Под сводами безмолвия

Искры в камине поднимались лениво, мягко колыхаясь, отбрасывая на стены дрожащие тени. Оранжевый оттенок плавно перетекал в густой алый, затем в почти кровавый, а по краям вспыхивало золото, словно мёд, свареный из солнечных лучей. Тепло касалось кожи невидимым поцелуем, обжигая. Ян стоял, облокотившись ладонью о холодный камень каминной полки, и смотрел в огонь. В отражении пламени его глаза казались почти чёрными. — Забавно, — сказал он не громко, — люди веками сжигают всё, что их пугает, но никогда не перестают восхищаться пламенем. Я улыбнулась краем губ. — Люди не смотрят на пламя из-за красоты. Они проверяют, насколько близко могут подойти, не обжигаясь. Парень повернул голову, и отблеск огня скользнул по шраму на щеке. — Жаль, в каменном веке философию ещё не придумали. Ты бы точно затмила их всех. — Или меня бы сожгли на костре за «уж слишком умные мысли». — Тоже вариант, — он усмехнулся. — Познала бы свои слова на яву. — Нет уж, спасибо. Такая перспектива меня не радует. Ян тихо рассмеялся и провёл рукой по тёмным волосам. — Ведьмааа, — протянул он с притворным ужасом. Я иронично нахмурилась и толкнула его локтём в бок. — Перестань. Он качнулся ко мне ближе, не отводя взгляда. — Ладно-ладно, ведьма не ведьма — спорить не буду. Палец указал на камин. — Но твой характер точно можно туда подбросить. Загорится лучше сухих дров. Я фыркнула. — Очень смешно. — Я серьёзно. Ты же сама кидаешься в любую искру, будто ждёшь взрыва. Парень наклонил голову, улыбка стала ленивой, тёплой. — Иногда я думаю, что ты просто любишь проблемы. — Я их не люблю. Они сами меня любят. — Да. Ты для них прям магнит. Я подняла на него взгляд из-под ресниц, уже открыв рот для очередной колкости, как сверху, с лестницы, разорвал воздух протяжный женский голос: — Лэ-э-э-йн! Мы оба вздрогнули и повернулись одновременно. — Ты видела.. Анна появилась на верхней площадке, остановилась, поймала наши взгляды и замерла. — А. Ян сложил руки на груди, поворачиваясь к ней корпусом. — Нашёлся, — сухо констатировала девушка. — Кого-то потеряла? — спросила я, не удержав улыбку. Она перегнулась через перила, опершись локтями, и посмотрела на нас сверху вниз, как королева на подданных. — Да, пропажа даже не пряталась. Парень поднял бровь. — С твоими вокальными данными тебе следует идти в местный церковный хор. Анна фыркнула и откинула чёлку на одну сторону. — Уверена, святой дух бы оценил. Прерываю что-то важное? — спросила она, хитро прищурившись. — Огонь обсуждаем, — лениво ответил Ян. — Ага. А выглядит так, будто обсуждали, кого в него бросить. Я не сдержала тихий смешок. — Что-то случилось? — спросила. Девушка надула губы, изображая обиду. — Да. Точнее, может случиться, если Ян не поможет. — Я? — он ткнул себя пальцем в грудь. — Ты, — она кивнула сверху вниз. — Дмитрий помогает мне перетащить шкаф в комнату. — А где твой? — Парень прищурился. — Не выдержал твоих утренних серенад на заре? Анна подняла бровь, игнорируя коменнтарий. — Брат утверждает, что справляется самостоятельно, но я-то вижу... Губы Яна растянулись в довольной улыбке. — Так значит генерал просит моей помощи? — Не напрямую, но да. Он скорее надорвёт себе всё, нежели признает это. Так что я здесь и от лица любимого братишки прошу тебя о помощи. Я посмотрела на парня с лёгкой насмешкой. — Грех отказываться. Он метнул на меня быстрый взгляд. — Ты права. Повернулся к Анне, приподнял подбородок. Пламя осветило шрам, сделав его резче. — Гордый, как всегда. Ладно, пошли спасать его честь. Перед тем как шагнуть к лестнице, он обернулся ко мне в последний раз. — Не делай тут глупостей без меня, ладно? Я сложила руки на груди. — Каких, например? — Любые твои обычные. Я закатила глаза. Парень наклонился чуть ближе, голос стал тише: — Если через пять минут услышишь крики — знай, это не я. Анна