Блаженство тьмы

Первое правило, которому учат маленьких детей: Не впускай никого в свой дом. Второе: Один дом — одна семья. И никто больше. Третье: Если дома есть кто-то чужой, оставь себе комнату. Запрети туда вход. И, наконец, четвертое правило, самое главное: Ночью каждый сам за себя. Когда ты принц, первые два правила автоматически отметаются. Слуги и рыцари не выходят за территорию дворца, построенного вдали от столицы, женятся, рожают детей и обучают их в качестве преемников внутри воздвигнутых каменных стен. Зато есть посыльные от других королевств, целые делегации с дипломатическими вопросами, наместники и графы земель, которые ежемесячно лично докладывают о делах. Не впускать совсем никого во дворец, закрыться ото всех, погрязнуть в опасениях — признак слабости, искушение страха, легкий путь, ведущий к краху королевств. И все же, король не безрассуден, ведь приемы проводятся только днем. Как только на земли опускается темнота, мост поднимается, отрезая последнюю связь дворца с остальным миром. Не успевший доехать гонец остается один на один с кровавой тьмой. Боязнь ночи — вовсе не иррациональный страх, который пугливые родители прививают детям. Боязнь ночи — это спасательный механизм, благодаря которому люди еще существуют. Ночных животных много, но не они главные хищники. И даже не человек с луком и искусными ловушками. Главные хищники те, кого не видно и не слышно во тьме. Глубокий ров их не остановит. Это лишь иллюзия безопасности, в которую дети, повзрослев, перестают верить самостоятельно. — Я запрещаю тебе входить в мою комнату, — произносит негромко Енджун, когда до уха доносится тихий стук со стороны открытого балкона. Зверей не слышно ночью, но один из них всегда позволяет принцу быть услышанным. Смотреть в сторону балкона бесполезно: горящие по периметру комнаты свечи как будто боятся тьмы и сдаются под ее напором. Даже если поставить свечу прямо к окну, улица останется покрытой мраком. Ночь — только их время. Дневной свет всегда заменяется ночной мглой. Енджун допивает воду из граненого хрустального бокала и оставляет его на резном столике. Шелковый халат приятно холодит голую кожу, но спать лучше нагишом. Полезнее и приятнее для тела, а еще наказание для того, кто пристально смотрит в темноте. Тело покрывается мурашками от прожигающего насквозь невидимого взгляда, но Енджун грациозно откидывает одеяло и ложится на холодную простынь лицом к окну. Пусть наблюдает за красивым умиротворенным сном всю ночь. Енджун заставит себя сегодня спокойно уснуть. Принц уже давно охвачен болезненным искушением — ему хочется шагнуть в ночь, прямо в лапы хищнику.

***

В чужие покои входить строжайше запрещено. Личная комната должна быть уделом только собственника, и принц в этом случае не исключение. Енджун привык самостоятельно одеваться и прихорашиваться, поддерживать чистоту и менять постельное белье. Ребенком он читал о далеких землях, где ночи светлые, а о проживающих во мраке хищниках повествуют у ярких костров как о страшной сказке. У тамошних принцев и принцесс множество слуг, воспитателей и учителей. Кожа таких наследников престола белая как выпавший снег, нежная и бархатная, натертая различными маслами, а наряды роскошные и непрактичные — для одеваний нужна целая свора слуг. Енджуна учили все делать самостоятельно, ведь всегда есть шанс остаться на улице ночью. Нежный цветочек разорвут острыми когтями или, что хуже, зубами. Здесь не место для того, чтобы быть слабым. Не место для расшитых бриллиантами одеяний, корсетов и узких брюк. Енджуна от людей более низких сословий отличает только качество ткани, удобство нарядов, которые сшиты по фигуре, ухоженные руки и волосы, а еще пронзительный, уверенный взгляд будущего правителя. Вокал, танцы, манеры, география, языки, законы, красноречие, военное дело — основы для принцев. У Енджуна к этому списку добавляется еще стрельба из лука, владение мечом, боевые искусства, уроки выживания, ориентирование на местности и выдержка. Единственный наследник престола должен иметь хотя бы крохотный шанс выстоять ночью. Никто не знает, что ночью разорвут не его, а за него, если кто-то посмеет приблизиться. Принца всегда будят тремя громкими стуками в дверь. — Ваше Высочество! — доносится по ту сторону двери голос воспитателя, и Енджун тихонько мычит. Наедине в собственных покоях можно поморщиться от громких звуков, потереть глаза, тяжело вздохнуть от раннего подъема и свернуться под одеялом калачиком, пока не последуют следующие слова. Восьмичасовой крепкий сон воспринимается его телом хуже, чем час умиротворения перед восходом солнца. — Его Величество приказал разбудить Вас пораньше и пригласить к себе. Завтра утром собирается Совет. Повод для собрания весомый. Новости разлетелись по всему королевству буквально за день. — У Вас час на то, чтобы привести себя в порядок. Я принесу поесть в покои. Строгий распорядок дня. Во время усиленных боевых тренировок у Енджуна вообще может быть расписание рыцарей. От вечных уроков по борьбе мышцы на руках затвердели, а пальцы на редких балах всегда разоблачают непутевого принца. Отчаянные наследницы престолов других королевств, проделавшие тяжкий и опасный путь, всегда болезненно вздыхают от крепкой хватки. Зато ночному гостю ее всегда мало. Сон снимает при мысли о прирученном звере, и Енджун вскакивает с постели. Отброшенный на стул халат оказывается на разморенном после пробуждения теле, и принц спокойно делает утренний шаг через балконный порожек. На улице светает, виднеющееся яркое солнце разгоняет весь мрак и смиренно передает день во власть людей. Лишь на кромке дремучего леса все еще чудятся сгустки теней. — Сильно тебе хотелось, да? — шепчет Енджун и опускается на корточки, чтобы рассмотреть глубокие полосы от когтей на каменных стенах и полу. Сон принца остался непотревоженным. Принц уже давно убедился, что прирученный зверь в тысячу раз внимательнее и заботливее любого человека. Монстр кошмаров бесился во тьме, а разбудить и прервать ценный сон так и не решился. Хотя Енджун дверь балкона специально не закрывал. Не чтобы слышать чужие мучения, а чтобы… — Дурак, — тихо выговаривает Енджун и яростно вскакивает с корточек. Дверца огромного шкафа со стуком распахивается, и ухоженные пальцы перебирают накрахмаленные рубашки. — Почему так тяжело? — идеально-белая рубашка валится на пол, и Енджун поднимает ее обратно. Вслед за ней от неаккуратного движения рухают еще несколько. — Черт! — яростно шепчет принц, потому что за дверью покоев всегда стоят как минимум два рыцаря во всеоружии и в полном обмундировании. Если услышат, что аристократ ругается, трепаться об этом, конечно, не будут, но отцу доложат. — Я просто его кормлю! — заключает Енджун совсем тихо и, наконец, вытаскивает темно-зеленую рубашку. Почему тогда сердце разрывается при виде глубоких, полных боли, полос на балконе? Насколько тихо и медленно надо было вгонять когти, чтобы не разбудить заснувшего принца? Отчаяние явно переполняло ночного гостя, переключиться от рвущей изнутри жажды нужно было хоть на что-то, и под когтистую руку попались только пол и стены. — Глупец! Хватит жалеть… «Монстра». А монстра ли? Отнюдь нет. Каждая ночь — опровержение тому, чему учат родители детей. Каждое ласковое касание, обжигающий алый восхищенный взгляд, смиренное ожидание, беспрекословное подчинение… Так обращаются не с теми, кого хотят зверски съесть, а с теми, без кого нет жизни. Последнее для клыкастых зверей является вовсе не красивой метафорой, а реальностью. Насколько ослабел дитя тьмы лишь за одну ночь, в которую Енджун морил его голодом? Принц ведь действовал как настоящий садист — будто тряс лакомой косточкой перед изголодавшей собакой на цепи. Кто из них монстр? Утренние процедуры Енджун завершает молча, потому что голова тяжелеет от раздумий. В большом и просторном дворце всегда пусто. В коридоре стоят рыцари, кто в доспехах, кто в боевом холщовом костюме, чтобы успеть быстро добежать в случае опасности. Больше никого. Слуги готовят и убирают минимум для поддержания чистоты и спокойствия во дворце, а после разбредаются по своим комнатам. В их королевстве все предпочитают собственные стены, жалкую каменную коробку, ведь четыре главных правила свежи в памяти даже днем. Прежде чем войти, каждый человек обязан постучать и услышать разрешение войти. Подобный хороший тон, норма, традиция, если будет угодно так это назвать, само вспыхивает в ребенке после нравоучений родителей. Становится автоматическим действием для существования, таким же, как дыхание. — Енджун, войди, — звучит голос отца по ту сторону тяжелой двери. Громадные покои короля служат ему еще и кабинетом. Каждая комната в замке на счету, поэтому даже Его Величество не позволяет себе занимать больше четырех стен. Постель с балдахином, огромный шкаф с бесчисленным количеством книг и карт, крепкий стол, на котором сейчас разбросаны бумаги и письма. Свечи всегда зажжены во дворце, даже ранним светлым утром. Енджун не дожидается разрешения и спокойно присаживается на кресло. Перед ним не король, а его отец, задумчивый и уставший от бессонной ночи мужчина. — Поверить не могу, что они нарушили договор… — спустя время выговаривает на грани отчаяния король и притягивает ближе пергамент, подписанный кровью. Девять лет назад слишком много людей стало пропадать ночами. Лучшая гвардия короля, состоящая из самых ярых охотников, устала биться с клыкастыми зверями, выстреливать их из лука ранними утрами и возводить каменные стены. Построенные за день коробки охотники называли своими комнатами, хитростью заманивали ночных монстров туда, а после смотрели на иссыхающие серые тела. Последними во мраке всегда меркли