Под сводами безмолвия

Боль была искустная, красивая: два раскалённых лезвия вошли в виски и медленно поворачивались, напоминая, что я жива, и что это её подарок. Нежные девичьи руки, с мягким, почти упрямым упорством, повели по линии роста волос, убирая мешающие пряди за плечо. Девушка наклонилась ближе, так что её дыхание едва коснулось моей щеки, а свет от медицинского фонарика, маленького и слишком яркого, пробил глазницу ослепительным белым бликом. Глаза начали слезиться сами по себе. Анна щёлкнула пальцем по моему подбородку. — Не закрывай глаза. — Я стараюсь, не видишь? — процедила я сквозь зубы. — Плохо стараешься. — Сама бы попробовала, как это — не моргать, когда у тебя сетчатку раскалённым ножом режет. На лице девушки медленно появилась тёплая, чуть лукавая улыбка. — Не я ведь хотела зачистить всех, — сказала она, поднимая бровь. — Так что сиди и отбывай своё наказание. — Как будто у меня был выбор, — буркнула я, отводя взгляд. Анна лишь равнодушно повела плечами. Её лицо вновь оказалось рядом, и она вгляделась в темноту моих расширенных зрачков так пристально, словно искала там что-то конкретное, спрятоное глубоко под кожей. — Тебе очень повезло, что не приходится использовать лоботомию. Я чуть не подавилась воздухом. Девушка отпрянула от меня с видом человека, который только что сказал нечто совершенно обыденное, и повернулась к столу, роясь в инструментах. Она поймала мою реакцию краем глаза — и её улыбка засияла шире. — Очень, кстати, эффектный вариант, — протянула, словно обсуждала оттенок помады. — Оставляет человека тихим. Послушным. Пауза. Я услышала, как щёлкнул какой-то металлический зажим. — И абсолютно безвредным для окружающих. — Ты издеваешься? — прошипела я, не веря своим ушам. Анна медленно повернулась ко мне, поправив очки на переносице. Её глаза блеснули весёлым, но опасным огоньком. — Жаль, конечно, портить такие красивые глазки. Они у тебя… выразительные. Она наклонилась ближе — настолько, что я ощутила запах её парфюма, лёгкого, травянистого. Девушка изучала моё недоумение, словно произведение искусства. — Ты пересмотрела старых фильмов, — выдохнула я. — Возможно, — без тени смущения пробормотала она и подняла фонарик к моему глазу вновь. Свет ударил резко, почти болезненно. — Не моргай. — Я СТАРАЮСЬ! Анна тихо рассмеялась лёгким, щекочущим нервишки смешком. — Ты таблетки принимаешь? — спросила она уже деловым тоном. — Да, дважды в день. — Не пропускаешь? Я покачала головой. Она выдохнула сквозь зубы и хмыкнула: — Плохо. — Что? Почему плохо? — я следила за каждой тенью на её лице, пытаясь понять, насколько затруднительное моё положение. — Потому что, — Анна подняла палец, будто читая лекцию, — в таком случае ты не должна жаловаться на боли. — Но я жалуюсь. — Именно. И что это значит? — То, что… нужно усилить дозу? Девушка покачала головой, как будто я предложила что-то нелепое. — Нет. Это значит, что нужно разбираться с самой пластиной. Я сглотнула, горло предательски пересохло. Анна вновь наклонилась ко мне, её пальцы коснулись моих висков. Бережно, но с профессиональной настойчивостью. — Здесь болит? — Немного… — А тут? — она надавила малость сильнее, у самого основания черепа. Я зажмурилась, воздух вырвался из лёгких рваным звуком. — Мгм… Она кивнула, сама себе что-то подтверждая. — Нужно резать. —…Резать? — Ага, — в её голосе появились весёлые ноты. — Маленький такой разрезик, за ушком. Как молнию на платье. Шовчик будет аккуратненький, почти не видно. Ну, если волосы отрастить. Я резко отпрянула. — Как ты вообще получила медлицензию?.. Анна склонила голову на бок, делая вид, что серьёзно задумалась. — Честно? Её никто не проверял. — Потрясающе. Она подошла вплотную вновь, схватила меня за челюсть двумя пальцами и повернула голову, рассматривая профиль. — Не дёргайся. Её голос стал мягким, но от этого ещё более пугающим. — Симметрия нормальная… реакция зрачков тоже… Анна