественного хаоса. — Хотя, — добавила она спокойно, — чаще всего в твоём случае это одновременно. Я едва не наступила себе на язык, чтобы не выдать реакцию. — Я хотела… просто… — Оправдания оставь. Донован плавно повела инструментом по вскрытой грудной клетке, размазывая рубиновые потёки. — До смешного мило, конечно… но не работает. Уши вспыхнули жаром. — Тогда… почему вы позвали меня? И впервые за все время она подняла глаза. — Чтобы посмотреть, как ты будешь выкручиваться. От возмущения я на мгновение потеряла дар речи. Но всё же подошла ближе к ней, где в белом свете ламп лежала аккуратная, почти стерильная картина её композиции. Женщина уловила мой взгляд и тихо хмыкнула. Свет играл на её волосах серебристым блеском, усиливая холод присутствия. — Я никогда не видела вас… такой. — Остановилась в шаге от нее. — Какой? Слова не находились. Нужное ускользало: красивой? опасной? чарующей? пугающе свободной? слишком настоящей? Она сама закончила за меня: — Инструменты, кровь и работа. Разочаровалась? — Наоборот, — выдохнула я почти не слышно. Донован прищурилась — и взгляд её стал тонким, как лезвие, которое только что вошло в живую плоть. Затем она с царственной неспешностью выпрямилась, разогнувшись после долгого наклона, стянула перчатки, легко стряхнув оставшиеся капли крови. И протянула мне небольшой инструмент. Металл блеснул холодным светом ламп. — Держи. Пауза. — Если уж решила сюда сунуться — посмотрим, чего ты стоишь. Не урони. Я обожглась. Лицо вспыхнуло и тут же побледнело, как у мертвеца. Всплеск адреналина ударил в кровь до боли резко. Пальцы дрогнули, когда я всё же коснулась гладкой рукоятки. Это было испытание. Профессор слегка наклонила голову набок, рассматривая нераспакованную игрушку. В тёмных глазах мелькнул острый азарт, почти дерзкий, желанием опробовать меня на прочность. — Руки, — произнесла она ровно, почти устало. — Ты берёшь слишком высоко. Инструмент — продолжение руки. Я приподняла плечо, повернувшись к ней, ожидая оценки. — Ниже... Да. Вот так. Женщина подошла сзади. Так близко, что я ощутила жар её тела. Тепло коснулось моей спины, заставляя мурашки бежать по позвоночнику, когда ткань рубашки дотронулась до моего локтя. Её рука с уверенностью накрыла мою. Пальцы скользнули между — легко, почти мягко. Холод стал огнём. — Вот так. Не дёргайся. Ты не торт режешь, Лэйн. Тон скользнул мне по шеи, касаясь влажным поцелуем. — Не под таким углом. Видишь? — Она повела мою руку. — Вот сюда веди. Мозговая ткань рыхлая. Если пойдёшь слишком глубоко — утопишь лезвие. Ошибёшься — и я выверну тебе руку. Я сглотнула и устремила взгляд на поверхность бездыханного тела, стараясь всем сознанием игнорировать её близость за спиной. Донован направляла мои движения, точка за точкой: — Уже лучше. Голос стал тише, почти шелестом: — Хорошая девочка. Я услышала собственный вдох — слишком громкий, слишком очевидный. — Замри, — приказала она, и пальцы впились в мой локоть, оставляя синяки. — Теперь смотри сюда. Профессор показала участок ткани, развернув скальпель в моей руке, осматривая идеальное тело мертвого бессмертного. — Если бы он был живой, ты бы уже допустила погрешность. Видишь линию? Ты прошла мимо артерии. — Голос был холоден, — Сосредоточься. Не на мне — на работе. Это было как удар. Она явно видела, как мой взгляд дрогнул, как мысли путались. Я мгновенно опустила глаза, вновь погрузившись в задачу. — Вот сдесь. Эта линия — радиальная