Dark souls

Тишину в маленькой, пропахшей ладаном и воском церкви разрывал не уличный шум, а противный, скрипучий звук, словно кто-то царапал ржавым гвоздём по стеклу изнутри. Отец Яба вздохнул, ощутив, как знакомое раздражение тяжёлым комом подкатывает к горлу. Он отложил потрёпанный толстый завет, и тонкая струйка пыли, подхваченная тусклым светом свечей, закружилась в воздухе. Поправив очки на переносице, он устало провёл рукой по лицу. – Опять ты, — безразлично бросил он в сторону высокого витража, где капли ночной сырости, словно капли слёз, стекали по лику святого. На запотевшем стекле проступал знакомый рогатый силуэт, искажая строгие черты изображённого мученика. Силуэт дрогнул, и в следующее мгновение в помещение впорхнул Банда. Не явился, не материализовался, а именно впорхнул, как увядающий осенний лист. Его тонкий хвостик нервно подёргивался, а на лице расцветала ухмылка, демонстрирующая острые, как иголки, зубки. – Скучаешь, святой отец? — просипел чертёнок, грациозно приземляясь на спинку церковной скамьи. – Я чувствую же, что скучаешь. У тебя такая уязвимая душа, такая одинокая… – Моя душа под защитой, Банда. И если бы я захотел избавиться от одиночества, я бы завёл кота, — Яба потянулся к заварочному чайнику. – Чай будешь? – Ты знаешь, что я предпочитаю живую плоть, — Банда скользнул по скамье ближе. Его горячее дыхание коснулось шеи священника. – Но от твоего предложения… веет таким сладким грехом. Забота о нечистом. Это почти прелюбодеяние. Ух, как же сексуально. Яба пропустил мимо ушей все слова Банды, наливая в две кружки кипяток, и над ними тут же поднялись густые, пахучие клубы пара. В свою, с облупившейся эмалью, бросил щепотку заварки, в другую, глиняную и простую, — пакетик ромашки. Он молча поставил вторую кружку на протёртую временем скамью рядом с собой. Приглашение. Банда рассмеялся — звук, похожий на треск ломающихся сухих веток. Он сполз по спинке, слегка качнув скамью, и уселся рядом, прижавшись узким бедром к бедру священника. Тепло, исходившее от него, было неестественным и сухим, как жар от раскалённой печи. От него пахло дымом, корицей и чем-то запретно-сладким, как испорченный мёд, от которого во рту оставалось приторное и не самое приятное послевкусие. – Не думал, — начал Банда, обхватывая длинными пальцами с чёрными ногтями тёплую кружку. – Что в этот жуткий вечер ты будешь один. Все людишки по улицам бегают, сладости выпрашивают. А ты тут сидишь. Ждёшь меня? – Я никого не жду. Я несу службу, — ответил Яба, но его взгляд непроизвольно скользнул по гибкой спине чертёнка, по лопаткам, выступавшим под тонкой, как паутина, кожей. – Службу? — Банда наклонился так близко, что его губы почти коснулись мочки уха священника. Голос стал тихим, нарочито соблазнительным. – Может, поработаем над твоим терпением, отец? Или над моим… покаянием? Я могу встать на колени. Прямо здесь. Яба замер. Он чувствовал жар, исходящий от Банды, как от жерла извергающегося вулкана. Один жест. Одна фраза на латыни — и эта маленькая демоническая мушка будет надолго изгнана прочь, зашвырнута в свою огненную реальность. Рука Ябы непроизвольно сжала нательный крест. Металл больно впился в ладонь. Но он не произнёс ни слова. Банда отчётливо видел эту внутреннюю борьбу. Его агатовые глаза блеснули торжеством, и он медленно, невероятно медленно, протянул руку и коснулся пальцами сжатого кулака Ябы. – Не хочешь, — прошептал он, и это был не вопрос, а констатация прямого факта, витающего в воздухе вокруг них. – Почему, святой отец? Боишься, что без моих скрипучих визитов ты услышишь собственные похабные