развернулась к столу и достала маленький стерильный набор. — Сиди. Я возьму кровь. — Зачем?.. — выдохнула я, хотя ответ уже знала. — Лэйн, боли височного сектора — нормальное явление. Она разорвала упаковку шприца. — Но то, что они отдают в затылок — уже нет. Холодный металл поцеловал кожу. Подушечка большого пальца легла на вену, нашла её, прижала и я ощутила собственный пульс. Поршень двинулся медленно глубже, словно прикосновение невидимого пера. — Пластина реагирует на химический состав. Если у тебя скачок гормонов или адреналина — она может пойти вразнос. Пауза. Анна посмотрела на меня чуть с прищуром. — А ты выглядишь так, будто тебя кто-то хорошенько «выжал». Я напряглась, дыхание сбилось. Она, конечно, не знала деталей… но намёк попал слишком точно. Девушка взяла кровь уверенно, безболезненно, словно делала это сотни раз. — Ладно, — сказала она, убирая пробирку, — я не Донован. Похлопала меня по колену. — Я максимум могу понять, где болит. А вот почему — это уже к ней. Я уловила, как что-то внутри сжалось в узел. — Нет… — выдохнула я. — Я не хочу к ней. Сейчас — нет. Анна скрестила руки, взглянув сверху вниз. — Тогда не ной. Пауза. — Хочешь решения — придётся идти к тому, кто тебя починил. Я отвернулась, но она продолжила, безжалостно мягким тоном: — А если бы Донован была на моём месте, она бы уже долбала тебя молотком по черепу, проверяя прочность пластины. От образа в голове меня передёрнуло. Она с лёгким удовольствием отметила это и взяла рацию. — Профессор, у девочки из строя пошёл стабилизатор. Да, тот самый. Да, опять. Пауза. — Нет, не плачет. Пока. Отпустила кнопку и посмотрела на меня как врач, который делает неприятное, но неизбежное. — Поздравляю, — вздохнула Анна. — Она сказала «несите её». Я привыкла пологать, что боль — это цена за все мои гнустные деяния. За каждый беззмолвный крик, который я проглотила и спрятала в горле. За каждую ночь, когда глаза оставались открытыми, боясь, что во сне меня найдут. За каждую дурную мысль, которой нельзя было дать облик, лица, права на жизнь. Но теперь она приходит просто так. Весы равновесия сломались. Таблетки превратились в бесполезную молитву. Я кладу их на язык, как облатки, шепча старому богу, который давно перестал слушать. Он давно ушёл, забрав с собой и прощение, и надежду на облегчение. А она осталась — новая богиня с холодными руками и голосом. Живёт у меня в висках и требует всё больше кровавой жертвы. Возможно, лоботомия звучит не так уж и скверно. Иногда, мне кажется, что под ребрами кто-то тайно вырастил сад. Это нежное, мягкое, едва уловимое чувство, почти бесплотное пробивается сквозь кости, словно весна решила вырасти внутри зимы. Тонкие, прозрачные нити цепляются за лёгкие, медленно расправляя крылья. Не цветы, нет, я не верю в сказки. Но ощущение точно такое: будто в самой тёмной клетке моего тела кто-то осторожно разворачивает влажные лепестки. Они цепляются за каждый мой вдох, обвивают рёбра, как плющ обнимает старый крест. Стоит мне коснуться её имени хоть краем мысли, и внутри всё стягивается сладкой судорогой. Дыхание цепляется за это невидимое цветение, оставляя на языке горьковатый привкус молодой зелени и багряности. Вкус запретного сада, который теперь живёт во мне и дышит вместо меня. Любовью это назвать кощунство. Осквернение самого слова. Любовь — это рассвет, это белые паруса. А это — глухие литания в подвале души, тёмный бархат в горле, вкус железа и чужой воли на языке. Химическая реакция, повторяю я, как заклинание. Просто физиология, просто отпечаток чужих рук на моём дыхание. Всего лишь… психологический шум. Но когда боль в висках становится невыносимой, я ловлю себя на том, что дышу осторожнее, медленнее, глубже, словно боюсь одним неловким вдохом раздавить то, что расцветает внутри. И в этой благоговейной осторожности — всё моё предательство. Ибо когда терзания отступают, остаётся только весеннее