безумные алые глаза. Девять лет назад все внезапно ощутили изматывающую усталость. Оплошностей стало больше, гвардия поредела, но и вражеская сторона теряла слишком много. Зверей ведь очень мало, и каждый член стаи ценится как родной. Енджун тогда не стерпел и выставил ультиматум в темноте: либо война заканчивается, либо дверь балкона навсегда закрывается. Хуже смерти для чудовища может быть только одно — привязка к человеку. А Енджун привязал, нагло и слишком самоуверенно, лишил и себя возможности проводить долгие дни вдали от прирученного зверя. В груди тоска и невыносимая грусть, когда редкими ночами увидеться не удается. Но хуже зверю. Каждый час голода приравнивается к целой ночи, а другая кровь настолько противна, что можно спокойно перейти на животную — все равно разницы никакой. От каждого глотка рвотный позыв, а тело так и остается бледным, безжизненным и жутко холодным. Девять лет назад, после интимной ночи, Енджун безжалостно надавил на чужую главную слабость. Не оставил зверю выбора, а сам затолкнул сочувствие и жалость подальше, не дал эмоциям выскользнуть наружу, терпел, сколько мог, а после первый сорвался и подарил всю нежность, на которую был способен. И ему ответили той же трепетной лаской. Если бы не ответственность за королевство и титул принца, постоянно давящие на Енджуна, он бы уже давно жил со своим зверем в его логове. Король до сих пор думает, что девять лет назад сумел нанести большой ущерб второй стороне, раз голос их верховного раздался в ночной тьме сквозь открытое окно. — Мы готовились к этому, — проговаривает, что должен, Енджун и задумчиво отводит взгляд в сторону. За девять лет израненные от непрекращающейся войны бойцы отдохнули, окрепли, перешли из молодости в зрелость, выучили других рослых парней своим навыкам. Лучшая гвардия разрослась, но к чему дневные тренировки, если получить реальный опыт ночами не удавалось? Согласившийся на сомнительные условия король знал, что обрекает себя на еще большие потери в будущем. Тогда это было необходимо: люди слишком устали жить в постоянном ужасе. За девять лет леденящий тело кошмар превратился в легкий страх и внимательную осторожность. Никто не мечтал остаться на улице после потемок. Девять лет назад звери выманивали людей из комнат и домов, а сейчас лишь разрывают тех, кто не успел добежать до домашнего фонаря. Король не знает, что людей, готовых самостоятельно ступить во мрак, на самом деле очень много. — Мы проиграем. Ты знаешь это так же хорошо, как и я, — выговаривает отец и роняет голову на ладони. Девять лет притупили прежние навыки без реальных тренировок. Прежде чем опыт вернется обратно, гвардия значительно поредеет, а сумасшедший ужас снова займет место страха. Люди, на самом деле, выиграют. Отец этого тоже не знает. Короля можно заменить на его наследника, на советника, на ученого, на рыцаря, да даже на обученного крестьянина, а вот высшего зверя — нет. Верховный один, единственный, и после его смерти стая еще долгое время ждет перерождения. Строгая система зверей превращается в хаос, раздробленность и импульсивность. Страх. Перебить боящихся монстров все равно что метнуть стрелу в неподвижную мишень, набитую мягкой соломой. Если начнется война, верховный обязательно умрет, потому что Енджун не выйдет из комнаты. Сам будет горько рыдать и рвать на себе волосы, слушать разбитый шепот со стороны открытого окна, мучиться, не спать и потихоньку терять смысл жить. Пустота в сердце вырастет до необъятных размеров, взгляд померкнет, а тоска по утраченному превратиться в смертельную болезнь. Но подданных он защитит. Лишившись того, кто уже давно стал важнее давящей на плечи ответственности. — Может, это не они? — задумчиво тянет принц и накидывает на озябшего мужчину плед. Не мог верховный оказаться самоубийцей, тот и в ночах сходит с ума от жалкого часа, в который Енджун обессиленно спит рядом. — Сын, — тихо шепчет король и удерживает медную ладонь в своей. — Деревня, понимаешь? Они опустошили всех жителей, всех до одного — стариков, женщин, детей… — голос дрожит, а морщины на уставшем лице будто бы залегают еще больше. — Такого даже в войну не было… — На Совете ты скажешь, что?.. — Перемирие окончено. — Но Совет длится всегда три дня. Может, послезавтра что-то изменится? — делает попытку вселить надежду в отца Енджун и перебирает жесткие поседевшие прядки между пальцев. Тяжело видеть родного человека настолько разбитым. Король ответственен за всех подданных, служит их благополучию и счастью. Война снова измотает всех до единого, поставит крест на существующих торговых путях и содружествах. Их земли снова затянутся дремучим мраком, а картографы других земель просто обведут границы пожирнее и напишут «Пустошь» рядом с названием их маленького королевства. — Как?.. — невесело хмыкает мужчина и оглядывает заваленный бумагами и письмами стол. — Только если ты знаешь кого-то выше верховного. Того, кто может даже ему приказать. — Мы что-нибудь придумаем, — тихо шепчет принц и оставляет успокаивающий поцелуй на уставшем отцовском лбу. — Енджун… — доносится тихое и жалобное со стороны балкона, стоит наследнику престола войти в комнату после наступления темноты. Голос хриплый и тяжелый, скрипящий и сухой, ведь его обладатель страдал и мучился прошлую ночь. Что-то в сердце жалостливо екает, а после оглушающе звенит, превращаясь в хрустальную чистую вину. Енджун подавляет в себе порыв разрешить войти. — Я сказал: «Нет». — Это были не мы. — А кто?! — повышает голос принц и дергает плечами. Скрывать эмоции за злостью легко, нужно только вспомнить измученный вид отца. — Ты обещал мне, что такого больше не будет! Какой же он слабый. К чему все тренировки с раннего детства и строгий режим, если он так легко поддается искушению? С детства говорят о том, что остаться со зверем — самое жуткое, что может произойти. Твари, кровопийцы, отродья Сатаны, их зубы вгрызаются в кожу и разрывают ее, достают до костей и крошат живое тело изнутри. Высасывают до конца и оставляют мертвую оболочку. Никто не говорит, что укусы темными длинными ночами могут быть очень интимными, а опустошение, когда валишься без сил на перины, — приятным. Поведать об этом некому: те, кто изведал это, либо прощаются с жизнями, либо уходят добровольно жить со зверями. Монстры защищают таких людей как главный источник жизни. Принц уйти не может из-за долга перед королевством, хотя иногда очень хочется. Хуже всего то, что «иногда» — это ложь самому себе. Хочется абсолютно всегда. В пятнадцать лет Енджун поддался. Вышел ночью еще подростком на балкон, потому что в груди со смешком играл юношеский азарт и тяга изведать запрещенное. Темнота за окном манила загадочностью, искрила чернотой и звучала напряженной тишиной. Наивный пятнадцатилетний Енджун думал, что легко шагнет обратно в комнату. Шаг туда и шаг обратно — ничего сложного. Глубокий ров защищает дворец. Проблема заключалась в том, что Енджуна ждали. Пятнадцать лет ждали, тихонько карауля у открытых окон и медленно сходя с ума. От чужого тяжелого дыхания в темноте ноги приросли к полу, забыв о шаге назад, сердце пропустило удар, а мысли о смерти неожиданно напугали. Острые когти в ту роковую ночь совсем невесомо прошлись по колотящемуся от ужаса телу, чужой язык прикоснулся к шее, а дальше Енджун исчез. Погиб пятнадцатилетний принц, которого настраивали против зверей. Родился новый, который следующим вечером разрешил вход в покои и каждую чертову ночь оставлял балкон открытым, дожидаясь с нетерпением легкого стука. Сегодня — вторая ночь за много лет, когда вход в комнату оказался запрещенным. — Енджун… Разве это не слабость? От разбитого голоса хочется разбиться самому, а шея начинает гудеть от фантомных жгучих ощущений. Будущий король должен быть сильным и стойким, уметь дать отпор и отличать желания от необходимости. У Енджуна эти два понятия смешались давно в первое, хотя важнее должен быть долг правителя. — Нет! — в возмущении прикрикивает Енджун и подбегает к двери балкона, не перешагивая порожек, как сделал это в пятнадцать лет. Брови сходятся почти у переносицы, губы поджаты, скулы напряжены. Енджун действительно зол и не скрывает этого. Как вообще можно умудриться сделать так, чтобы все жители вышли ночью? Каким образом можно было настолько запугать их? Что такого сказать или сделать, чтобы перекрыть даже кошмарный ужас перед темнотой? — Деревня! Ты обещал! — Это были не мы, — раздается скрипучим, едва живым голосом. Скоро голод достигнет той точки, что верховный сам станет неразборчивым хаосом. Принц не хочет проверять то, что может сделать самый сильный зверь от отчаяния. — Енджун… — Нельзя! — почти рычит принц, когда видит сгустившиеся тени у порожка. Нельзя поддаваться искушению. Пускать на порог, цепляться за широкие плечи и откидывать призывно голову в сторону, чувствуя на талии большие ладони. Они теплеют обычно с каждым глотком, а под конец ночей становятся сродни разогретому железу. Клейма на теле Енджуна не остается никогда, а вот в душу чужие когти вгрызаются каждый раз все сильнее и глубже. Клыки оставляют не уродливые рубцы и развороченные раны, а теплые чувства и ласковые прикосновения. Хочется. А нужно думать о королевстве. Собственная рука тянется к ручке балкона, и последнее, что слышит Енджун за слишком тихую ночь — надломленный и просящий шепот: — Пожалуйста… Так звучит отчаяние. — Если это не вы, тогда найди тех, кто это сделал. Лучше поторопись, пока голод еще не свел тебя с ума. Дверца балкона хлопает, а окна зашториваются. Как сделать то же самое со скрипящим от тоски и обиды сердцем, принц пока не знает. Эту ночь он не спит, давясь бесшумными слезами на просторной холодной постели.