мыслишки? Те самые, что шепчут тебе обо мне по ночам? Яба резко встал. Кружка с ромашковым чаем опрокинулась, оставив на дереве скамьи тёмное пятно. Он был выше, сильнее. Он мог бы… Банда не отпрянул. Он запрокинул голову, смотря на священника снизу вверх с вызовом и… ожиданием. – Уходи, Банда, — голос Ябы еле заметно дрогнул. В нём не было ни капли былой священной силы, только усталая, почти отчаянная просьба. – Прикажи, — выдохнул чертёнок, и его хвост ловко обвился вокруг лодыжки Ябы, лёгкий, как прикосновение пёрышка, но обжигающий. – Изгони меня. Я знаю, ты прекрасно знаешь слова. Скажи.  Но Яба молчал. Он стоял, сжав кулаки, чувствуя, как по его ноге ползёт тот самый «сладкий грех» — тепло чужой, запретной кожи, тяжесть интимного напряжения, которое было сильнее любой молитвы. Он не изгонял его, потому что в тишине, оставшейся после Банды, не было бы этого адского, порочного, но такого живого желания. Не было бы этого танца на краю, риска. Банда тихо рассмеялся, потёршись щекой о его рясу. – Я так и думал. Пальцы Банды разжали его кулак с такой неестественной, почти змеиной нежностью. Острые чёрные ногти скользнули по его ладони, оставляя на коже невидимые следы, по которым разливалось жгучее тепло. Затем он прикоснулся к вмятинам, что оставил на плоти нательный крест. – Он тебя ранит, — недовольно прохрипел Банда. – Давай я… Яба не дал. Вместо этого его собственная рука, большая, жилистая, привыкшая к тяжёлой работе, а не к прикосновениям, накрыла тонкие пальцы демона. Не чтобы отбросить, а чтобы удержать. Пригвоздить к месту этим жестом, полным противоречивого согласия. – Замолчи, — выдохнул Яба, и его голос сорвался на шёпот. Это не была мольба. Это был приказ. Банда замер, его глаза расширились от изумления, в котором тут же вспыхнул триумфальный огонёк. Он осторожно, давая священнику время отпрянуть, приподнялся с места. Острое колено упёрлось в скамью между колен Ябы, нарушая последние границы. – Ты дрожишь, — сказал он, касаясь губами напряжённой шеи священника. Это был не поцелуй — лишь мимолётное, обжигающее прикосновение, от которого по телу Ябы пробежала судорога. – Вся твоя вера, вся твоя сила… и ты дрожишь от одного моего дыхания. Что же сильнее сейчас, Оки? Твой Бог или я? Яба прикрыл глаза. Перед ним проплыли лики святых с витражей, строгие и безмятежные. Но их образы расплывались, превращаясь в дым, а реальностью оставалось лишь это порочное тепло у его груди, этот сладковато-горький запах, пьянящий, как вино. Его рука сама, против воли, поднялась и вцепилась в чёрные, шелковистые волосы на затылке Банды. Не чтобы оторвать, а чтобы прижать ближе. Сдавить. Принять. – Я… ненавижу тебя, — прохрипел он, уткнувшись лицом в острый угол демончьей ключицы, чувствуя под губами тонкую, почти невесомую кожу и пульсацию адского пламени под ней. Банда издал тихий, победный звук, нечто среднее между смешком и стоном. – Знаю, — прошептал он в ответ, его хвост туже обвился вокруг ноги священника, утверждая связь. – Это одно и то же. Ненависть, любовь… для таких, как мы, это одно и то же. И в тишине церкви, под взглядом безмолвных святых, поцелуй, наконец, случился. Не робкий, а яростный, горький от чая и полный всего, что они никогда не осмеливались произнести вслух. Это было не падение, не сдача. Это было порочное, мучительное причастие, и в этот миг Яба понял — его душа предназначена не для служения Богу, а для этой одинокой, жалящей нежности, что пахла дымом и вечностью. Яба, ведомый долго сдерживаемым порывом, резко развернулся и поменял их местами, прижимая Банду к протёртой временем скамье, а