безумие. Оно распускается всё шире, как ночной лотос в тёмной воде груди. Он занял всё пространство, вытеснил даже эхо моих старых криков. Теперь дышит он. А я лишь прислушиваюсь к чужому, сладкому дыханию внутри себя и боюсь пошевелиться, чтобы не оборвать этот незваный, немыслимый апрель. И тогда ноги сами несут меня туда, к двери, под которой лежит ровная полоса мертвенного света. Я иду к ней, как идёт к причастию тот, кто уже давно не верит в спасение. Зная, что после этого поцелуя хлеба и вина внутри меня окончательно расцветёт цветок, который наконец-то получит своё имя. Изящные женские руки поправили маску на лице, прибирая мешающие пряди за ухо, позволяя серебру волос мягко шелестеть по линиям плеч. Свет сверху отражался в их холодном блеске, словно горнило касалось металла. В лаборатории было холоднее, чем в коридоре. Воздух держал в себе мёртвую, застоявшуюся тишину. Зловещие тени скользили по тёмным стенам. Они дрогнули, когда я вошла, презрительно смеясь над моей ничтожностью. Мне не хотелось смотреть в эти глаза. В глаза, которые однажды увидели меня полностью с нагой душой. В глаза, после которых я больше не могла прятаться. Пол под тяжёлыми ботинками скрипнул, и мгновение, всего одно, перетянуло всё её внимание на меня. Я замялась на самом пороге, не зная, куда деть руки. — Профессор?.. Женщина обернулась через плечо. В руках она держала длинный, тонкий шприц с бликующий остриём. — Проходи, не бойся. Я не кусаюсь. Она легонько ударила ногтем по корпусу шприца. Жест резкий, аккуратный, до жути уверенный. Капля прозрачной жидкости дрогнула на кончике. — По крайней мере, сегодня не собираюсь. Я сделала робкий шаг. Этого было достаточно, чтобы женщина нахмурилась. — Быстрее, Лэйн. Я не хирург, который будет уговаривать пациента. Я торопливо подошла, остановилась у стола, ощущая, словно сама становлюсь одним из экспонатов для её слейдущей пытки. Пробирки — полупрозрачные, метки на стекле красные, жёлтые, белые. Пахло спиртом, йодом и чем-то металлическим. Профессор отложила шприц и повернулась ко мне. Одним плавным движением головы откинула волосы назад. Свет ударил по ним так ярко, что они вспыхнули ледяным серебром. — Анна сказала, стабилизатор вновь шалит. Я кивнула. — Она взяла кровь. Донован хмыкнула — сухо, точно ей принесли ненужный отчёт. — Зря. Это пустая формальность, — сказала она, подходя ближе и включив настольный осветитель. Он загорелся резким белым светом, прорезав полумрак лаборатории.— Показатели крови здесь вторичны. Она указала на металлический стул. — Сядь. Я села, почувствовав, как холод металла мгновенно пробрался через ткань брюк и впился в кожу. Донован натягивала перчатки, латекс щёлкал по её запястьям, как маленькие выстрелы. — Симптомы? — её голос был сухим. Я вдохнула, собирая себя по частям. — Острая боль в висках. — С какой периодичностью? — Сегодня… каждые десять–пятнадцать минут. Женщина легко, почти без интереса, кивнула. Как будто это было ожидаемо. — Локализация всегда одинаковая? — Да… но… иногда отдаёт в затылок. — Это уже хуже, — сказала без эмоций, переключая какой-то прибор, который тихо загудел. Она шагнула ближе — настолько, что моё лицо оказалось примерно на уровне её груди, а её лабораторный запах стал ощутимее. — Подними голову. Профессор подалась ещё ближе, и холодный свет лампы ударил мне в глаза. Её пальцы легли мне на висок, и я ощутила прохладу сквозь перчатку. — Здесь? — Лёгкое нажатие. — Терпимо. Она сместила пальцы. — А здесь? Жгучая боль молнией прошила череп. Я едва не вскрикнула. Она убрала руки. — Вот оно, — сказала ровно. — Контакт проводника даёт воспаление. Будем разбираться. Женщина подошла к монитору, быстрыми движениями проведя пальцем по сенсорной панели. Экран вспыхнул, выводя схему импланта — тонкие дуги металла, встроенные в хрупкую внутреннюю архитектуру черепа. Контуры загорелись бледно-голубым, как отражение лунного света в