***

Совет решает выждать, пока собираются улики и доказательства. Отцу непонятен столь чудовищный шаг, удивителен сокрушающий удар, мерзок совершенный поступок. У зверей всегда были честь и подобие достоинства: они никогда не трогали детей, стариков и беременных женщин. Енджун подбивает всех речами потерпеть, не делать глупостей, утихомирить ярость, которая затмевает глаза. Нужно хорошо обследовать деревню, вчера утром туда выехали лучшие члены гвардии, которые обязательно опишут все произошедшее профессиональным охотничьим взглядом. Отец после окончания Совета хвалит его за мудрость и сдержанность, за умение сдержать стадную злость подданных и подобрать правильные слова. Король считает сына хорошим преемником, будущим сильным правителем, который защищает и ценит народ выше собственных суждений и противоречивых чувств. Енджуну вот уже как десять лет тошно от вранья. Он ведь и не лжет напрямую, но и не говорит честно. Подлец, врун и предатель стали для него тихим амплуа, в которое он ежедневно облачается, чтобы ночами выходить на балкон в холодные объятья. Те к концу ночи становятся жарче палящего солнца и вышибают все сомнения. Совесть затихает, сдается под натиском клыков, острее боевого меча, а сердце успокаивается, встречаясь с алыми огоньками в чужих глазах. Пламя в них не яростное, не жестокое и не чудовищное, а трепетное и внимательное, готовое укрыть от темной ночи, подарить покой и напомнить, что принц — точно такой же человек, как и его подданные. Со своими желаниями, чувствами и безрассудными поступками. Принц всю ночь ждет тихий стук со стороны открытого балкона. Ворочается в кровати, то выпрямляясь на ней, то сворачиваясь клубочком, распахивает все окна настежь и ежится от охватившего холода, натягивая на себя теплую одежду. Мысли с каждым часом кричат о самом страшном для зверя исходе, и лицо принца все больше пухнет от раздражающих нежную кожу слез. Никто не зовет его скрипучим голосом во тьме. Енджун будто бы возвращается на десять лет назад: тогда точно так же было страшно в ночи. Отличие в том, что плакать хотелось от бессилия перед ночью и боязнью темноты, а сейчас ужас сковывает тело при мысли о чужой смерти. Страх смешивается с разрывающей грудную клетку виной. Тихие всхлипы перерастают в размеренное дыхание, когда сил бодрствовать совсем не остается. Наутро на полу обнаруживается ярко-алая роза — кто-то закинул ее в покои. Весточку о том, что все еще жив.

***

Гвардия задерживается в пути обратно, а Совет настаивает на решительных действиях. Теперь уже принц вместе с королем пытаются найти компромисс, утешить приехавших герцогов и графов далеких земель их маленького королевства. Отец давит на то, что начинать открытую войну — легкомыслие и чистейшая глупость, ведь за прошедшую ночь не случилось ровным счетом ничего. Остальные деревни стоят дальше, и даже приехавший ранним утром гонец с удивлением переступил через порог дворца. По просторным коридорам весь день ходит его история о том, как он задержался и доехал до постоялого двора уже после темноты. Тени отступили, спрятались клубки тьмы, разбежавшись по пыльным углам, и впервые за десятилетия ночью можно было разглядеть очертания улицы. — Затишье перед бурей! — кричат обезумевшие от страха герцоги. — Извинения, — настаивает серьезный король. Что-то в нем упорно пытается сохранить надежду, закрыть глаза на происходящее, спустить с рук и беспечно поверить в любые сказки. Его Величество не желает войны, ему спокойствие королевства важнее мести и крохотной деревни на границе земель. О ней никто бы и не вспомнил до конца времен, если бы не кровавое событие. — Гонец принес заключение о том, что охотники сомневаются в причастности ночных тварей. «Быстрее», — тихо думает Енджун и следит за слишком медленно двигающимся к горизонту солнцем. День еще никогда не длился так долго. В просторном помещении давно душно, пахнет спутанной мелодией различных нот — вишня, роза, перец, заморская лаванда, ель — все смешалось в ядреную смесь. За каждой областью королевства закреплен определенный запах, чтобы подданные втирали эфирные масла в кожу или душились крепкими ароматами. В других королевствах это считается отличительным знаком аристократов, а у них — ежедневным событием, личной гигиеной. Считается, что это перебивает запах крови. «Как в готовое блюдо бросить специи», — со смешком отозвался ночной гость, когда Енджун в шестнадцать лет решился задать интересовавший его вопрос. Ничто не перебивает манящий запах. С чего вообще люди решили, что обильно надушенное тело спасет их от обнаружения зверьми? Все равно что заменить один тяжелый аромат другим. Вся жизнь их маленького королевства строится на выдумках, которые превращаются в сказку безопасности. Люди сами сочиняют глупости, а затем сами же в них и верят. Второй гонец не успевает приехать до темноты, а герцог с дурно пахнущей розой слишком активно начинает призывать к отказу от жизни в вечном страхе. Принц с напряжением переглядывается с отцом, и король тяжелым движением руки останавливает Совет. Обезумевшие аристократы — вот, что страшно. У них есть воины, власть и доступ к запутанной сети слухов и интриг. При нарастающем ужасе в голове и паники в глазах ослушаться прямого приказа короля не составит никакого труда. Лучше остановить это, пока не поздно. — Что думаешь? — тихо проговаривает отец, когда они с сыном заходят в просторные королевские покои. — Я не знаю… — едва слышно выговаривает Енджун и садится на край кровати. Без ночных встреч со зверем силы принца слишком быстро заканчиваются, сонливость становится верным спутником в последние три дня, а на медной коже лица выступают отчетливые синяки под глазами. Король списывает это на усталость и по-отечески хлопает по плечу, садясь совсем рядом. — Я не хочу верить в войну… «Я верю ему». — Почему гонцы не доехали вовремя? Слова висят напряженно в воздухе, а король переводит задумчивый взгляд на произнесшего вопрос принца. — Я не спрашивал, — признается отец и трет переносицу. — Нужно узнать… — Сиди, — хватает за рукав белой рубашки Енджун и усаживает поднявшегося короля обратно. — Поздно, весь замок спит, завтра с утра спросишь. Отдохни, пожалуйста, хоть немного. Или хочешь я спрошу? — Нет. Отдыхай, — упрямо мотает головой король. Принц пытливо вглядывается в измученные глаза и давит смешки, поджимая губы. — Чего смеешься? — морщины от пережитых волнений разглаживаются, взгляд смягчается, и отеческая рука ерошит волосы совсем как в детстве. — Так мы оба сейчас подорвемся пойти к гонцу. Я, чтобы ты отдохнул, а ты — чтобы отдохнул я. Король громко хохочет, запрокидывая голову, а принц хихикает, пряча улыбку в ладонь. Вот в такие моменты рядом с отцом все легко и предельно понятно. Енджун — любящий и любимый сын, будущий мудрый правитель, уважающий отца и его преданность подданным больше всего на свете. Ради семьи можно пойти на все, особенно, если она такая маленькая. Пусть у них и не один дом на двоих, а дворец, полный слуг и рыцарей, зато в просторных королевских покоях Енджуну можно находиться под надежной родительской защитой. — Тогда предлагаю лечь сегодня вместе, чтобы оба ночью отдохнули. Принц широко улыбается и кивает на предложение, но уголки его губ тут же ползут вниз. Ему нужно разрешить вход в покои зверю, увидеть его, потрогать, убедиться, что тот все еще мертвенно-бледный, холодный, но с размеренным тихим дыханием и скрипучим голосом. Отец ему ночью не нужен. Принц не маленький мальчик, а волнующийся за партнера любовник. Енджун устало поднимается. — Отец, лучше… Тело реагирует на едва слышный стук со стороны окна быстрее, чем Енджун может это осознать. — Что такое? — король поднимается следом, напряженно вглядывается в окно и переводит непонимающий взгляд на побледневшего сына. Стук повторяется. Настойчивее и громче. — Меч, — произносит хлесткой плетью король, и Енджун мгновенно слушается приказ, поднимая тяжелый меч со стола и вытаскивая его из ножен. Молодое тело натренировано автоматически подчиняться серьезному тону отца. Король вытаскивает второй меч и подходит к закрытому балкону, хватаясь за ручку. — Отец… — испуганно шепчет Енджун, но лишь перехватывает крепкую рукоять посильнее и готовится броситься вперед. Лук и стрелы сейчас были бы лучше — отпустил тетиву, и враг повержен. Балкон открывается, впуская холодный ночной воздух, а следом в комнату врывается тень. — Мы… — громко и уверенно начинает зверь, но уже в следующую секунду ноги его подкашиваются, и бледный монстр рухает на колени, упираясь ладонями в каменный пол. В повисшей тишине раздается только тяжелое хриплое дыхание, к которому уже сейчас начинают примешиваться отголоски болезненных стонов. Чудище, зашедшее в дом или комнату без приглашения, моментально умирает. Иссыхает бледное тело, крошится на глазах, обращается в прах, выпитая кровь покидает организм, гнилыми струями выходит изо рта. Алые глаза наливаются болью, и тихие хрипы служат могильной молитвой. Не в этот раз. Зверь почти по-человечески жалобно стонет, сгибаясь в приступе агонии на полу, но не умирает. Сомнений быть не может — перед ними верховный вампир. Енджун хочет позорно расплакаться, когда видит трясущееся на полу тело. Глаза не алые, не похожи на два сверкающих рубина. Радужка выцвела как застиранное белье, кожа бледнее обычного, а волосы… молочно-белые. Сил у зверя мало. Если умрет сейчас — Енджун