крепкой рука с силой вцепиляясь в запястье демона. – Довольно слов, — его голос был низким и хриплым, лишённым прежней неуверенности. В нём звучала сталь, отточенная годами борьбы с самим собой. Удивление на лице Банды сменилось восторгом. – Иначе я тебя оттрахаю так, что станешь бояться мне в глаза попадаться. – О-хо! — выдохнул он, но не стал сопротивляться. Его гибкое тело прогнулось под натиском священника, острые лопатки упёрлись в твёрдое дерево. – Какой грязный у тебя ротик, святой отец! Прямо в священном месте? Яба не ответил. Он наклонился, и его губы вновь обрушились на Банду, но теперь это был не взаимный поцелуй, а акт агрессии, захвата, доминирования. Это был укус, иссушение, попытка вобрать в себя самую суть этой порочной нежности. Его свободная рука грубо отодвинула тонкую ткань одеяний, обнажив широкое плечо, и его пальцы впились в кожу, оставляя на бледной, почти прозрачной плоти красные отметины. Банда издал резкий, прерывистый звук. Его хвост судорожно обвился вокруг бедра Ябы, притягивая, впиваясь в мышцы жгучим обручем. – Да... — просипел он, запрокидывая голову, подставляя горло. – Ещё… Яба ненавидел эту покорность. Ненавидел то, как его собственная рука дрожала не от страха, а от желания причинить эту смесь боли и наслаждения. Он прижал его ещё сильнее, чувствуя под собой каждую выступающую кость, каждый мускул. Его губы сползли с губ демона на его шею, в ямочку у ключицы, где пульсировала горячая, нечеловеческая кровь. Он не целовал – он метил, жадно дыша знакомым запахом дыма. Этот запах был теперь повсюду – на его одежде, на его коже, внутри него. – Ты думал, я буду всегда терпеть тебя? — прохрипел Яба, его дыхание обжигало влажную кожу Банды. – Ты ошибся. – О, я никогда не ошибаюсь, — задыхаясь, ответил Банда, его пальцы с острыми ногтями впились в спину священника, цепляясь за грубую ткань рясы. Яба резко выпрямился, всё ещё держа его прижатым. Он смотрел сверху вниз на это искажённое наслаждением лицо, на полуприкрытые глаза, на ухмылку, полную острых зубов. Он видел в этом лице всё, с чем боролся годами – собственное одиночество, свою жажду, свой гнев на Бога, который оставил его здесь, в этой тишине, с этой порочной тоской. Его рука опустилась ниже, на узкие бёдра, сжимая их с такой силой, что Банда наконец вскрикнул по-настоящему – коротко и резко. Но в этом звуке не было боли. Было удовольствие. – Прикажи мне остановиться, — бросил Яба, и его голос гремел в тишине, нарушая благоговейную атмосферу храма. – Прикажи мне именем Того, чьи очи смотрят на нас. Банда медленно открыл глаза. В них не было ни капли страха, только бездонная, старая как сам мир, похоть. – Не прикажу, — выдохнул он, и его хвост ослабил хватку, лишь ласково поглаживая ногу Ябы. – Ты здесь хозяин. Поступай со мной, как хочешь. И Яба сдался. Не демону, а себе. Он склонился над ним, закрыв своим телом этот жгучий силуэт. Он не молился. Он действовал. Его прикосновения были грубыми, требовательными, лишёнными всякой нежности, но полными отчаянной, яростной правды. Дерево скамьи скрипело в такт их движениям, а тени от свечей плясали на стенах безумный, кощунственный танец. Воздух в церкви загустел, стал тяжёлым, как расплавленный воск. Яба, поддавшийся слепому, животному порыву, не просто прижимал Банду к скамье — его руки, грубые и сильные, рвали тонкую, почти невесомую ткань его одежд. Демон ахнул — не от боли, а от неожиданности, его тело выгнулось навстречу, подставляясь под ладони священника. – Вот так, — просипел Яба, его дыхание обжигало кожу Банды. – Без твоих уловок. Понял? Он не был нежен. Его