глубокой воде. — Ты знаешь, Лэйн, — начала она, даже не глядя на меня, — стабилизатор работает по принципу магнитно-электрического отклика. Он гасит аномальную активность коры. Но есть нюанс. Она повернулась ко мне всем корпусом. — Он улавливает не только патологические импульсы, но и любые резкие скачки нейромедиаторов. Я моргнула, нервно сжав пальцы. — То есть…? Донован коротко повела бровью вверх — жест едва заметный, но говорящий о том, что она уже ожидала этого вопроса. — Грубо говоря, — она ткнула в схему острым кончиком ногтя, очерчивая дугу импланта, — пластина пытается «приглушить» всё, что мозг считает чрезмерным. Стресс, паническую реакцию, боль, гнев. Даже чересчур сильное переутомление. Она указала на мои виски перчаткой. — Когда таких импульсов становится слишком много, контур нагревается. Начинается воспалительная реакция тканей вокруг. Именно её ты и чувствуешь. Я осторожно коснулась пальцами болезненной точки. Кожа под ними горела. — Поэтому… боль усиливается? — Поэтому она становится опасной, — поправила профессор спокойно. — Если воспаление достигнет критической точки, стабилизатор может временно отключиться. Кровь отхлынула от лица. — И… что тогда? Она посмотрела на меня прямо, холодно, честно — как смотрит человек, который слишком привык говорить правду без сахарной оболочки. — Тогда ты услышишь всё, что он тебе гасит. В полном объёме. Без фильтра. Тишина легла на нас тяжело, туго. Казалось, воздух в лаборатории стал гуще. — Нам этого не нужно, — заключила, подступая на шаг и вновь касаясь моих висков подушечками пальцев в разных точках. — Мне нужно понять, что именно провоцирует скачки. Донован нахмурилась, продолжая проверку. — Ты спала нормально? — Не очень… — Аппетит? — Плохой. — Уровень стресса? Я отвела взгляд, чувствуя, как неприятная тяжесть оседает под рёбрами. — Наверное… повышенный. — Недостаточно, — отрезала. — Конкретнее. Она щёлкнула выключателем на аппарате, и тревожное жужжание стихло. — Стресс чего? Каких именно событий? Каких ситуаций? Я сделала вдох. Потом — ещё один, тише. И замолчала, вспоминая нашу последнюю… близость. Женщина поймала паузу мгновенно. — Понятно, — произнесла она, не требуя объяснений. — Значит, будем искать паттерн сами. Она обошла меня, открывая верхний ящик — внутри лежали инструменты, аккуратно разложенные по размерам и функциям. — Я проведу диагностическую стимуляцию. — Это обязательно? Улыбка скользнула по её глазам — холодная, почти математическая. Профессор скрестила руки на груди. — Если я не откорректирую сейчас, то ты проснёшься от такой боли, что будешь молить меня убить тебя. Я ощутила, как по позвоночнику пробежали ледяные мурашки. Видела, как через маску её губы растянулись едва шире. — А это мне пока не выгодно. Сухая, честная жуть. Я сглотнула. — Это безопасно? Она выдержала паузу, всматриваясь в моё лицо, словно оценивая реакцию. — Да. Подошла ближе, двигаясь плавно с врачебной точностью. — Но неприятно. Донован достала небольшой прибор, похожий на тестер — серебристый, с тонким сенсором на конце. — Сейчас нам нужно исключить три варианта. Она загнула один палец. — Перегрев сегмента. Второй. — Смещение контактов. Третий. — И нейрохимическую реакцию на внешние триггеры. Я с трудом сглотнула. — А… если это последнее? Профессор подняла глаза, и впервые за всё время её голос стал чуть мягче — почти профессионально утешающий. — Тогда будем обучать мозг обходить эти триггеры. Это возможно. Я впервые за вечер вдохнула хоть немного свободнее. Она наклонилась ко мне. — Сиди ровно. Не дёргайся. Её пальцы скользнули по моей скуле, выстраивая нужный угол. Исправила наклон головы, заправила выбившуюся прядь за ухо движением точным, почти механическим, лишённым эмоций, но почему-то до жути знакомым. Я смотрела на неё снизу вверх и чувствовала, как внутри всё сжимается — не от страха, не от боли, а от страшной, болезненной памяти тела. И всё равно