виноват. — Держись… — проговаривает одними губами принц и отходит чуть назад. В напряженной тишине король не замечает этого или не хочет сейчас обращать внимания. Истолковывать как трусость. Взгляд отца прикован к мученику на полу. Вот так и не скажешь, что это самая жуткая тварь из всех возможных. — …соблюдаем договор… — выдавливает из себя верховный и жмурится, когда с уголков губ стекает кровь. Черная. После обращения из тела уходят все признаки жизни: кожа ледяная, как у покойника, стук сердца медленный, дыхание ровное, взгляд стеклянный, а волосы белые, лишенные всякого цвета. Чем чаще питается зверь, тем алее его кровь. Тем больше в его теле жизни, здоровее вид, быстрее сердце, темнее волосы. Енджун прикладывает меч к собственной ладони и оставляет там глубокий кровоточащий порез. Ночной зверь на полу делает жадный вдох и резко вскидывает голову. Поблекшие глаза вспыхивают рубином на секунду, а взгляд пригвождается к вытянутой вперед руке принца. Клыки болезненно вылезают против воли из-под верхней губы, а ногти удлиняются. — Подставили… — хрипит вампир и кашляет, сплевывая на пол черные сгустки. Со звериных глаз слезы не текут — нет их. В них ведь жизнь человеческая, воплощение сильных эмоций: от светлой радости и болезненного горя люди плачут. Вампиры, лишенные жизни, так не могут. Не тогда, когда их три ночи морили голодом. Енджун чувствует мокрый след на щеке. — Кто? — проговаривает король в спешке. Счет на секунды. Зверь — полный самоубийца, раз зашел без приглашения. Посиневшие губы приоткрываются, чтобы сказать что-то, но звук не идет. Глаза стекленеют и останавливаются на кровавой ладони, кожа по всему телу будто на кости натягивается, и вампир заваливается вперед от бессилия. — Отец! — выкрикивает несдержанно Енджун и делает шаг вперед в панике. Меч тяжелеет в руке и валится с грохотом на пол. Король отбрасывает собственное оружие в сторону, поднимает легкое бледное тело и вышвыривает на балкон. Принц удивленно ахает. Глупость. Безрассудство. Спасти жизнь верховному? А как же победа в войне? Хотя если это не война вовсе, то убийство верховного во дворце врагов явно станет ее началом. Енджун уже вовсю беззвучно ревет, глотая слезы. Лишь бы отец списал все на излишнюю эмоциональность. Принц всегда перестает быть собранным и серьезным, обретает самого себя наедине с королем. И кое-кем еще, кто оказывается выброшенным обратно во мрак. — Вы пахнете по-разному, — раздается скрипучее спустя напряженные минуты. Енджун облегченно выдыхает и тяжело шагает к отцу. Пусть зверь почувствует хотя бы запах сильнее. Чуть-чуть осталось продержаться. — Убитые пахли елью. — По краям королевства еловый лес, — кивает король. Он тоже уже давно не верит во все сказки. То, что зверь понимает, кто из людей как пахнет, не становится для него величайшим открытием. Адреналин сходит, и рука разряжается такой болью, что Енджун отшатывается назад. Отец разрывает простыню и быстро бинтует ладонь. Принц знает, кто справится с лечением лучше. — На убитых был еще один запах. Роза. Во взглядах принца и короля резкое осознание, а затем Енджун смотрит на карту королевства на стене. Самая быстрая прямая дорога для гонцов из еловой области в их, вишневую, пролегает через земли роз. Герцог с вышитым цветком на камзоле, кричащий с пеной у рта о начале войны. Его целью было посеять хаос в головах аристократов и подорвать авторитет короля. Это не война, а лишь жалкая попытка переворота. Глупая и безрассудная. Ведь от вампиров бы пострадали все без исключения. Если только… — Герцог мог договориться с кем-то из ваших, что людей его земель не тронут? — Да. Конечно, мог. Если привязал вампира к себе и морил вот так голодом несколько ночей. Даже верховный в край обезумел от голода, что уж говорить о его собратьях. Только вот иерархия у вампиров ценится больше, чем привязка. Возомнивший из себя невесть что герцог обязательно бы предстал перед верховным, который с легкостью снимает привязки. Со всех, кроме себя. — Вы что-то сделаете? С… предателем? — Уже. Я бы пригласил Вас посмотреть на его растерзанное тело, но думаю, Вы откажетесь. — Вы правы. Спасибо за предложение, — кивает король и быстрее закрывает балкон. Енджун хочет не к месту расхохотаться от наигранной вежливости, позабыв о пульсирующей боли в руке и бессилия во всем теле. — Специально порезался? — Да… — проговаривает сквозь стон боли принц и морщится. — Я подумал, что это продлит ему жизнь. — Молодец. Я отведу тебя к лекарю… — Не надо! — перебивает его Енджун и делает быстрый шаг к двери. — Я сам дойду. Это царапина, я на тренировках и хуже получал. Сам схожу, а ты думай, как наказывать нашего предателя. Когтей у нас нет, чтобы его растерзать. — Зато есть палачи, — усмехается король и кивает вслед уходящему сыну. Восхищенный отец видит в сыне лишь воплощение силы духа и крепости ума. На самом деле это лишь безрассудная тяга оказаться в ночи. Енджун перепрыгивает лестничные пролеты и снижается в скорости лишь в тех местах, где стоят рыцари. Крыло лекарей на первом этаже, но принц до него не доходит. Тяжелая дверь в безлюдном закутке замка поддается нажатию плеча, и Енджун выскакивает в коридор, где гуляет ночной ветер. Еще буквально минута уходит на то, чтобы принц пробежал вдоль каменных стен, едва освещенных факелами, и оказался в объятьях тьмы. Дезориентированный от темноты Енджун тут же врезается в чужое мертвенно-морозное тело, большие ледяные ладони опоясывают талию, и дрожь от холода начинает безжалостно бить все тело. — Ледышка! — возмущенно пыхтит принц и яростно растирает чужие предплечья, как будто это поможет. — Ты что учудил? — Енджун… — скрипуче просящий голос игнорируется. В принце говорят две бессонные ночи и дни, наполненные переживаниями и волнениями. Еще и то, что произошло десять минут назад, окончательно раскрошило маску строгого собранного принца. Теперь за него говорит уставший молодой человек, чьи дни были наполнены беспокойством и не покидающей грудную клетку тревогой. А ночи — горькими слезами. — Я вчера тебя так ждал! И сегодня бы ждал! Тебе нужно было просто мне сказать! — Енджун… — Я бы все объяснил королю! Или ты думаешь, что я не способен до собственного отца достучаться? Может, ты сомневаешься, что я хороший правитель?! — Енджун, умоляю… — А если бы ты там в прах рассеялся! О своих собратьях не думаешь! А обо мне ты подумал?! — Енджун, пожалуйста, я больше не могу! Я сейчас тебя съем. Гневная тирада прекращается так же быстро, как и началась. Принц даже не замечает собственной мелкой дрожи: ночной холод, пробирающийся под ткань тонкой рубашки, множится ледяными ладонями на талии и усиливается переизбытком эмоций. Зато внимание наконец-то цепляется и за чужую крупную дрожь. Холода звери не ощущают, а чувства и эмоции не отравляют вампирские умы в той степени, что человеческие. Енджун делает то же самое, что сделал в пятнадцать лет — откидывает призывно голову в сторону. В ту ночь, которая перевернула все, его тело тряслось от ужаса, а этот произведенный жест был попыткой быстрее закончить мучения. В ловушке зверя понимаешь, что выбраться на свет невозможно. Можно лишь приблизить скорый конец. Сейчас все по-другому, страха нет, есть лишь вспыхнувшее предвкушение. — Ешь. Вот уже больше десяти лет верховный вампир сначала аккуратно проводит носом по медной шее, вдыхая манящий аромат, смешанный с вишневым парфюмом. Следом всегда идет осторожный и неспешный поцелуй. Каждую ночь в разное место на изящной шее, потому что попробовать хочется абсолютно везде. Енджун дергается от того, насколько морозно-колющими оказываются чужие губы, и прикрывает глаза, когда ощущает язык на чувствительной коже. Хочется поторопить и совершенно бесстыже попросить не мешкать. Холод все также пробирается под рубашку и тонкие штаны, шея начинает затекать, а стоять в темноте неуютнее с каждой секундой. Енджун чувствует себя беззащитно и беспомощно, ослепленный тьмой вокруг. Ему необходимо почувствовать надежную опору под руками. Прирученный зверь слишком теряет голову от долгожданной близости, расцеловывает и лижет всю доступную область шеи. — Давай уж-… Боли нет, когда острые клыки впиваются в нежную шею — медная кожа хорошо смочена слюной и поцелуями. Лишь легкий дискомфорт, потому что собственное тело за три дня успело подзабыть ночные ощущения. Енджун слишком интимно выдыхает и жмурится. Первый нетерпеливый глоток заставляет запрокинуть голову еще больше, второй — вцепиться в чужие предплечья, а третий отнимает способность стоять на ногах. Громко вздыхающего принца прижимают к себе, держат крепко и не дают упасть. До ушей доносится треск ткани: еще одна рубашка не смогла перенести встречу с острыми когтями. Хорошо и плохо одновременно. Хорошо, потому что верховный будто касается его абсолютно везде, наслаждение растекается где-то под кожей, струится по венам, а разум заполняет одно лишь сладкое удовольствие. Тело совсем невесомое, холод отступает, с каждым глотком ладони на талии разогреваются и губы на шее теплеют. Плохо, потому что Енджун совершенно теряет себя, забывает, кто он есть, перестает существовать в реальности. Есть только грубая ткань пиджака под пальцами, звук жадных глотков и ощущение нарастающей эйфории. Не чувствуется ничего — шея больше не затекает и не болит, усталость уходит, как будто ее и не было, сонливость пропадает. Несколько глотков, а принц чувствует себя полностью отдохнувшим. Укус