сверху хмыкнула: — Это Дмитрий, против которого восстала мебель. Ян бросил на неё взгляд и одобрительно улыбнулся. Девушка выпрямилась: — Ладно, недо-романтики, потопали. Он кивнул мне коротко, я улыбнулась в ответ и проводила их взглядом, слушая как шаги стихают в ночной тишине. Камин тихо потрескивал, будто смеялся мне вслед. Мгновение постояла, любуясь пламенными узорами, запоминая каждую искорку, прежде чем заглушить шибером немой крик. Огонь постепенно начал таять, разбиваясь на маленкие, тлеющие, частички пепла. Только когда из очага послышался последний утопающий вздох, я уловила приблежающиеся движение. Пара женских каблуков разбивали с треском эхо тёмного коридора, словно кто-то бил хлыстом по тишине, оставляя на ней алые полосы. Я ощутила, как пол подо мной превращаеться в тонкий лёд, готовый треснуть под её шагом. Потом мужской голос, громкий, но уже срывающийся на нервную ноту: — Профессор Донован, я понимаю, что рапорт опоздал на сорок минут, но… Её голос перекрыл его, как нож перерезает горло: — Сорок минут, капитан, это время, за которое люди умирают. Вы это понимаете? Тишина. Только треск раздражения. — Я… ситуация была под контролем, я лично… — Под контролем? — теперь в её голосе было что-то настолько ледяное, что я почувствовала, как холод омрачил поцелуи огня. — Вы позволили неавторизованному лицу подойти к периметру на расстояние прямой видимости. Это вы называете «под контролем»? — Это была гражданская, она… — Она была в трёхстах метрах от объекта, который вы обязаны охранять жизнью. И вы решили, что можете «поговорить». С гражданской. Вместо того чтобы доложить. Голос капитана стал тише, почти жалкий: — Я не хотел эскалации… — Эскалация, — повторила Донован так тихо, что я едва расслышала, но от этого слова у меня по спине побежали мурашки. — Вы хоть раз видели настоящую эскалацию, Рейнс? Когда из-за чьей-то глупости горит целый сектор? Когда дети остаются без родителей, потому что кто-то решил «не хотел эскалации»? Молчание. Тяжёлое. Как перед взрывом. — Снимайте нашивки. — Профессор, я… — Сейчас же. Звук рвущейся ткани. Металл упал на каменный пол с резким звоном. — Вы отстранены. До особого распоряжения. И если я ещё раз увижу вас в радиусе километра от этого дома без моего личного разрешения — вы исчезнете. Понятно? — …так точно, мэм. Тяжёлые шаги удалились быстро, почти бегом. А потом наступила тишина. Та самая, в которой слышна каждая мысль и собственное сердце. И в этой тишине — её каблуки. Медленные, размеренные, как приговор. Она появилась в дверях. Тёмный силуэт, подсвеченный сзади тусклым светом коридора. На ладони — сорванные капитанские нашивки, которые она небрежно крутила между пальцами, словно чужие грехи. Остановилась в центре залы спиной ко мне. Рука поднялась к лицу, прикрыла глаза. Пальцы сжали переносицу так сильно, что костяшки побелели. — Господи, я окружена любителями, — почти шёпотом, сквозь стиснутые зубы. Голос дрожал от ярости, которую она едва держала на цепи. — Играются в войну, пока я тут за них умираю. И всё это на моей совести. Прекрасно. Просто превосходно. Женщина выдохнула — коротко, резко, будто выплюнула яд. Поправила манжеты белоснежной рубашки одним точным, злым движением. Серебряные волосы откинула назад лёгким поворотом головы — и только тогда повернулась. Её глаза нашли меня в темноте мгновенно. Два холодных, острых лезвия, готовые вырезать сердце с мясом. — Ты, — сказала она. Одно слово. Тихо. Но в этой тишине оно прозвучало громче любого крика. Я не дышала. Не шевелилась. — Что, язык проглотила? Или просто решила глазами по мне погулять? — Глаза открыты, — ответила я холодно. — Просто не уверена, что мне сейчас хочется видеть. — Пальцы за спиной сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Иногда лучше притвориться слепой. Женщина прищурилась. А потом её губы