осталась неподвижной, вцепившись пальцами в край металлического сиденья. Женщина кончиками пальцев коснулась моей челюсти, развернув лицо так, как ей требовалось. — Не двигайся. Она приложила ладонь к моему виску, второй рукой подняла модуль, и холодный сенсор коснулся кожи. Импульс. Короткий, похожий на вибрацию. Он прошёл сквозь череп насквозь, дрогнув глубоко под костями, словно кто-то изнутри постучал. Я рефлекторно дёрнулась. — Тихо. Если бы я хотела сделать тебе больно, ты бы уже кричала. Прибор тихо жужжал. Пульсация смещалась, словно что-то внутри меня откликалось ей в ответ — нерв, проводник, металл, ткань. Импульс вновь прошёл по виску, глубже, как тонкая нить под кожей натягивается до предела. Я зажмурилась. — Интенсивность? — коротко спросила. — Семь… из десяти… — Лжёшь. — Она чуть сильнее прижала сенсор. — Это девять. Реакция слишком острая. Убрала прибор и быстро сделала пометки на бумаге. — Значит, перегрев подтверждён. Контур нестабилен. Профессор подошла к монитору, выводя новые графики — нервные импульсы дрожали на экране, словно неровные линии кардиограммы. — Видишь? — она указала на пик. — Это момент скачка. Он не должен быть таким высоким. — И что… это значит? — Что твоя нейрохимия ведёт себя непредсказуемо. Нужно искать источник. Продолжим. Донован вновь подошла, ловко установила сенсор ближе к уху. — Держи голову ровно. Я переключаю режим. — Мне страшно.. — Прекрасно. Значит, организм хотя бы реагирует адекватно. — Её безразличие угнетало, заставляя пульс больно бить в груди. — Сядь ровно. — Она едва приподнимает подбородок кончиком пальца. — Эмоции — потом. Сейчас ты должна быть послушной. Пауза. Глаза слегка блеснули — не теплом, а хищной сосредоточенностью. — И теперь мне нужна твоя голова в неподвижном состоянии. Вот и всё. Женщина включила второй режим. Внутри что-то щёлкнуло — как статическое электричество под кожей. Я тихо выдохнула от резкой, звенящей боли. — Хорошо, — сказала, не убирая руки. — Пик нестабильности сохраняется при минимальной стимуляции. Это значит, что проблема не в механике. Я подняла взгляд. — А в чём? Она посмотрела прямо: — В тебе. Профессор повернулась к графикам. — Активность аномальная. Контур ведёт себя так, будто получает постоянный внешний сигнал. Я напряглась. — Внешний? — Да. То, что идёт не из тела, а из… — она откинула волосы, раздражённо выдохнула, — из психики. Лэйн, — Она повернулась ко мне прямо. — Есть ли фактор, который вызывает резкие эмоциональные колебания? Я молчала. Женщина подняла бровь. — Это был вопрос, на который я должна получить ответ. Вторая волна импульса прокатилась глубже, мягче, но с такой точностью, будто кто-то провёл тонкой иглой прямо по самому нерву. Модуль в её руке отозвался лёгким, почти музыкальным звоном, словно внутри что-то осторожно сдвинулось с места. Донован едва приподняла голову, скользнув взглядом по бегущим цифрам на экране. И тогда я увидела. В её глазах вспыхнуло не тепло и не жалость — нет, ничего человеческого в привычном смысле. Это был свет, какой бывает у безумца, когда он впервые замечает дрожь живой невинности: чистый, острый, почти благоговейный интерес. Как будто мои аномальные волны были для неё не болезнью и не ошибкой, а редкой партитурой, которую она наконец-то получила в руки. Редкой возможностью заглянуть под поверхность того, что обычно скрыто. Зрачки её сузились медленно, превращая синеву радужки в тонкое ледяное кольцо вокруг бездонной тьмы. Серебро в глазах стало ярче, острее — будто лунный свет, попавший на клинок. И в этом прицельном взгляде, почти нежном — я пощутила себя не пациенткой. Я ощутила себя открытием. Редкой, драгоценной, голодной загадкой, которую она собиралась разгадывать медленно, до последней тайны. — Вот оно, — выдохнула профессор, почти шёпотом, боясь спугнуть. — Нестабильность третьего сегмента. Он даёт отклик быстрее, чем должен. Я сжала зубы, потому что новая