размашисто зализывают, и Енджун потихоньку возвращается в реальность. Глаза распахиваются, и приходится неверяще проморгаться. Вокруг все еще темно. — Я тебя не вижу! — возмущенно пыхтит принц, щурит глаза, пытается выловить что-то в сгустившейся темноте. Сейчас видны лишь очертания крупных плеч и овал вытянутого лица. А хочется рассмотреть то, как алеет радужка, сходят трупные синяки под глазами, губы необычной формы с наслаждением причмокивают, а волосы темнеют с каждым глотком. — Три ночи — большой срок для привязанных. Дай себе немного времени. — Не хочу! Еще, — Енджун запускает пальцы в жесткие волосы, хватается за чужой затылок и тянет обратно к шее. — Ты потеряешь сознание. Я не смогу сейчас выпить меньше. Вампира трясет от охватившей жажды. Что ему эти глотки, когда три ночи прошли в голоде? Все равно что закинуть в рот маленький кусочек изысканного блюда после долгой изнуряющей дороги. Попробовать, а не распробовать, аккуратно и медленно пережевать в попытке не наброситься на ароматное яство. — Пусть! Перенесешь к себе, пока буду без сознания, — Енджун надавливает на затылок еще больше, заставляет уткнуться носом себе в шею. Вампир протестующе мычит, хотя сразу снова проводит языком по сладкой коже, глубоко вдыхая любимый запах. Не сорвется, хотя Енджун даже разрешил к себе утащить. Зверь слишком драматизирует, думает о комфорте принца. Поэтому Енджун добавляет. — Я соскучился, Субин-а. Вампиры друг друга именами не зовут, у них ведь строгая иерархия. На каждого члена стаи собственное обозначение, показывающее уровень власти. Верховный на то и верховный, чтобы его только так кликать, вкладывая в обращение все благоговение, на которое способен. Люди зовут их монстрами, чудовищами, зверями и тварями. И лишь те, кому удалось привязать вампира к себе — самым сокровенным. Имя дают при рождении и носят его при жизни. Обращенные собственное имя слышат только от себя в тишине комнаты, чтобы не забыть его окончательно, и от того, кто откидывает голову в приглашающем жесте. Слишком много. Енджун не вздыхает на этот раз, а тихо хнычет. Кожа разгорается бушующем пламенем. Лихорадка блаженства превращается в мелкую дрожь, и на этот раз удержать хотя бы пальцы на пиджаке не удается. Енджун совсем обвисает, окольцованный большими ладонями, экстаз бьет толчками с каждым глотком, приятной пульсацией расползаясь от шеи ниже и выше. Ночной мир наливается красками, и сразу следом резко темнеет, потому что принц больше не хочет существовать в реальности. Открыть глаза после обморока легко — на место выпитой крови приходит сила, которой вампир заботливо поделился. Иначе бы Енджун не смог выдерживать ночи без сна. Лицо, нависшее над принцем, с каждым морганием наливается краской, светлеет и разглаживается — наконец-то ночной мир позволяет лицезреть себя и принимает в свои владения как полноправного члена. Темно-пшеничные, а не белые, чуть взъерошенные волосы, потому что принц уже успел запустить в них руку и растормошить статную прическу. Пристальный напряженный взгляд багровых глаз, поджатые от волнения губы, чуть сведенные к переносице брови. Кожа пока бледная, но теперь хотя бы не трупно-болезненная. Грубый неизменный черный пиджак снят, осталась лишь белоснежная рубашка — в чем хоронили, в том и ходит после смерти. — Привет, — тихо проговаривает Енджун и улыбается, сладко потягиваясь в чужой постели. Логово верховного — старая, заброшенная крепость, разрушенная в старой войне, еще до вампиров. Внутри давно поселились плесень, холод, пыль и паутины. Сквозняк гуляет в ней единственным гостем, а дикая природа вокруг недовольно ворчит, когда очередная каменная глыба падает с разрушенной стены. Так выглядит иллюзорная для людей крепость днем. Лишь ночью она может предстать в настоящем виде для человека: затягиваются трещины, вырастают обратно оборонительные вышки, вытягивается главное здание, превращаясь в надежный дом верховного и стаи. Комната высшего вампира на самом верху, вдали от шумной ночной жизни. Мебель из темной древесины, черное нежнейшее постельное белье, снятая с потолка люстра и убранные канделябры: свечи здесь никогда не зажигаются, а цветов, помимо черного и серого, не бывает. Последнее — игривая ложь. Енджун вот всегда лежит на чужой постели в разноцветных рубашках и светлых штанах, а если открыть дверцу шкафа, можно увидеть еще больше пестрой одежды. Дворцовые портнихи тихонько сплетничают о том, какой принц неряха, раз рвет и теряет столько вещей. — Привет, — выдыхает нежно верховный и тоже растягивает губы в радостной улыбке. Енджун больше всего любит рассматривать игриво выскакивающие ямочки на щеках. Вроде весь такой грозный и серьезный: высший вампир, руководящий стаей и принимающий тяжелые решения об обращениях и обучениях новичков, а эти два подлеца так забавно выпрыгивают, отпечатываясь на вытянутом лице. — Прости, что сразу не поверил, — виновато проговаривает Енджун и поджимает губы. Иногда прежние установки принца десятилетней давности врываются в голову, вихрем переворачивают там все и ставят под сомнения события ночей. Енджуну потом всегда очень стыдно, а вместо извинений приходится чувственно метаться по перине от слишком длительных ночных укусов. — Все нормально. Если бы у меня были подозрения, что нам причинили вред люди, я бы тоже тебе не сразу поверил. — Нет! Но ты… — Енджун возмущенно вздыхает, хватает вампира за руку и валит на черные подушки, утыкаясь в грудь здоровой рукой и нависая сверху. — Это что такое было, а, Субин-и? — Когда я не пришел, то искал виноватых, — проговаривает верховный, при этом сам выглядя провинившимся щеночком. — А сегодня я больше не мог терпеть, — сглатывает он и следит взглядом за второй ладонью с порезом. Енджун вовсе не специально именно ей заботливо поправляет лезущие в багровые глаза прядки, игнорируя болезненные ощущения. Вампир глубже дышит и сглатывает, облизывая губы. И ведь еще умудряется держать себя в руках. — Ты бы отправился говорить с отцом, и все бы затянулось на полночи. Мой вариант был эффективнее… — И поспособствовал появлению у меня седых волос раньше времени. Кто на мне теперь женится? — Никто, — хмыкает верховный и усмехается. — Я сомневаюсь, что хоть кто-то из королевств захочет отдавать наследницу за правителя земель Пустоши.        — Ну и тварь же ты, Субин-и, — ахает Енджун и разглядывает выглянувшие ямочки при тихом смехе. Скрип ушел первым: верховный снова разговаривает спокойным, приятным и восхитительным голосом. Осталось потрудиться над волосами, глазами и цветом кожи. К концу ночи высший вампир снова будет источать статность, изящество и мужественность. — Правильно про вас страшные сказки слагают. Хорошо было бы надуть губы и понарошку обидеться, чтобы верховный начал с легкой улыбкой просить прощения. Енджун вместо этого проводит совсем невесомо и трепетно подушечками пальцев по гладкому бледному лицу: касается лба, переносицы и кончика носа, задерживается на скулах, обводит контур мягких губ. Кожа под пальцами едва теплая, но такая нежная и бархатная, что убирать руку от чужих щек не хочется. Принц у отца в покоях испугался за верховного сильнее, чем за самого себя десять лет назад. — Енджун, — серьезно начинает вампир. — Я бы выдержал. Ради тебя бы выдержал. — Ты совсем остекленел, — качает головой принц и прикусывает нижнюю губу. И как он вообще допускает хотя бы мысли, что сможет прожить без этого внимательного взгляда? Никакие принцессы ему не нужны, а от обязанности зачать наследника воротит. Договориться со служанками будет легко: в нужное время они обязательно принесут ему чужого младенца. Какая-нибудь мать с прогнившей душой, падкая на богатства, с радостью отдаст крестьянкам новорожденного в обмен на титул графини и сразу забудет о ненавистном чаде. — Рухнул как камень… — Нашел бы в себе силы встать, — мотает головой верховный. — Аромат слишком манил. — Упрямишься, — качает головой Енджун и улыбается. Руку с порезом перехватывают большой ладонью и оставляют нежный поцелуй на ткани, пропитанной кровью. — А ты дразнишься, но я же терплю. — Тут все запеклось, и ткань прилипла, — Енджуну всегда интересно, как чувствуют кровь вампиры. Верховный в пропитанную красным ткань чуть ли не нос утыкает и вдыхает так шумно и глубоко, что его ноздри смешно раздуваются. Вампир каждый раз мешкается и надолго задумывается, пытаясь подобрать правильные слова для описания своего состояния. Все, что стало понятным за десять лет: принц для верховного — самый сладкий и изысканный кусочек торта. Даже если плотно поешь, от такого десерта ни за что на свете не откажешься. — Отдирать будет больно, ты же не дашь мне промочить ладонь в воде, — верховный кидает на него суровый взгляд из-под пшеничной челки, а Енджун лишь задорно фыркает. Вот еще, смешать кровь с водой — какое расточительство! Таким только слабаки-новообращенные питаются, не чувствуя настоящего вкуса. Все эти тирады с надутыми от негодования губами принц уже сотни раз слышал, поэтому ничего такого не предлагает. Вместо этого Енджун осторожно шевелит пальцами, чтобы крепкая хватка разжалась, и переносит свою руку немного вверх. Теперь в чужой ладони оказывается его запястье. Принц меняет собственное положение на более удобное: приподнимается, перекидывает ногу через вампира на кровати и усаживается на чужой торс. Никакой сдержанности, которой учат всех королевских наследников. — Поэтому тебе