тронула издевательская, почти ласковая усмешка. Сложила руки на груди и сделала едва заметный шаг ближе. — Обиделась, — произнесла она медленно, смакуя каждую букву, как вино. — Моя девочка надула губки, считая, что может меня наказать молчанием. Как трогательно. Как… предсказуемо. Я подняла подбородок, встречая её взгляд. — Молчанием? Нет. Это было бы слишком милосердно. Мой голос дрогнул только на последнем слове — предательски. Она услышала. Конечно, услышала. — Ах, вот как, — протянула. Теперь между нами меньше метра. — Значит, ты придумала что-то поострее? Расскажи, моя хорошая. Я вся внимание. Меня затрясло от этой её игры. — Не всё в этом мире крутится вокруг вас, профессор. — О, конечно, — она чуть наклонила голову, улыбка стала шире. — Мир огромен. Шаг вперёд. Я невольно отступила — спиной врезалась в холодную стену. — Но в этой комнате сейчас только двое. — Голос понизился до шёпота. — И одна из нас уже давно не дышит свободно. Пауза. Тяжёлая. Как воздух перед взрывом. — Угадай, кто. И вдруг — её рука. Молниеносно схватила моё запястье, сжала так, что я ахнула от неожиданности и боли. Прижала мою ладонь к своей груди — прямо над сердцем твёрдо, ровно, спокойно. — Чувствуешь? — почти шёпотом, глаза в глаза. — Ровно. Спокойно. А потом — ещё тише: — А теперь положи свою руку себе на горло и сравни. Она отпустила резко, больно. На внутренней стороне запястья остались четыре алых полумесяца от её ногтей. — Вот и всё, что крутится вокруг меня сейчас. Твой пульс. Она подняла бровь — неспешно, с наслаждением. — Можешь продолжать убеждать себя, что тебе всё равно. Я подожду. У меня времени — вагон. Я медленно выпрямилась, сглатывая воздух и боль в запястье. — Вы ошибаетесь, — произнесла я ровно. — Не пульс вокруг вас крутится. А вы — вокруг собственного эго. Уголок её губ дёрнулся. — Лэйн, твои слова обижают меня. — Вы умеете обижаться? — повторила я чуть громче. — Приятно знать, что в вас осталось хоть что-то человеческое. Я видела, как её взгляд стал внимательнее. — Вы даже не представляете, как неприятно чувствовать себя мишенью вашей самооценки. — Ммм. — Её голос прозвучал страшно нежно. Она едва заметно качнула головой. — Ты переоцениваешь своё влияние. Моё эго прекрасно живёт и без тебя. Я лишь фыркнула и закатила глаза. — Приятно видеть, — произнесла она почти мягко, — что ты так хорошо изучила меня. — Я наблюдала, — отрезала я. — Вижу. И мне интересно — зачем? Пальцем женщина провела вдоль своего предплечья. — Обычно так пристально изучают тех, на кого… — она произнесла слово лениво, — зависимы. — Это не зависимость, — сказала я резко. — Конечно нет, — кивнула она, соглашаясь. — Просто ты знаешь о моих привычках, реакциях, интонациях больше, чем половина отряда. Даже любимые племянники позавидуют. Пауза. — И тратишь энергию на разбор человека, который якобы тебе не важен. Я вспыхнула. — Вы снова всё переворачиваете. — Нет. — Профессор сделала шаг ближе. — Я просто называю вещи своими именами. Голос дрожал, но я всё-таки выдавила слова, стараясь ударить побольнее: — Скажите честно, я для вас просто очередная дура, которая сама лезет под руку, когда вам нужно выпустить пар? Потому что я уже начинаю думать, что да. И мне… мне не нравится быть такой жалкой. Донован посмотрела на меня долго, без улыбки, и произнесла так мягко, будто убаюкивала ребёнка: — Лэйн, прошу, не занимайся самобичеванием. Голос опустился до бархатного шёпота, который проникал прямо под кожу. — Поверь, мне, конечно, безумно нравится, как ты унижаешься передо мной… Она подняла руку и провела пальцем по воздуху вдоль линии моей щеки — не касаясь, но я ощутила это прикосновение так явственно, словно оно оставило ожог. — …но не впадай в крайности. Я вдохнула, силясь удержать голос ровным: — Вот в этом вся вы. Легко бросать слова, когда знаете, что вам никто не