When everyone is asleep

Данил проснулся в холодном поту. Казалось, кошмар вот-вот настигнет его наяву. Сердце билось отчаянно часто, дыхание сбивалось, тело мелко трясло. Всё внутри будто сопротивлялось пробуждению, не желая возвращаться в реальность, где ничего не лучше. В голове всё ещё крутилась тупая, гулкая ерунда — ебаный провал на мажоре, сцены, лица, ошибки, вспышки экрана. Каждый отрывок сна бил по вискам, будто кто-то с удовольствием давил на старую рану. Он зажмурился, прикусил губу, чтобы не заорать. Казалось, звук сорвётся сам, вырвется изнутри, как крик животного, загнанного в угол. Турнир они уже проебали. Всё. Конец. Пиздец как позорно, пиздец как обидно — слова в голове повторялись с механической монотонностью, пока не теряли смысл. Хотелось выбросить телефон, сжечь клавиатуру, стереть всё, что напоминало об этом чёртовом поражении. Хотелось исчезнуть, просто не быть. Пиздец как хотелось забить на всё — на команду, на тренировки, на бесконечные крики в наушниках, на людей, которые судят, не зная, каково это — проигрывать на глазах у тысяч. Хотелось уйти из киберспорта куда угодно, хоть дворником, хоть никем. Чтобы никто не знал, кто он. Чтобы не было этого давления, ожиданий, постоянного «а что дальше». Но он не мог. Он шёл к этому всю свою сознательную жизнь. Каждая бессонная ночь, каждый день без отдыха, каждый срач с тиммейтами — всё ради одной сцены, одного шанса доказать, что не зря. И вот теперь, когда цель вроде бы достигнута, когда он был там, на уровне, где мечта превращается в выживание, — сбегать? Позорно, с поджатым хвостом? Не в Данином стиле. Он лежаш, чувствуя, как с каждой секундой дрожь уходит из рук, но тяжесть остаётся внутри. Противная, глухая, как комок, застрявший в груди. Он знал: завтра придётся снова надеть маску, сказать «всё нормально», пойти дальше, как будто ничего не случилось. Как будто не рухнул кусок жизни. Но пока — просто существовал. Дышал. И пытался убедить себя, что всё это не конец. Только пауза.. Немного погодя Данил как можно осторожнее приподнялся на локтях, чувствуя, как простыня липнет к вспотевшей спине. Несколько секунд он просто сидел, прислушиваясь — к соседней кровати Андрей спал крепко, размеренно, будто мир вокруг не рушился. Это почему-то только усилило тревогу. Ему показалось, что воздух в комнате стал густым, вязким, и если не вырваться сейчас, он задохнётся. Он тихо, почти ползком, слез с кровати. Ноги дрожали, будто он только что пробежал километр, а не просто встал. Осторожно подняв с тумбочки телефон, Даня выскользнул из-под одеяла и, стараясь не задеть ни одну доску пола, направился к двери. Холод от плитки под босыми ступнями немного отрезвил, но внутри всё равно бурлило. В коридоре отеля было темно и тихо. Только слабое свечение экрана подсвечивало его лицо — бледное, измождённое. Он разблокировал телефон и быстро пролистал список контактов, пока не наткнулся на почти издевательское «Мирикк». От одной этой строчки стало тошно: слишком знакомо, слишком близко, будто часть прошлого, которую он не хотел трогать. Сердце колотилось, как перед матчем. Он понимал, что два часа ночи — не время для разговоров. У Миры, наверное, уже утро, шесть, может, семь. Нормальные люди только начинают день, а он — только пытается не развалиться. Но думать об этом было некогда: пальцы дрожали, экран пульсировал отражением, и прежде чем он успел передумать, палец нажал на кнопку вызова. Долгие гудки. Один. Второй. Третий. Казалось, что они звучат прямо внутри черепа, отскакивают от стен, от сердца. Он уже почти решил сбросить, когда из динамика донёсся сонный, хрипловатый, но такой родной голос: — Да?.. Голос, в