волна вибрации прожгла череп изнутри. Её глаза вспыхнули ярче чистым, почти детским восторгом, который бывает у человека, впервые увидевшего северное сияние в чужой душе. — Хорошо, — прошептала, и в этом слове было больше тепла, чем я ожидала. — Очень хорошо… Слова вырвались слишком быстро. Почти с удовольствием. Я всхлипнула — не от муки, а от переполненности. Профессиональная жадность? Да. Но не только. Это был человек, который любит свою работу до опасности, до фанатизма. До полной вовлечённости, когда чужая боль — показатель правильности пути. Она вывела на сенсоре другую частоту, и прежде чем я успела вдохнуть, новая вспышка прошла через виски, хлестко, ударом тока. Я вскрикнула сквозь зубы. Донован медленно заперла меня своим взглядом. — Не смей выключаться, — сказала она. — Мне нужно увидеть полный профиль импульса. В её глазах горел огонь лаборатории и холод науки. Холодно-горячий. Пылающий тихим фанатизмом, от которого хочется и бежать, и остаться, потому что только она сейчас знает, что со мной сделать. Женщина чуть ускорила ритм стимуляции — осторожно, почти ласкаво, но намерено и жестоко больно. — Отлично… — её голос стал хрипловатым от напряжения концентрации. — Реакция нестандартная. Это интересно. Мне казалось, что меня прожигают насквозь. Её глаза горели всё ярче. — Продержись, Лэйн. Ещё немного. Мне нужно довести этот пик до конца. Она не улыбалась, не смягчала тон, не сочувствовала. Но в её огне было что-то похожее на… уважение? Признание того, что я выдерживаю больше, чем ожидалось. И только когда последняя дрожь утихла, когда внутри всё стихло до нежного, тёплого послевкусия, она опустила прибор на стол, осторожно, как кладут скрипку в футляр после концерта, которого больше никогда не будет. Профессор сняла маску, откинула перчатки в контейнер — и только после этого повернулась ко мне полностью. Синева её глаз всё ещё мерцала. — Сегмент реагирует на внешние триггеры, — начала она, прохаживаясь вокруг меня, словно обходя объект эксперимента. — Но не на физические. И не на химические. Её холодные пальцы едва коснулись моего виска — не ради успокоения, а чтобы проверить температуру кожи после стимуляции. — Контур нагрелся неравномерно. Это ключ. Женщина прошла к монитору, выведя свежие данные. Цифры мелькали, складывались в сложный график, скачки импульсов шли неровными волнами. Она постучала ногтем по экрану. — Вот. Видишь? — Нет… — И не должна, — сухо обрезала. — Это моя работа. Донован приблизилась вновь. Я уловила запах антисептика, металла и лёгких древесных нот её парфюма — смесь, которая всегда заставляла нервничать. — Этот тип скачка появляется только при одном условии, — сказала она и, впервые за всё время, наклонилась ближе, чуть присев, чтобы наши взгляды оказались на одном уровне. — Мозг фиксирует… эмоциональный триггер. Я вздрогнула. Она заметила. Огонь в её глазах стал ниже, темнее — но всё ещё ярким, талантливо спрятанным под слоем профессиональной отстранённости. — Ты что-то не договариваешь. Я открыла рот, но голос не захотел выходить. Женщина медленно выдохнула, как человек, который собирается вскрыть головоломку руками. Она подошла ко второму столу, нажала кнопку — свет над нами стал холоднее, ровнее. — Сегмент не перегрет, контакты не смещены. Значит… Профессор повернулась. — Ты сталкиваешься с триггером, который запускает у тебя выброс нейромедиаторов: серотонина, дофамина, адреналина. Любой из них. Хаотично. Волнообразно. Я отвела взгляд. Голова пульсировала, горела, внутри шевельнулись распустившиеся лепестки боли. — Я ничего… не делала, — прошептала. Женщина подняла бровь. — Ты что-то пережила. Я сжала пальцы на коленях. — Это важно не для меня, а для тебя. Если мы не поймём источник, стабилизатор сорвёт защиту, и тебя накроет то, что он глушит. Молчание повисло, тяжёлое, как свинец. — Лэйн, — сказала она ровнее. — Это не стыд. Это химия. Мозг работает, как