ответит. — Никто не ответит? — переспросила она. — Лэйн, милая, ты всегда отвечаешь. Короткий, почти нежный смех. Глаза остались ледяными. — Девочка моя, если бы ты была очередной, я бы не тратила на тебя ни одной лишней минуты. Женщина наклонилась вплотную. Два пальца легли мне под подбородок, подняли лицо вверх — не грубо, но так, что отвернуться стало невозможно. — Ты считаешь, я держу тебя рядом, чтобы «выпустить пар»? Усмешка коснулась уголка её губ. — Нет, милая. Профессор взяла мою руку и прижала ладонь к своей шее — туда, где под тонкой кожей билась вена. Пульс был ровный, сильный, но я уловила как он на долю секунды сбился под моими пальцами. — Вот. Чувствуешь? Это ты делаешь. И пока ты это делаешь — ты не «очередная». Ты — проблема. Моя любимая проблема. Эти слова могли бы показаться пустыми, если бы не её голос — низкий, тёплый, беззащитный на одно единственное мгновение. Они упали на меня тяжёлым, горячим покрывалом, под которым не осталось ни воздуха, ни сомнений. Я едва приоткрыла губы, выпуская предательский, дрожащий выдох. Это было похоже на признание. Настоящее. Донован не убрала мою руку. Просто держала её у своей шеи, вдоль длинного шрама, позволяя чувствовать каждую вибрацию. — Ты не жалкая, Лэйн. Ты — живая. А я слишком давно не видела ничего живого, что осмеливалось бы так близко ко мне подходить. Сердце ударило в грудь так сильно, что я физически ощутила, как оно бьётся о рёбра, словно хочет вырваться наружу и броситься к ней. Я не знала, что сказать. Я просто стояла, прижатая к стене её взглядом. — Я вижу тебя на сквозь, — она была моим проклятым архангелом. — Знаешь, почему ты обиделась? Потому что кто-то впервые сказал тебе "нет", и это оказалась я. Её глаза врезались мне в душу. — Привыкай. Это будет случаться ещё очень много раз. — Я вас ненавижу, — выдохнула я, и слова вышли мокрые, словно я их выплакала, а не произнесла. Женщина не моргнула. Только медленно, очень медленно улыбнулась — той улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось и падало вниз. — Ну, здравствуй, Ледяная Королева, — прошептала она, и голос был тёплый, как дыхание у самых губ. — Соскучилась по тому, как я тебя размораживаю? Я отрицательно покачала головой, спина уже прижата к стене намертво. — Не посмеете, — вырвалось у меня едва слышно, почти мольба. Она наклонила голову, прислушивалась к моему сердцебиению. — И кто меня остановит? Ты? Короткий, почти нежный смех. — Не смеши меня, Лэйн. Её ладонь легла мне на талию — не сжала, просто положила, словно проверяла, не исчезну ли я от одного прикосновения. Вторая рука коснулась лица, большим пальцем провела по нижней губе — медленно, выжигая своё имя на ней. — Ты уже таешь, — прошептала профессор, и я ощутила, как её дыхание обожгло мне рот. — Видишь? Даже ненависть у тебя горячая. Палец задержался на моих губах, а затем, без предупреждения, надавил. Не сильно, но точно, прямо в центр губ, вдавив их в зубы. От неожиданности я инстинктивно дернулась назад, и затылок с глухим, болезненным стуком врезался в стену. Боль вспыхнула ярко, мгновенно, словно звёзды загорелись прямо в черепе. В глазах на секунду потемнело, а после вспыхнули мелкие искры. Ахнула, больше от удивления, чем от боли. Я хотела что-то сказать — возразить, оттолкнуть, убежать, — но слова умерли где-то между горлом и губами. Потому что она поцеловала меня. Просто взяла без церемоний, без мягкости, одним движением объявив меня своей. Губы твёрдые, требовательные, с привкусом крови и моего собственного страха. Рука на талии сжалась так, что я выдохнула прямо ей в рот — и она проглотила этот звук, углубляя поцелуй, словно наказывала за каждое «ненавижу», которое я успела сказать. Язык вторгся без предупреждения — жёстко, уверенно, заставляя меня проглотить собственный стон. Я вцепилась в её рубашку, не зная, отталкивать или