пальцы впивались в бёдра, оставляя красные следы на бледной коже. Он отбросил последние преграды, обнажая тело демона, и на мгновение замер, смотря на него с почти что ненавистью. Ненавистью к тому, как он этого хочет. Ненавистью к тому, насколько Банда сейчас соблазняюще выглядит, совершенно бесстыдный и открытый. – Покажи мне, — выдохнул он, его голос сорвался на скрипящий шёпот. – Покажи, на что способен падший святоша. Яба не заставил ждать. Он не стал готовить его, не стал смягчать удар. Одним резким, властным движением он вошёл в него. Плотно. Глубоко. До самого основания: боль накатила не сразу, но через время дала о себе знать, жгучими волнами пробегаясь по всему телу. Крика не последовало. Банда издал лишь короткий, прерывистый стон, больше похожий на шипение. Его тело напряглось, изогнулось, когти впились в дерево скамьи, оставляя на нём царапины. По его лицу пробежала гримаса, в которой смешались боль и невыразимое наслаждение. Яба видел это. Видел, как сужаются зрачки демона, как его губы дрожат. И это зрелище — зрелище его власти, его разрушительной силы — подстегнуло его ещё сильнее. Он двинулся снова. Жёстко. Без намёка на ласку. Каждое движение было наполнено яростью — яростью на себя, на Банду, на весь этот порочный мир, который привёл его именно сюда. Скамья скрипела и билась о каменный пол, её ножки отстукивали сумасшедший ритм. Звук их тел, влажный и неприличный, эхом отдавался под сводами, заглушая тихий треск свечей. Яба дышал, как загнанный зверь, его потная грудь прилипала к холодной спине демона и отчётливо ощущалась даже через ткань. Он смотрел поверх его головы на витраж — и лик святого казался ему теперь не укоризненным, а просто пустым. Слепым. – Вот... твоё... покаяние... — выдыхал он, вгоняя себя в него с новой силой с каждым словом. Банда не отвечал. Он лишь глубже вжимался в скамью, его хвост судорожно метался туда-сюда, не находя себе места. Его тихие, прерывистые стоны были единственной молитвой в этой осквернённой церкви. И тогда что-то в Ябе надломилось. Ярость стала уступать место чему-то другому — отчаянному, неизмеримо более страшному. Его движения не стали медленнее, но в них появилась странная, разрушительная нежность. Он наклонился, припечатываясь губами к макушке Банды, чувствуя мелкую дрожь. Его рука обвилась вокруг его талии, не сдерживая, а прижимая к себе, стараясь проникнуть ещё глубже, стать единым целым. – Проклятый... — прохрипел он, и в его голосе слышались не ненависть, а отчаянное признание. – Чёрт… Лицо Банды было мокрым — от слёз или пота, Яба не смог разобрать. Но на его губах блуждала та же самая хищная улыбка. – Зато твой... — просто выдохнул он. Это слово стало последней каплей. Яба с грохотом обрушился на него, его тело содрогнулось в финальном, яростном спазме. Он простонал — глухо, безнадёжно, зарывшись лицом в шею демона. Он умирал. И воскресал. Всё сразу. Тишина, наступившая потом, была оглушительной. Лишь тяжёлое, прерывистое дыхание и треск догорающих свечей нарушали её. Яба лежал на Банде, не в силах пошевелиться, чувствуя, как судорожно бьётся под ним его сердце. Или это билось его собственное? Он уже не мог отличить. Он ждал насмешки. Едкого замечания. Но Банда, ко всеобщему удивлению, в первые за долгое время молчал. Его тонкие пальцы медленно, почти нежно, запутались в его обросших волосах. Яба закрыл глаза. Он не чувствовал ни благодати, ни прощения. Лишь тяжёлую, всепоглощающую усталость и странное, безобразное ощущение целостности. Он не изгнал демона. Он позволил ему войти в самую свою суть. И теперь он знал — обратного пути нет.