для начала надо сделать так, чтобы я вообще никакой боли не чувствовал. Давай, Субин-и, покажи свои клычки. Едва теплые пальцы смыкаются в крепкой хватке на запястье. Хорошо известная последовательность действий: легкий, трепетный поцелуй, ощущающийся едва теплым прикосновением на коже, а дальше верховный с растущей жадностью лижет предложенный участок манящего тела. Енджун не чувствует боли при укусе — лишь губы плотнее прижимаются к его запястью, да легкая дрожь удовольствия прошибает все тело. Багровые глаза прикрываются, а принц не может отвести взгляд от наслаждающегося лица. Каждый медленный глоток заставляет волосы потемнеть, лицо — порозоветь, а хватку на запястье — разгорячиться. Енджун лишь в последнем сомневается, ведь сложно сказать что-то, когда собственное тело блаженно горит, совсем как от страстной ласки. По венам разливается настоящая яркая жизнь, недоступная тусклыми днями. Нет боли, сомнений и мук совести — только бьющий в голову адреналин, восторг и влечение к расцветающему с каждым глотком зверю. Укус на запястье ощущается не так интимно и чувственно, позволяет не упасть в экстаз и внимательно пронаблюдать за чужим падением. Лишь утяжелившееся дыхание и раскрасневшиеся щеки выдают принца. Когда волосы окрашиваются из пшеничного в каштановый, Енджун противится крепкой хватке и отодвигает запястье. Возмущенное мычание заполняет тишину комнаты. Отступающий под напором принца зверь поспешно ловит языком кровавую каплю до того, как она настигает края рукава. Безумная трата драгоценности. Два прокола от острых клыков размашисто и быстро зализывают — нет цели затянуть рану полностью, лишь не дать кровоточить вновь. Все равно к концу ночи тщательно зализывать придется всего принца. — Субин-и, покажи, — Енджун хватает довольно облизывающегося верховного за подбородок и надавливает большим пальцем прямо на нижнюю губу. Немного раздражает, что просьбу приходится повторять. Веки медленно раскрываются, и на Енджуна взирают на этот раз насыщенно-красные глаза. Верховный скользит совершенно опьяневшим взглядом по принцу, понимает спустя томительные секунды, что от него хотят, и размыкает губы. Такая покладистость заводит. Под принцем — высший вампир, самая сильная темная тварь во всем беспросветном мире, которая одними когтями, не пуская в ход клыки, может в одиночку разорвать половину лучшей королевской гвардии. Именно так представляют чудовищ: налитые красным глаза, точеные скулы и пристальный, пробирающий до самой человеческой души, взгляд. Монстр кошмаров и людских ужасающих легенд спокойно открывает рот шире и позволяет бесстыжему принцу рассмотреть белоснежные клыки. Енджун даже не думает — спокойно обхватывает указательным пальцем один из острых клыков и вздергивает лицо верховного вверх. — Только посмей еще хоть раз учудить нечто подобное, — выдыхает приказным тоном принц и легонько поворачивает лицо верховного слева-направо. Енджун давно знает, что клыки острые как меч только на концах. В остальном принцу с ними легко управиться. Высший вампир спокойно терпит, да приоткрывает рот шире, чтобы ненароком не задеть вторым клыком нежную кожу. — Нужно ответить мне, Субин-и. Верховный способен лишь на утвердительное мычание. Отчасти из-за того, что чужой палец все еще в его рту, но больше из-за того, что ему чертовски нравится такой принц. Распаленный, нахальный, до неприличия открытый и лишенный всякого стыда. Верховному одинаково нравится и другой принц, который смущающе просит показать ему какое-нибудь романтическое место в собственном королевстве, хихикающий, жмурящий глаза и прижимающийся ближе. Еще есть третий принц, который грациозно выгибается, сладостно вздыхает в ответ на жадные прикосновения и пытается спрятать покрасневшее лицо, покрываясь мурашками трепета. Секрет в том, что это все один принц. Верховному нравится Енджун. Пятнадцать лет ожидания того стоили. Как только из дворца, огражденного глубоким рвом, внезапно повеяло сладким ароматом, верховный лишился рассудка. Выйди Енджун на балкон раньше, вампир бы его и пальцем не тронул, ограничившись простым разговором с попыткой развеять все эти глупые предрассудки о монстрах. Но Енджун вышел в ночь в свои полные пятнадцать лет, за что верховный до сих пор благодарен. Блестящие наивностью глаза, примявшиеся от попытки уснуть волосы, угловатое тело, начинающее раскрываться с мужественной стороны — верховный готов был упасть в чужие ноги от восхищения, но вместо этого впервые вкусил манящую сладость. Привязка накрыла ураганной волной через год, когда принц, смущенно попросивший большего, чем укусы и невинные поцелуи, тихо прошептал «Мой» и откинул призывно голову. Верховный и без того отказался от другой пищи, а после чарующего шепота на ухо собственнически запретил другим вампирам ступать на территорию дворца и слушать сладкий аромат, предназначенный только ему. Ни один другой вампир не достоен того, чтобы его нижнюю губу жадно оттягивали. Большие ладони расслабленно перемещаются на талию, скользят к пояснице и обратно. Тело Енджуна всегда манит из-за исходящего от него жара, длинных прекрасных ног, ухоженных рук, узкой талии, монолидных век, родинки под глазом — верховный может перечислять прелести принца бесконечно. Боль обращенные чувствуют только в редких случаях. Именно поэтому верховный совершенно не обращает внимания на то, что принц нагло прокусывает его губу и резко отодвигается, наблюдая за наливающейся каплей крови. — Красная, — удовлетворенно выдыхает Енджун и заметно расслабляется, оставляя ароматно пахнущую ладонь на чужой щеке. Возможно, верховный действительно переборщил сегодня, но другого выбора он не видел. Разум лихорадило от охватившего голода, клыки зудели, когти сами удлинялись, манящий аромат чудился везде. Верховный отрывался три ночи на собратьях: вампиры стойко выдерживали его крики и броски в стены. Как кстати пришелся идиот, сошедший с ума от привязки. Разрывая предателя зудящими от напряжения когтями на глазах у остальной испуганной стаи, верховный видел в провинившемся себя. Такой же дезориентированный, голодный, одержимый лишь одной кровью. Верховного отличает от подобных вампиров то, что он намного сильнее, а потому может противостоять полному безумству голода. Возле холодного тела, умершего во второй раз, на этот раз окончательно, открылось страшное осознание. Сила верховного — проклятье: освободить от привязки его не сможет никто. Только сам Енджун. Быть освобожденным не хочется. Не тогда, когда принц так внимательно смотрит, а аромат его крови насыщается. Человеческий стук сердца учащается, жар начинает концентрироваться в особых местах. Его Высочество голоден, но голод этот совершенно другой. Живой. Верховный лишь усмехается собственным хаотичным мыслям и облизывает губу без присущего вампирам аппетита. Собственная кровь лишена всякого вкуса. Небольшая ранка, оставленная человеческими крохотными зубами, тут же затягивается. Верховный спокойно выжидает: принц сегодня вспомнил, что имеет власть отдавать приказы. Енджун нагибается к чужому лицу, и первый жадный поцелуй за начавшуюся длинную ночь расцветает краснеющими щеками. Принц давно уже весь покрыт румянцем предвкушения, а бледная кожа верховного пока лишь вспоминает ощущения живительного жара. Енджун сминает чужие губы своими, одуряюще причмокивает, проводит по ним языком. Человеческая слюна не обладает целительным свойством и не может затянуть раны от укусов. Зато она может сделать кое-что другое. Жадные прикосновения соблазнительного принца, лезущие в жесткие каштановые пряди пальцы действуют ничуть не хуже глотка манящей крови. Остывшее тело вспоминает о былых ощущениях, нагревается и поддается напору страсти, которой заботливо делится Енджун. Принц съезжает в безумных голодных прикосновениях ниже по торсу, чувствует собственную дрожь, когда между ягодиц ощущается чужое возбуждение. Пока еще недостаточно сильное, хотя в другую подобную ночь верховный бы давно уже попросил разрешения расстегнуть давящие на плоть темные штаны. — Открой, — хрипло проговаривает принц, отстранившись. Вампирское тело надо еще немного подпитать, запустить в нем живые процессы, попробовать довести до крайней точки желания. Верховный спокойно выполняет тихий интимный приказ, и Енджун проводит двумя пальцами по кончикам острых клыков. Рассмотреть кровяные подтеки на собственной коже он не успевает. Вампир совсем по-человечески тихо стонет, закатывает глаза от удовольствия и хватается за чужую ладонь. Пальцы во рту ненасытно облизывают и посасывают. Енджун специально задевает клыки еще раз и удовлетворенно выдыхает, когда верховный непроизвольно толкается бедрами вверх. Люди называют монстров неподчиняющимися жестокими тварями, страшными и свирепыми убийцами. На самом же деле злобные звери растекаются нуждающейся лужей, когда малейшая капля крови попадает им в рот. Тогда перед глазами предстают не оскал и острые когти, а изогнутые в блаженстве брови, подрагивающие ресницы и затуманенный негой взгляд. Енджун предпринимает попытку вытащить пальцы из чужого горячего рта, но на этот раз сам верховный специально задевает кожу клыками. — Субин, — осуждающе проговаривает принц, впервые с начала ночной встречи употребляя не уменьшительно-ласкательную форму имени. Верховный с трудом отрывается от аппетитных пальцев, напоследок их облизывая и целуя, и Енджун со смешком замечает, как против воли удлиняются