тянуть ближе. Донован решила за меня — прижала к стене всем телом, и я ощутила, как её сердце бьётся так же безумно, как моё. Поцелуй длился вечность и секунду одновременно. Когда она отстранилась — всего на сантиметр, — мои губы всё ещё были приоткрыты, ища её, а дыхание рвалось клочьями. Ресницы дрожали, глаза закрыты — я боялась открыть их и увидеть, что всё это мне приснилось. Её губы мягко коснулись моей щеки, медленно оставляя влажный след. — Слышишь, как тихо стало? — прошептала профессор мне прямо в кожу, голос низкий, довольный. — Это твоя гордость только что умерла у меня во рту. Её ладонь всё ещё лежала у меня на скуле, крепко прижимая голову к холодной стене — не грубо, но так, что опустить подбородок или отвернуться я не могла. Я была зафиксирована её рукой и её взглядом. — Открой глаза, — приказала она тихо. — Хочу, чтобы ты видела, кому теперь принадлежит каждый твой стон. Я медленно подняла веки. Мир сузился до её очей — тёмных, бездонных, сейчас горящих победой. Женщина едва заметно прикусила мою нижнюю губу — аккуратно, но так, что я почувствовала, как по коже побежали искры. Отпустила и посмотрела прямо в глаза. — Знаешь, что будет дальше? — голос низкий, почти ленивый. — Я буду очень медленно раздевать тебя взглядом, пока ты не начнёшь умолять прикоснуться. Улыбка — острая, как нож. — А потом… я подумаю. Я даже не успела вдохнуть, чтобы ответить, как она вновь прижалась ко мне всем телом. Губы впились в мои — уже не поцелуй, а укус. Жёсткий, глубокий, до крови. Вкус сладкой боли смешалась с томящим, невыносимым удовольствием. Звёзды вспыхнули под ребрами, заставляя зажмуриться от ожидания. Внизу живота всё стянуло тугой, горячей петлёй — так сильно, что я невольно подалась бёдрами вперёд. Там, где раньше была просто пустота, теперь разгорался медленный пожар — он лизал изнутри, поднимался выше, к горлу, и опускался ниже, между ног, пока я не начала задыхаться от собственного желания. — Вы выиграли, — выдохнула. — Я сдаюсь. Только не оставляйте меня вот так... — Уязвимость слетела с губ дрожащим паром, как дыхание в морозную ночь. — Пожалуйста. Донован замерла на долю секунды. Глаза сузились, улыбка стала неспешной. Её ладонь скользнула мне на горло — не сжала, просто легла, тёплая и тяжёлая, заставляя чувствовать каждый удар моего пульса под её пальцами. — Сдаёшься? — она наклонилась так близко, что её дыхание обожгло мне шею. — Хорошо. Потому что теперь я принимаю капитуляцию только на своих условиях. Она прижала меня к стене сильнее — коленом раздвинула бёдра, без предупреждения, без разрешения. Я ахнула, и этот звук она проглотила коротким, жёстким поцелуем. — Условие первое, — прошептала, отрываясь ровно настолько, чтобы я ощутила холод без её губ. — Я буду держать тебя на грани столько, сколько захочу. Ты не будешь закрывать глаза. Хочу лицезреть, как ты умираешь от удовольствия и всё равно смотришь только на меня. Её рука скользнула под мою футболку — медленно, мучительно медленно — до самой груди, остановилась прямо под лифчиком. — Условие второе, — голос стал ещё ниже. — Я оставлю на тебе столько следов, что завтра ты не сможешь сесть, не вспомнив меня. И каждый раз, когда будет больно, ты будешь шептать «спасибо». Я задыхалась. Она это видела. И улыбалась. — А теперь, — почти шепотом, прямо в висок, — будь умницей и молчи. Представь, как они все прибегут на твой крик… и увидят, как ты кончаешь у меня под пальцами. Хочешь такого? Я облизнула пересохшие губы и отчаянно замотала головой, глаза широко распахнуты. Она коротко, удовлетворённо кивнула. И в следующую секунду её ладонь с размаху легла мне на щёку — звонко, жгуче, без злобы, но так, что голова дёрнулась в сторону. От неожиданности я зажмурилась, и в этот же миг меня рывком потянули за запястье. Я едва успевала переставлять ноги. Коридор мелькнул тёмными