работает. И я должна знать — какой стимул провоцирует пики. Я почти почувствовала вкус горечи цветов внутри груди — плотных, давящих, требующих света. — Я не знаю, как объяснить… — одними губами. — Тогда объясняй, как чувствуешь, — холодно сказала Донован. — А я переведу это на язык нейрофизиологии. Она скрестила руки, живая статуя из холодного металла и пылающей внутренней уверенности. — Лэйн, — повторила, — что произошло до того, как начались скачки? Я вдохнула дрожащим ртом. Боль в висках пульсировала в такт сердцу. — Ты реагируешь на кого-то. Или на что-то. Сильнее, чем должна. Я сглатываю. — Я… не знаю. — Врёшь, — так же спокойно. Профессор протягивает руку, вновь касается виска, сильнее, чем надо — ровно настолько, чтобы боль простреляла полчерепа. — Триггеры не возникают «из ниоткуда». Кто или что заставляет твой мозг работать так, словно тебя бросили в кипящую воду? Я молчу. Боль давит, пульсирует, сердце бьётся в горле. Донован смотрит пристально, долго. В глазах холодный свет, но в нём есть жадность до истины. — Назови, — тихо. — Или я продолжу мучить тебя до тех пор, пока твоя пластина не сгорит. Я выдыхаю — сдавленно, сорвано. — Это… — Громче. — Это не что… — Лэйн. Женщина произносит имя так, что по коже бегут мурашки — это не просьба. Это команда. Боль усиливается. Я судорожно вдохнула, чувствуя, как цветок под рёбрами распускается до боли, раздвигая грудь изнутри. — Это… Я должна была молчать. Я должна была соврать. Я должна была держать это внутри, как держала тысячу других вещей, которые прожигали меня, но никогда не вырывались наружу. Но её голос… Её проклято ровный, спокойный, прекрасно собранный голос: — Кто? …разрезал меня, как скальпель. Он не требовал ответа. Он вырезал его из меня. Я пыталась дышать. Пыталась собрать слова обратно в горло, спрятать, проглотить, похоронить так, как делала всю жизнь. Но боль в висках прострелила так остро, что мир мигнул белым. И именно в этот миг я сдалась. — Вы. Слово вылетело из меня не как признание — как порез. И сразу же я пожалела. Мгновенно. Как будто сама себе распорола кожу под рёбрами. Тишина накрыла комнату. Плотная, липкая, как формалин. Мне захотелось выскочить отсюда, убежать, раствориться в стенах, исчезнуть, переждать этот момент в пустоте, где никто не видит, как дрожат мои пальцы. Но она смотрела. И это было хуже любого удара. Женщина не изменилась лицом. Вообще. Никакого удивления, никакого триумфа — ничего. Только маленький, почти ленивый наклон головы, как у врача, который наконец услышал «симптом», который подозревал с самого начала. — Так я и думала. Её спокойствие прожгло мне горло. Я не знала, куда деть руки — пальцы сами вцепились в край металлического стула, удерживаясь за реальность. Глаза жгло точно так же, как виски. Она начала медленно ходить вокруг меня. Каждый её шаг отсчитывал мою собственную вину. — Эмоциональный стимул, — проговорила профессор, словно озвучивала диагноз. — Сильный, нестабильный. Я закрыла глаза на секунду, лишь бы не видеть её. — И направленный на меня. Эти слова прошили меня, как игла. Я чувствовала, как кожа на спине покрывается холодом. Она остановилась прямо за мной. Настолько близко, что я слышала, как ровно дышит её грудь. — Прекрасно, — произнесла Донован почти ласково. — Теперь я знаю, что искать. Я не смогла сдержать дрожь. Она прошла по рукам тонкой вспышкой, ток от самого импланта, который сейчас так мучительно стягивал мне череп. Женщина наклонилась ко мне, и я ощутила, как её пальцы вновь касаются моего затылка чертовски спокойно. — С этим будет проще, чем я думала. Я не смогла удержать голос. — Профессор… пожалуйста… я не— — Не оправдывайся, Лэйн, — спокойно перебила. — Это биология. Не больше. Но в её глазах — в этих металлических, спокойных глазах — я впервые увидела нечто, что парализовало сильнее боли. Власть — чистую, абсолютную, холодную, как игла, которую она держала минуту