чужие ногти. — Сначала удовольствие получу я, а после хоть до беспамятства меня выкачивай. Еще один сладкий поцелуй оставляется на поблескивающих от слюны губах, а после принц спускается мокрыми прикосновениями ниже. Удовольствие в явном виде получает пока лишь верховный, который инстинктивно поджимает плечи, стоит настойчивым поцелуям спуститься к шее. Единственная рана, не затягивающаяся ни при каких обстоятельствах до конца — две красные точки от клыков на шее, метка, по которой легко обнаружить вампира, напоминание о пережитом обращении. Самая уязвимая часть тела кровопийц — именно туда целятся лучники на заре, когда видят убегающих от начала дня монстров. Енджун всегда стихает в собственной страсти на чужой шее, боится напугать или сделать по-настоящему больно, аккуратно очерчивает границы двух ранок, обводит их, успокаивает, и лишь после этого коротко и единожды касается губами поверх запекшихся корочек. Этого хватает, чтобы уравнять шансы. Не одному же человеку терять связь с реальностью в притягательном мраке ночи. — Енджун, — разбито шепчет верховный и еще раз крупно вздрагивает, теперь уже от дыхания, легкой вуалью накрывшего уязвимую шею. — Субин, — в тон ему отвечает принц, наигранно вздыхая в чужое ухо. Не будь верховный настолько пылающим от умелых настойчивых действий, то закатил бы глаза от подобного передразнивания. Принц выпрямляется, хватается за верхнюю пуговицу небесной рубашки. Ярко-красные глаза наливаются двойной жадностью при взгляде на дразняще-медленное расстегивание. Первый голод, вампирский, неудовлетворенный, рокочущий — волосы верховного каштановые, а не черные как ночь, а глаза так и не превратились в два ярко-алых рубина. Второй голод, человеческий, до краев наполненный подаренной похотью, заставляет лицо кривится от возбуждения, когда принц специально проезжается задницей по чужому паху и оголяет медный торс все больше. Енджун откидывает ненужную ночью вещь в сторону, слезает с насиженного места под недовольный опьяневший взгляд и откидывается спиной на обитое тканью изголовье кровати, утопая в черных подушках. — В плечо. Я скажу, когда остановиться. Достаточно всего секунды — верховный перемещается молниеносной тенью, устраивается между разведенных ног, хватается за талию, отчаянно и уязвимо, совсем как Енджун за предплечья в начале ночи. Острые длинные клыки вонзаются в нежное тело без предварительного смачивания слюной — принц уже достаточно напитан вампирской силой, а верховный уже как третью ночь не обладает знаменитым в вампирских кругах терпением. Боли нет совсем, есть только растекающееся по всему телу от плеча властное вожделение, сладостное наваждение и увеличивающееся нетерпение. Принц отчаянно борется с давящей на горло эйфорией, заставляет взгляд, который расплывается из-за исходящего от двух тел жара, фокусироваться на темнеющих прядях. Как только волосы становятся темно-каштановым, Енджун оттягивает их и все же не сдерживает громкого стона. Верховный касается ладонями только узкой талии, а кажется, будто все тело горит от настойчивых безумных поглаживаний. Волны жара стягиваются между ног, и принц дергает за потемневшие пряди еще раз, более настойчиво и нетерпеливо. — Субин! Во второй раз его все же слушаются — срабатывает то ли произнесенное так интимно и разбито сокрытое от всех других имя, то ли тот факт, что принц непослушание бы не простил и затаил обиду. Следующей ночью верховному пришлось бы терпеть аж за целых два непристойных самодурства. Енджун пытается заново научиться дышать, пока ему дают драгоценные секунды, слизывая растекающиеся по плечу красные капли. Волосы принца всегда мягкие и гладкие, напитанные литрами всевозможных масел. Пряди верховного — жесткие и грубые, закоченелые в холодной смерти. Енджуну, однако, нравятся на ощупь именно они. Еще больше кроет от того, как верховный с готовностью повинуется требовательной руке в темно-каштановых волосах и спускается к болящему от возбуждения паху. К счастью, молчаливый приказ понимается, и до ушей принца доносится треск ткани — очередные светлые штаны, как и рубашка до этого, не пережили мрак ночи. К списку разорванных вещей сразу добавляется и нижнее белье. — Стой, — Енджун дергает за темные пряди, чувствуя предвкушающее дыхание на разгоряченной плоти. Ярко-красные, но все еще не алые глаза смотрят пристально снизу-вверх, и принц закусывает губы от слишком непристойной идеи. Такому не обучают наследников престола. Енджун на пробу дергает пропитавшуюся красным ткань на ладони, и даже мимолетная вспышка боли не проносится перед глазами. Кусок простыни оказывается грубо сорванным, а запекшуюся кровь тут же заменяет свежая. Верховный дергается, но остается в прежнем положении, когда другая ладонь в жестких волосах красноречиво не разрешает ему двинуться. — Оближи, — слишком глубокая и развороченная рана протягивается к чужому лицу, и мокрый, преданный голосу принца, язык тут же счастливо собирает алые капли. Кровяные дорожки, бегущие вниз по кисти, впитываются в темную постель, и Енджун готов поклясться, что слышит чужие мысли о грязном расточительстве. — Еще два раза, — выдыхает принц, когда оценивает рану вновь. Нужно, чтобы она немного затянулась, перестала быть такой пугающе-болезненной, но осталась кровить. — Хватит. Енджун хватается кровавыми пальцами за чужую щеку, так, чтобы не ворошить кровоточащую рану. Алые капли стекают по ладони, а дыхание прирученного зверя становится рваным и абсолютно разгромленным. Вторая ладонь давит на темно-каштановую голову, и верховный кидает мимолетный уничтоженный взгляд, когда осознает, что им одуряюще искусно играются. Принц откидывает затылок на изголовье, когда нагретые за ночь губы смыкаются на его горячем члене. Мешкать верховному некогда. Он косит глаза на кровоточащую рану, из которой каждую жалкую секунду вытекает вишневая драгоценность. Енджун охает и усиливает хватку в волосах, когда верховный в одно резкое движение берет в рот всю длину. Чем быстрее принц наиграется, тем раньше вампир получит заслуженную похвалу. Верховный готов молиться священной ночи, лишь бы пытка прекратилась. Ладонь на щеке дурманит ароматом, заставляя ускоряться. Загвоздка в том, что действовать грубо и резко не получается — клыки и не думают уменьшаться, когда желанная сладость так близко. Поэтому приходится все же аккуратно перемещать губами или языком по горячему члену, напрягать челюсть до живого хруста, чтобы ненароком не поцарапать нежную кожу. Боли-то искуситель не почувствует, но вот раздосадуется знатно, показывая весь свой аристократичный гнев. Верховный чувствует себя жалким новообращенным, потому что позорно не может держать себя в руках и терпеть. Глаза напрягаются от взгляда в сторону, ноздри забиваются желанным сладким ароматом вишневого принца, голод нарастает вновь, пуще прежнего ударяя в голову. Остается играть тоже грязно: обхватить губами лишь головку и приступить к активному ее посасыванию. Взгляд ярко-красных глаз резким движением отрывается от томительных капель, перемещается на медное лицо, полное людского наслаждения. Верховный ловит зрительный контакт, а после кончиками когтей, медленно и соблазнительно, проводит по вставшему члену. Невесомое касание никак не отпечатывается на нежнейшей коже, зато дурманит чужой взгляд. Карие глаза тяжелеют, полный приятной измученности стон срывается с губ, источающих жар разведенного в ночи костра, и хватка на волосах приказывает выпустить член изо рта. — Нечестно, — обиженно выносит вердикт принц спустя секунды глубокой отдышки и толкает кровавой ладонью верховного. Вампир переворачивается на спину и по-звериному рычит, когда белоснежная рубашка в районе плеча пропитывается красным. Сегодня так много сладости пропадает зря. Пока взбешенное внимание зверя обращено на свежее пятно, Енджун проворно расстегивает здоровой рукой пуговицы на темных штанах и дергает грубую ткань вниз, натренированным действием поддевая и нижнее белье. Верховный вновь возвращается к нему только тогда, когда принц насаживается на разогретый ночной раскрепощенностью член. Не нужно ничего: ни предварительной подготовки, ни масел, ни аккуратности. Енджун неуязвим, всесилен и безупречен — зверь хорошо над ним постарался. Чужие горячие ладони занимают место на талии, и на этот раз не обращают внимания на то, что проезжаются когтями по нежной коже. На человеческом лице появляется предвкушающая улыбка, больше похожая на вампирский оскал. Ярко-красные глаза разгораются алыми рубинами не от того, что голод удовлетворен. Наоборот, от крупной жажды, превращающей верховного в прах лучше, чем выпущенная прямо в рану на шее стрела. Ведь принцу для поддержания устойчивого положения нужно за что-то держаться, верно? Поэтому кровавая ладонь хватает нижнюю часть бледноватого лица. В ноздри забивается ароматный запах, а аппетитные вишневые капли стекают прямо на губы. — Не смей облизываться, — шепчет сразу принц, припечатывая ладонь с порезом к чужому рту. Когти отчаянно царапают поясницу. — Двигайся, Субин-и. Что посеешь, то и пожнешь. За слишком дразнящие и дерзкие игры принц получает резкий толчок, выбивающий из него весь дух и заставляющий завалиться вперед. Грудь под ним тяжело вздымается от рваных вздохов, но Енджун лишь утыкается носом в чужое плечо, сильнее давит ладонью на губы и специально размазывает собственную кровь по бледному подбородку. Верховному явно нравится