котором ещё не проснулся ни один защитный слой. Настоящий. Живой. И от этого — больнее всего. Данил сглотнул, чувствуя, как горло сжимает будто от удушья. В голове всё ещё гудело — мысли цеплялись одна за другую, сплетались в беспорядочные узлы. Шестерёнки крутились, скрипели, будто внутри черепа кто-то без остановки крутил ржавый механизм. Хотелось выговориться, выплеснуть наружу всё это дерьмо — страх, злость, обиду, то, как внутри всё горит и рушится. Но язык словно прирос к нёбу. Он не умел открываться. Слишком много лет учился держать лицо, не показывать слабость. Поэтому из него вырвалось единственное, что смогло пройти сквозь зажатое горло: — Мира, это пиздец, я не вывожу эту хуйню… На другом конце линии повисла короткая тишина — такая, в которой слышно, как кто-то только что проснулся, пытается понять, шутка это или нет. Потом — тихий вздох, глухой, обречённый. — Ты про то, как твоя команда всеми силами сливала тебе игру? — голос Миры звучал хрипло, сонно, но в нём чувствовалась усталость или почти раздражённая нежность. — Или про собственную форму? Он зевнул, и это простое, обыденное движение почему-то больно резануло Даню по сердцу. Как будто между ними вдруг образовалась пропасть — тот живёт, дышит, двигается, а у него всё остановилось. Слова Миры попали точно в цель. Прямо в тот нерв, который Даня так старательно прятал. В груди всё сжалось. Он не ответил сразу — только молчал, чувствуя, как глаза наполняются горячими, противными слезами. Солёный привкус накрыл язык. И не то чтобы от обиды — скорее, от того, что Мира сказал правду. Без приукрашивания, и кажется, даже без сочувствия. Просто вслух. И это было хуже всего. — Когда ты вернёшься? — наконец прочистил горло Даня, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Перед Новым годом, — очень сонно, почти равнодушно ответил Мира. И всё равно этого хватило. У Дани в груди разлилось тёплое, чуть щемящее чувство — будто кто-то осторожно зажёг внутри маленький огонёк. На душе на мгновение стало легче, теплее, будто мир вокруг перестал быть таким глухим и колючим. Но глаза всё равно защипало. Он моргнул быстро, смаргивая слёзы, и тихо шмыгнул носом. Один вопрос всё ещё крутился на языке — тот, который не дают покоя, но который страшно произнести. Он не решался. И вдруг услышал: — Дань? — голос Миры стал мягче, чуть настороженный. — Всё хорошо? Даня опомнился, будто вынырнул из вязкой тишины. — Да, да, всё ок… просто задумался, — выдавил он, стараясь, чтобы прозвучало естественно. На том конце послышался шорох, будто Мира перевернулся в кровати. Потом — спокойный, чуть глухой голос: — Я прилетаю в середине ноября. Даня сначала подумал, что ослышался. — Но ты же сказал, что перед Новым годом… — Я вернусь в команду перед Новым годом, — поправил Мира, чуть вздохнув. — А в Сербию лечу раньше. В середине ноября. Точнее — семнадцатого. В восемнадцать тридцать. Ну, если, конечно, рейс не задержат, и… Дальше Даня уже не слушал. Слова расплылись в гуле, как будто кто-то резко убавил громкость мира. Всё остальное стало неважным. Может, дело в том, что ночами его всегда пробивало на откровенность, на это опасное состояние, когда хочется сказать всё, что обычно прячешь. Может, просто накопилась усталость — от поражений, от одиночества, от собственного зажатого сердца. Или виной была разлука, то, что слишком долго не было ни прикосновений, ни смеха, ни даже обычного присутствия рядом. Он сидел, сжимая телефон, слушая далёкий голос Миры, и вдруг понял, как сильно соскучился. И как страшно — ждать. — Я люблю тебя, — очень тихо сказал Даня, почти шёпотом, как будто боялся, что телефон может не выдержать этих слов. