Глава 2
17 декабря 2025 г., 11:31
Детская площадка во дворе, всегда казавшемся Елизавете тесным и будто бы душным, раньше, когда она жила здесь, была другой: с бетонной горкой, бетонным верблюдом и ракетой из железных прутьев.
Маленькая Лиза часто сидела у окна и смотрела, как на площадке играют дети. Нет, ей не запрещали спускаться к ним, присоединиться она могла, — в свободное, разумеется, время — когда пожелает; она просто не знала, что нужно там делать.
Дети вели себя странно. Визжали, носились из угла в угол, тогда как Лизу за крики и беготню лупили ремнём.
Теперь, глядя в окно, она вспоминает, каким при ней был пейзаж.
Слева в малом отдалении от площадки сушили бельё. Справа — ухаживали за большой клумбой. Разумеется, всё изменилось за столько лет: уже и не скажешь, будто этот двор мог выглядеть так, как его запомнила Елизавета.
Детская площадка образца нулевых успела выцвесть, проржаветь и облезть. Ритмичный скрип качелей долетает до девятого этажа и врезается в голову.
Мать на площадке качает ребёнка. Или бабушка внука — с такой высоты не увидеть. И есть в этом что-то странное, что-то неправильное. С минуту Елизавета наблюдает за ними, пытаясь понять, что не так, и лишь после обращает внимание: ребёнок крупноват. Это и вовсе — не ребёнок. Это подросток старшего возраста или взрослый человек, которого вот уже несколько минут качает на старых детских качелях женщина в чёрном пальто. Кажется, они не говорят друг с другом — просто один сидит, а вторая стоит и мерно толкает облупленную зелёную перекладину.
Елизавете становится неуютно. Она отходит от окна. Задвигает шторы. Новые, купленные только вчера, красивого неярко голубого оттенка.
Те, что висели при матери, она спустила в мусоропровод. За ними отправились и обои.
Скрип вонзается в мозг.
Чтобы его перекрыть, Елизавета включает телевизор — тоже свой, привезённый из дома. Старьё, которое стояло у матери, давно никуда не годится.
На кнопки пульта она жмёт с излишним усилием. Французский музыкальный канал передаёт концерт. Поют мадригал Монтеверди, да так, что Елизавета, заслушавшись, уже скрипа не замечает.
Без ковра на стене, с новыми светлыми обоями комната выглядит непривычно большой. Позже, когда придут деньги квартиросъёмщиков, Елизавета купит шкаф, и тогда из старого, принадлежащего матери здесь останется одно пианино.
От пианино она не избавится. Слишком хороший, слишком редкий инструмент. Его только нужно настроить.
Мать играла, во всяком случае в молодости, по-любительски, редко, — хотя и, судя по не так уж и разъехавшемуся строю, все эти годы пыталась держать инструмент в форме.
Увлеклась ли игрой? Или, быть может, жила с тем, кто увлёкся?
Возможно, у неё был муж-пианист. Или ребёнок, которого вздумали учить музыке.
Впрочем… если кто был — тот сгинул. Делить наследство никто не пришёл. Квартиру, эту великую ценность, получила Елизавета.
Если бы не пришлось уволиться из института, она ни за что бы не решила здесь жить.
У неё был замечательный план. Она собиралась сделать ремонт и продать квартиру, и никогда больше здесь не бывать, и не приближаться даже к этому району, мрачному и напоминающему о юности. Деньги от продажи бы отложила на глубокую старость — когда уже и работать не сможет; а там и до смерти недалеко.
План в самом деле был замечательным.
Только старости ждать не пришлось.
Человек хрупок. Подвержен всему подряд. Работать, как раньше, Елизавета не в состоянии. Мысль же о том, чтобы жить на одну её пенсию, вызывает гомерический смех.
На пенсию она вышла в этом году. Её нельзя назвать старой. И всегда у неё было отменное здоровье. Ещё лет двадцать она могла бы преподавать философию. Но… как часто бывает — что-то пошло не так, что-то сломалось, и вот она здесь, в квартире с видом на двор, где нет воздуха.
В квартире его тоже будто бы нет.
И бесполезно открывать окна.
Концерт в телевизоре заканчивается; после рекламы начинается передача о незнакомом Елизавете органисте — на французском языке, так что разобрать, о чём рассказывает его современный коллега, можно лишь через слово.
Снаружи до сих пор слышно: скрип-скрип, скрип-скрип.
Елизавета никогда не была слишком чувствительна к звукам, но в последнее время они часто действуют ей на нервы. Скрип качелей (на них постоянно кто-то качается!), голоса соседей, их бесконечные телевизоры, телефоны, дверные звонки… шаги на лестнице, звяканье ключей и замков, шум мусоропровода, лязг лифта… Здесь столько звуков, что Елизавета ни на чём не может сосредотачиваться: её то и дело что-нибудь отвлекает.
Она никогда не жаловалась на слух, а теперь он будто бы обострился.
И здесь, с этими звуками, ей предстоит жить. Без работы. Без института. Без целей — с одними мыслями, с одними воспоминаниями. Жить в доме из прошлого.
Жить в прошлом.
Её мутит. Бормотание телевизора больше не отвлекает от прочего: от скрипа во дворе, от чьи-то криков, смеха, такого же телевизора, громче настроенного, за стеной…
Слишком много жизни вокруг квартиры, где жизнь закончилась.
Елизавета оглядывает комнату. Взгляд цепляется за пианино. Ну разумеется! Она должна настроить пианино; сосредоточившись на настройке, она перестанет замечать звуки и думать о том, как всё для неё дурно началось и дурно закончилось.
Кроме того, ведь тогда можно будет и сыграть. В последние годы она, пианистка по первой профессии, всё реже садилась за инструмент. Просто не было времени. Не было сил.
Всегда чего-нибудь не было.
Теперь у Елизаветы полно свободного времени.
Она бы назвала это благом, если бы нуждалась в таких благах.
Увы, она ни в чём не нуждается. Здесь скрыта её трагедия: всё, в чём она могла бы нуждаться, у неё есть.
Есть даже выбор — жить здесь или не жить.
Елизавета решила поступить рационально. Что скрыто за её представлением о рациональности? Конечно же, она предпочитает об этом не думать. У неё есть дело поинтереснее: настройка старого пианино.
Нужно лишь убрать с него материнский хлам, не выброшенный по разным причинам, да найти ключ.
Елизавета переносит на стол коробку с документами, затем — старый пыльный фотоальбом. Ей кажется неправильным выбрасывать его на помойку.
Смотреть на мать — даже не тошно. Всё равно что смотреть на чужого, совсем постороннего человека; на худой конец — дальнего родственника, с которым едва ли когда-нибудь в жизни встречались, или незнакомого друга семьи. Прочих же людей с фотографий Елизавета вовсе не знает.
Но… на помойку — неправильно. От такого мусора нужно избавляться иначе. Она ещё не придумала, как.
Скорее всего, фотоальбом так и останется пылиться на антресолях или в недрах шкафа, — а после смерти Елизаветы им займётся кто-то другой.
Её фотографий в альбомах матери нет. Должно быть, однажды мать сочла себя глубоко оскорблённой и поизбавлялась от них, когда она переехала к Виктору.
Виктор теперь в Германии. Работает там в оркестре. Хотя, как духовик, может быть, уже и определился на пенсию.
Что до самой Елизаветы — Елизавета просто не освоилась бы в чужой стране.
Она не из тех, кто легко переезжает. И вот ей пришлось переехать. В границах родного города, всего-то в другой (при иных обстоятельствах она могла бы и о нём говорить: «родной»!) район — но пришлось.
Это всё ещё вызывает смятение. Замешательство: жизнь поменялась чересчур быстро, резко… неожиданно.
Она-то думала, что и в глубокой старости будет парировать жалобы студентов.
Она видела себя кем-то вроде Ирины Алексеевны со своей кафедры. Той в прошлом году исполнилось восемьдесят четыре — но можно позавидовать такому чистому уму, такому крепкому здоровью.
Конечно, тогда Елизавета не думала: «Можно позавидовать». У неё самой было крепкое здоровье.
Об уме бы она судить не взялась.
Ключ удаётся найти не сразу — но всё-таки удаётся. На полу, почти под инструментом, лежит фотография. Выпала из альбома. Елизавета поднимает её.
Ещё одна фотография матери. Не слишком старая — цветная. Матери на ней, должно быть, лет пятьдесят. Стройная, моложавая, с хорошей осанкой и в элегантном платье, мать так похожа здесь на саму Елизавету, что Елизавете вновь становится неуютно. Даже краска на волосах почти того же оттенка — медово-русого. Почти такие же очки в тонкой оправе. И улыбка… да, может быть, дело в улыбке; в случайном ракурсе; в общих — всё-таки они ближайшие родственницы — чертах лица.
От матери Елизавете досталась красивая внешность. Этим, пожалуй, всё хорошее, что досталось Елизавете от матери, и ограничивается.
За квартиру, впрочем, тоже можно поблагодарить. За внешность и за квартиру.
Она заталкивает фотографию в альбом.
На улице продолжают скрипеть качели.