пятнами, каблуки её стучали быстро и свирепо. Дверь ближайшей пустой комнаты распахнулась и захлопнулась за нами с грохотом, как молния. Я не успела ни вдохнуть, ни осмотреться. Спина с треском ударилась о деревянную дверь, голова откинулась назад, а в следующую секунду профессор уже нависла надо мной, придушила меня всем телом. Её грудь прижималась ко мне — тёплая, тяжёлая, будто всё её дыхание сосредоточилось в этой точке, не давая забыть, кто сейчас сверху. Полумрак обнял её серебряные волосы, словно сама ночь решила их приласкать. Свет скользнул по скулам, оставив одну половину лица в тени, а другую — в холодном огне. Глаза были почти чёрные, глубокие, как бездонное море в шторм. От этой божественной красоты у меня перехватило дыхание, а низ живота сжало болезненной волной. Я сглотнула — волосы прилипли к вспотевшему лбу. Она не дала мне ни секунды. Губы впились в мои — жёстко, глубоко, без права на воздух. Руки бесстыдно прошлись по всему телу: сжали грудь через ткань, скользнули к талии, вцепились в бёдра. Пальцы пробрались под футболку, обожгли голую кожу раскалёнными линиями. — Подними, — коротко приказала женщина, голос хриплый, нетерпеливый. Я мгновенно вскинула руки вверх, словно меня давно дрессировали на этот приказ. Она ухватила края чёрной футболки и одним резким рывком стянула её через голову. Ткань зацепилась за волосы, я дёрнулась — но уже было поздно. Стояла перед ней в одном белье. Кожа покрылась тысячами крошечных искр, словно кто-то рассыпал по мне лунную пыль. Её взгляд был медленным, тяжёлым, почти осязаемым. Он скользнул от тонкой линии ключиц вниз — по ложбинке между грудей, по дрожащему животу, задержался на мгновение там, где кожа уже горела от одного только внимания, — и так же неспешно вернулся обратно, запоминая каждый миллиметр, который скоро станет её собственностью. На губах мелькнула тень довольной усмешки, как у кошки, которая уже знает вкус добычи. И в следующую секунду она припала ко мне. Губы горячие, влажные прижались к нежной коже над ключицей, сначала мягко, почти нежно, словно пробуя. А потом — зубы. Лёгкий, точный укус, который прошёлся током по всему телу. Ещё один — чуть глубже, с лёгким всасыванием, оставляя тёмный, влажный след. Я выгнулась ей навстречу так сильно, что в позвоночнике что-то хрустнуло. Она видела. И укусила вновь — уже не пробуя, а помечая, как печать, как клятва. Оставляла синяки — яркие, жгучие, собственнические. Каждый поцелуй — как кляп, чтобы я не смела кричать. Её губы прижимались к моей ключице, зубы вонзались в кожу, оставляя жгучие, влажные метки, когда ладонь начала свой медленный, невыносимый спуск. Пальцы скользили по животу — так медленно, будто она хотела, чтобы каждая клетка запомнила этот путь навсегда. Дошла до пояса джинсов и остановилась. Провела кончиками по холодному металлу пуговицы, едва касаясь, заставляя меня вздрагивать от каждого миллиметра. — Не двигайся, — прошептала прямо в кожу, голос низкий, вибрирующий у меня в костях. Щелчок. Пуговица расстегнулась. Молния поехала вниз, звук резанул по нервам. Донован не спешила. Пальцы проскользнули под ткань, под резинку белья — и замерли. Просто легли на лобок не подвижно. Я ощутила их вес, их тепло, их абсолютную власть. И всхлипнула. — Тихо, — она подняла голову, глаза в глаза. — Я ещё даже не начала. Один палец, только один, медленно провёл по мокрой складке — сверху вниз, не входя, просто собирая влагу, которой там уже было неприлично много. Я задрожала так, что зубы застучали. Профессор усмехнулась мне прямо в губы, почти касаясь: — Посмотри на себя. Я ещё не вошла, а ты уже разваливаешься. Пальцы задержались на секунду… и неспешно, невероятно неспешно выскользнули обратно. Я издала жалкий, протяжный скулёж — неконтролируемый, стыдный, детский. Она прищурилась, уголок губ дрогнул в довольной, почти