артерия. — Лезвие скользнуло по коже, не разрезая, просто ледяным поцелуем. — Если я поведу чуть глубже… то можно истечь кровью за три минуты. Она провела моё лезвие по мёртвой коже ещё раз. — Три минуты, Лэйн. Женщина едва надавила — и скальпель всё-таки вошёл на миллиметр, оставляя тонкую алую нитку на бледной плоти. — Представь: сердце ещё бьётся, адреналин гонит кровь, а ты ошиблась. Первая минута: паника. Вторая: эйфория, когда мозг понимает, что кислорода больше не будет. Третья… Она вдруг замолчала, подбирая идеальные слова. — Третья — это когда он начинает шептать имя того, кто его убивает. Донован склонилась ближе, и я ощутила дыхание над ухом, едва уловимое, но отчётливое. Тело мгновенно откликнулось: спина прогнулась, плечи едва прижались к ее груди, мышцы напряглись. Её рука скользнула выше, по внутренней стороне предплечья, где кожа такая тонкая, что я ощущала, как под ней пульсирует вена, готовая лопнуть. Пальцы запутались в волосах, отодвигая их на одно плечо. Шея обнажена, как у жертвы перед укусом. — Забавно… — шепот прямо в ухо, голос дрожит от сдерживаемого голода. — Когда я вставляла тебе пластину… — тембр низкий, почти внутри меня, будто она говорит прямо в череп, — работать с твоими мозгами было удивительно приятно. Колени слегка подкосились, удерживать равновесие стало труднее. Мир вокруг поплыл и сузился до её дыхания, до её запаха. Звуки стали отдалёнными, а в висках зазвенела щемящая боль. — Ты бы знала, как красиво ты молчала тогда, — шепчет, и каждое слово как порез, — когда не знала, проснешься ли. Когда я могла делать с тобой всё. Я задыхаюсь. В голове темно, в глазах — белые вспышки. Я тону. Тону в ней. — И кто бы мог подумать… — её губы улыбаються, — …как легко ты мне поддалась. Я пытаюсь что-то сказать. Выдавить хоть звук. Но выходит только жалкий, мокрый хрип: — Я… И даже эти слова ощущались чужими на языке, перегруженные адреналином и тем восхищением, которое трудно спрятать. Она тихо смеётся. Внутри меня. — Теперь режь. И я режу. Дрожащими руками. — Умница. Ей нравилось мучить меня так, как музыкант мучает любимую скрипку: до боли натягивая струны, пока те не начинают петь её именем. Нравилось ощущать под собой это хрупкое, дрожащее тело, которое трещит, но не рвётся окончательно, потому что она ещё не разрешила. И я не выдерживаю. Поворачиваюсь к ней лицом — резко, отчаянно, будто если не сделаю этого сейчас, то умру. Глаза в глаза. Её взгляд — бездонный, чёрный, голодный. Мой — мокрый, разбитый, умоляющий. Челюсть дрожит, пока болезненно сглатываю слюни. — Так ты всё-таки решилась посмотреть мне в глаза, — говорит женщина, и голос ласкает, почти нежно. — Я уже начала скучать. Донован провела пальцем вдоль моей щеки, стирая кровь, оставшуюся от её же прикосновений. — Отважно. Глупо, но отважно. Мои губы приоткрыты. Я дышу ртом, как собака. Готовая умолять. Она наклоняется ближе. Так близко, что я чувствую вкус её дыхания. — Красота в глазах смотрящего, Лэйн, — шепчет прямо в мои губы, не касаясь. — Для кого-то это ужас. Для меня — чистое искусство. А ты… ты уже смотришь на меня так, будто готова стать моим следующим шедевром. Профессор улыбнулась — впервые по-настоящему. Так, как улыбаются перед тем, как убить что-то живое — страшно и прекрасно одновременно. — Но ты даже понятия не имеешь, что со мной значит слово "шедевр". И я ломаюсь полностью, без остатка. Падаю в неё, как в бездну, и знаю: обратно уже не выберусь.