назад. И я поняла одну вещь, от которой мои колени предательски ослабли: Она не удивлена, она не смущена. Она ждала этого. Донован слегка наклонила голову вбок и тихо, почти ласково произнесла: — Хорошая девочка. Теперь мы сможем работать. Я сглотнула. Потому что впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно. Она провела прибором по линии моего виска, черча невидимый разрез. Тонкая вибрация просочилась под кость, и я зажмурилась, но женщина лишь коротко бросила: — Не закрывай глаза. Я подчинилась — как машина, как объект наблюдения. Она делала пометки на бумаге, бормоча вполголоса — аккуратно, быстро, будто строила формулу: — Нестабильность нейронной сетки… — Эмоциональный выброс фиксированный… — Зависимый от одного конкретного стимула… — Зона перегрева — правая проекция… — Значит, реакция глубже, чем просто паническая… Профессор говорила о моей любви так, словно говорила о бактериальной инфекции. И каждое слово резало меня изнутри. Не потому, что она была жестока — она всегда была такой. А потому, что я увидела… Ей действительно всё равно. На меня, на мои чувства, на моё признание. На то, что я стою перед ней полураскрытая, дрожащая, почти без кожи. Я всхлипнула — горло жгло, там цвели чёрные лепестки. Глаза предательски защипало. Слова сорвались прежде, чем я успела их схватить: — Вам… абсолютно безразлично, да? Прибор в её руке затих. Она остановилась медленно, слишком медленно. Донован повернулась ко мне полностью. Сняла маску — одним движением, сбрасывая ненужную защиту. Воздух в лаборатории стал тише, гуще. Она посмотрела прямо в меня. И впервые — улыбнулась не холодно, не снисходительно, не победно. А так, словно наконец-то получила ответ на вопрос, над которым работала давно. И сделала шаг, ещё один. Пока не оказалась прямо передо мной, подняв подбородок пальцами, заставляя смотреть ей в глаза. — Лэйн, — произнесла тихо, — тебе кажется, что мне всё равно? Я не смогла ответить. Воздух стал вязким. Слёзы расплавили уголки глаз, и я отвернулась, но она повернула моё лицо обратно — легко, но неотвратимо. — Если бы мне было всё равно, — сказала почти ласково, — ты бы уже лежала в гробу. — Если бы мне было всё равно — я бы не тратила своё время. — Если бы мне было всё равно — я бы не позволила твоим словам… так работать на меня. Она наклонилась ближе. — А сейчас? Её пальцы скользнули по моим мокрым щекам. Она смотрела так пристально, словно вглядывалась в собственный эксперимент, который наконец дал идеальный результат. — Сейчас ты дала мне власть, Лэйн. Самую редкую, самую ценную. Пальцы сжали мою челюсть едва сильнее, ровно настолько, чтобы пробить дрожь. — Ты дала мне себя как переменную. И как переменную я тебя возьму. Слова ударили в солнечное сплетение так точно, что мне на мгновение перехватило дыхание. Женщина изучала моё лицо, мою дрожь, мои слёзы с самым научным голодом, который всегда был в ней, с тем же холодным вниманием и с чем-то ещё. С тем, чего я боялась больше всего. Желанием. Донован провела большим пальцем по мокрой дорожке на моей скуле, стирая слабость. — Плачь, Лэйн, — тихо сказала она. — Это тоже реакция. Я принимаю любые. Я выдохнула, дрогнув. Профессор наклонилась. Её лоб коснулся моего едва, как росчерк. — Ты сама дала мне этот доступ. И теперь… Её губы нашли мои — прохладные, как утренний фарфор, и такие же точные. Без порыва, без сладости, но с неоспоримой, абсолютной властью, спокойная уверенность хозяйки, которая возвращается в свой сад и узнаёт каждый букет. Когда она отстранилась, в глазах её мерцало спокойное, лучистое сияние — свет женщины, которая нашла редкую жемчужину и теперь носит её у самого сердца. — Вот так рождаются идеальные триггеры, — произнесла она почти шёпотом. Я закрыла глаза, и в этой добровольной слепоте случилось чудо. Чёрный цветок окончательно раскрылся. И в этой тьме было так много света, что я впервые за всю жизнь перестала бояться ночи.