ласковой улыбке. — Что, моя хорошая? Уже не терпится? Нужно малость поработать. Быстрым, почти небрежным движением она подняла кисть к моему лицу. Два пальца, блестящие от меня самой, остановились в миллиметре от губ. Ногти едва царапнули нижнюю губу, размазывая слюну и мою собственную влагу по коже. — Открой рот шире, — голос низкий, бархатный, с хрипотцой. — Хочу услышать, как звучит «пожалуйста», когда оно настоящее. Я не думала. Губы раскрылись сами. Женщина неторопливо, уверенно протолкнула два пальца мне в рот — до второго сустава, до горла. Я встретила её взгляд, не отводя глаз, и начала ласкать — жадно, грязно, настойчиво. Язык обвился вокруг пальцев, скользил, сосал, оставлял толстый слой слюны. Вкусила себя на ней и застонала прямо в её ладонь. Донован смотрела, как заворожённая, зрачки расширены, губы приоткрыты. — Достаточно, — выдохнула наконец. Я медленно разжала зубы, позволяя губам скользить по её ногтям до самого кончика, оставляя мокрые, блестящие следы. — Молодец, — почти промурлыкала и наградила меня призрачным, едва ощутимым поцелуем в уголок рта. А потом — мгновение, и те же два пальца, горячие, скользкие от моей слюны, нырнули мне под бельё. Я дёрнулась всем телом, будто меня ударило током. — Профессор… — вырвалось хрипом. — Да? — невинно переспросила она, хотя пальцы уже кружили у самого входа, размазывая влагу, дразня, но не проникая. Я расставила ноги шире, сама, без приказа. — Продолжай, — тихо, с наслаждением. — Пожалуйста… Она замерла. Пальцы остановились у самого нутра, надавливали, но не входили. — Это всё, что ты хотела сказать? Я выдохнула, дрожа всем телом. — Пожалуйста… перестаньте меня мучить. Её глаза сузились, отражая мои собственные стоны, мои слёзы, моё падение. — Никогда, — прошептала. И вошла. Два пальца — глубоко, одним точным, без милостивым движением до самого основания. Из горла вырвался сдавленный всхлип — облегчение, смешанное с новой мукой. Я вжалась макушкой в дверь, глаза закрылись сами собой, рот приоткрыт, дыхание рваное. Поясница прогнулась, я насаживалась на её руку, бёдрами терлась о ладонь, искала больше, глубже, быстрее. Она не давала. Двигалась медленно, мучительно, выкручивая каждый миллиметр удовольствия до боли. — Открой глаза, — приказала тихо. Я повиновалась. Женщина смотрела прямо, не моргая, пока трахала меня — глубоко, уверенно, точно зная, где нажать, где задержаться, где круговым движением большого пальца довести до грани. Она двигалась во мне неспешно, глубоко, с такой точностью, будто читала по моему телу молитву, которую я никогда не знала, но всегда носила внутри. Каждое проникновение — как удар колокола в пустой церкви: глубоко, гулко, до самого основания души. Я ощущала её пальцы в каждой клетке, в костях, в крови. Моё тело перестало быть моим — оно стало продолжением её руки, её воли, её дыхания. Я уже не дышала, я пела — тихие, рваные стоны, которые она ловила взглядом и проглатывала, не давая им вырваться наружу. — Ещё раз, — прошептала она мне в губы. — Скажи это ещё раз. — Пожалуйста… — уже криком, уже без стыда. — Чья ты? — Ваша… — я рыдала, насаживаясь на её пальцы, слёзы катились по щекам. — Ваша… пожалуйста… Донован улыбнулась — тёмно, страшно, красиво. И дала мне всё. Быстро, жёстко, до хруста двери за спиной, до крика, который она тут же заглушила своим ртом. Я кончила, вцепившись в неё мёртвой хваткой, дрожа, задыхаясь, растворяясь в ней полностью. Она не останавливалась. Продолжала двигаться внутри, медленно, нежно, выжимая последние капли меня, пока я не стала просто дыханием в её руке. И только тогда, когда я уже не могла даже плакать, она наклонилась и поцеловала меня в висок — тихо, почти благоговейно. — Вот теперь, — прошептала, — ты точно моя. Я умерла в ней — красиво, без остатка, и в этой смерти было больше жизни, чем во всём, что было до неё.