новая игра. Его Высочество не может произвести даже жалкое подобие звуков, весь отдаваясь мощным быстрым толчкам. Впившиеся в талию когтистые ладони насаживают навстречу горячему члену, а сильные бедра активно двигаются. Енджун бы приказал поумерить пыл, чтобы уменьшить блаженную стимуляцию, да не может. Попытайся принц произнести хоть слово, из его рта вырвался бы только позорный сорванный стон или разбитое хныканье. Остается только терпеть сладостную пытку, хмурить брови и закатывать глаза. Похабные шлепки тел друг от друга, шуршание простыней и сбитые жадные вздохи — вот те звуки, которыми Его Высочество и верховный вампир тревожат тишину ночи. Принц так долго может, и в этом самый ужас ночных утех. Енджун весь обращается в горячее пламя, разум затмевает одно только желание, тело горит изнутри интимным наслаждением. Подпитанное вампирской силой тело человека может долго держаться на этой грани безумного блаженства, расщеплять сознание на мельчайшие искры перед закрытыми глазами. Сдержать громкий стон все же не получается, когда быстрый темп замедляется, превращается в резкие глубокие толчки. Разбитое от удовольствия тело пытаются приподнять хваткой на талии, и Енджун прикладывает неимоверное усилие, чтобы выпрямиться. Вся нижняя часть чужого лица выпачкана в крови, и свежие пятна расцветают на белоснежной рубашке в районе груди, куда принц перемещает дрожащие ладони. Одновременно с этим когтистые руки скользят по человеческому горячему телу. Енджун пытается не стать таким же разбитым, как и вампирская крепость днем. Однако ладонь с когтями не оставляет ему и крохотного шанса выстоять этой ночью и аккуратно обхватывает возбужденный член. Возможно, у Его Высочества слабость к тому, как верховный идеально управляется удлинившимися ногтями. Совсем чуть-чуть. Эта крохотная слабость наследника престола заставляет его тело содрогнуться, когда ладонь с когтями скользит медленно и осторожно вверх-вниз, а толчки вновь наращивают темп. От противоречия в движениях сзади и спереди пальцы на ногах поджимаются, и белоснежная рубашка принимает на себя роль постельного белья — ее сминают в попытке удержаться в моменте. Не получается. Человеческий экстаз достигает своего апогея, и Енджун рухает вниз, на чужую грудь. Темп резко замедляется, а когтистая ладонь бережно оглаживает расслабляющийся от пережитого оргазма член. Принц наощупь находит кровящей ладонью чужой рот, и на этот раз его понимают даже без произнесенного вслух приказа. Мокрый язык скользит по ране, губы присасываются к ладони, добавляя к медленным звукам толчков тел друг от друга еще и громкие причмокивания. Енджун пару раз моргает, заставляет собственное разнеженное тело подчиняться и поворачивает голову чуть в сторону, чтобы губами уткнуться в незаживающую рану. Этой маленькой слабости верховного вампира тоже хватает, чтобы чужой член запульсировал и излился внутри горячего притягательного тела. Расслабленного принца аккуратно переворачивают, укладывая взмокшей от пота спиной на мягкую темную постель. — Фу, — пыхтит возмущено Енджун и отталкивает склонившегося к нему верховного, чье лицо перепачкано алыми разводами. — Я не буду тебя целовать, пока на тебе моя кровь. Умойся, умоляю. К виду алых капель Енджун уже привык за десять лет вместе, но вот солоноватый металлический вкус… Пусть это извращенство остается сладостной утехой только для вампиров. Никакой ругани или ворчания — верховный молча выходит из медленно остывающего тела, поднимается с кровати и скрывается в маленькой комнатушке, выполняющей роль ванной комнаты. Принц даже неверяще приподнимается с подушек, когда слышит звук журчания воды. А как же посетовать на то, что столько сладости пропадет зря? Любимая серенада зверя, которую он так любовно исполняет почти каждую ночь. Не к добру такое молчание. Восхищенный вздох птицей слетает с губ, когда в дверном проеме показывается верховный. Белоснежной рубашки на нем нет, а штаны расстегнуты, игриво показывая нижнее белье. Теперь можно рассмотреть мастерски выгравированное тело. Широкие плечи, накачанные руки, длинный торс и твердый пресс — вампиры застывают в прекрасности, и верховный всегда служит эталоном идеала. Кожа бледнее, чем у принца, хотя и достигла максимального тона. Лишь цвет волос, еще немного не дотягивающий до мрачно-черного, почти кромешного, выдает остаток голода. — Субин-и, разрешаю тебе вход в свои покои. Ты — мой самый главный гость. Рубины сверкают пламенем в клубках подчиняющейся темноты в ответ на интимное приглашение, и зверь медленно приближается, готовясь начать охоту. Схлынувшая от лица краснота вновь настигает щек принца, а весь запал правителя исчезает, будто резко выпущенная в ночной воздух стрела. Енджун прикусывает нижнюю губу и наблюдает за тем, как темная постель прогибается от чужого веса. Оторваться от чарующих рубинов невозможно: они гипнотизируют, удерживают на месте жертву, не дают сдвинуться. Так рассказывают детям о монстрах в страшилках. На самом деле, оторваться от алых глаз невозможно, ведь искры в них прожигают насквозь, дарят трепетное неравнодушие и заставляют сердце дрожать в пламенном предвкушении. Енджун дергается, когда жгучие ладони оставляют невидимые ожоги на лодыжках и продолжают мучить нежную кожу дальше, поднимаясь выше. Внутреннюю часть бедер опаляют ласковые поглаживания, и принц задерживает дыхание, когда красивое лицо наклоняется к его. Точеные скулы, пухлые губы, густые брови, внимательные алые глаза и прямой нос — Енджун сгорает не от привязки, а от одного вида на высшего вампира. Его зверя. Он не прирученный, потому что никогда не был диким. Всегда принадлежал только Его Высочеству, с самого рождения принца. — Будешь еще командовать, Енджун-и? — выдыхает верховный и немного надавливает костяшками пальцев по внутренней части бедра, вызывая у человека вновь прилив живого голода. Принц лишь отрицательно мычит и тянется губами к губам, увлекает в поцелуй, неспешный, чувственный, глубокий. Ночь началась бурно и эмоционально, но продолжиться может так, как они захотят. Енджун вот хочет чувствовать, как его губы жадно смакуют, как будто хотят по-настоящему съесть. Верховный спускается поцелуями по подбородку и на шею, кружит языком в одном месте и аккуратно прикусывает. Пока без удлинившихся клыков, которые вновь поддаются контролю. — Субин-и, — просит принц чувственным шепотом и прикрывает глаза, поджимая губы от предвкушения растекающегося по всему телу удовольствия. Откинутую в сторону голову игнорируют, зато горячие ладони резко разводят длинные ноги в стороны. — Не туда! — в панике выкрикивает Енджун слишком поздно. Вмиг отросшие клыки вгрызаются во внутреннюю часть бедра. Его Высочество выдерживает только два крупных глотка, а затем его накрывает лавиной экстаза: красочнее, чем все пережитое за ночь. Темный мир вокруг вспыхивает ярким светом, внутренности взрываются от горячего восторга, добивая и без того сраженного принца. Енджун, кажется, громко вскрикивает, прежде чем организм, доведенный эйфорией до безумного предела, сдается окончательно и капитулируется с места боя вторым непродолжительным обмороком. Явно не последним за следующие темные часы. В одну ночь Его Высочество отдает приказы, в другую — тихо выполняет их сам. Иногда принц маленького королевства, которое издевательски называют Пустошью, выгибается на темных подушках, громко стоная, а в другую — зажимает себе рот ладонями, боясь, что стоящие за дверьми рыцари все услышат. Время от времени Енджун просит просто пройтись и подышать ночным холодным воздухом, согревая в ладонях чужие. Иной раз верховный утихает в теплых человеческих объятьях и млеет от ласкового перебора пальцев в жестких волосах, когда до уха доносится эмоциональный рассказ о тренировках, ссоре с отцом, сложных уроках. Бывает, что верховный даже забывает испить чужой крови, увлеченный любовным пламенем в карих глазах. В последний час перед восходом солнца организм принца не выдерживает объемного наслаждения и засыпает крепким здоровым сном. Верховный всегда переносит принца в каменные покои, рассматривает безмятежное лицо на нежно-голубой перине и прислушивается к размеренному дыханию. Пальцы без намека на когти, человеческие после удовлетворения голода, трепетно прикасаются к нежной медной коже и убирают за уши непослушные шелковые пряди. Его Высочество в один день обязательно станет Его Величеством, и маленькое королевство больше не посмеют называть Пустошью даже в тихих разговорах между собой. Слухи о недоступности и закрытости короля будут придавать ему еще больше шарма, а гонцы устанут привозить приглашения на балы. Зачем Енджуну наследницы престолов, если ни одна из них не разожжет хотя бы искры пламени, которое приносит ночное ледяное существо? Высший вампир, самая жуткая тварь из всех чудовищ в темном мире, всегда будет ждать короля во мраке. Верховный обязательно дождется кончины Его Величества, о котором впоследствии будут слагать легенды, а после припадет к мертвому телу в гробу. Постаревшее лицо вновь обретет прекрасную молодость, и лишь медная кожа станет бледнее, да карие глаза обратятся в рубины. Высшему вампиру, на самом деле, не нужна вишневая кровь, а вампирская привязка почти не действует на них. Оба это прекрасно понимают, потому что цветущие пудрой чувства в груди на нее не спишешь. Субину нужен один лишь Енджун. Они обязательно проведут вместе вечность.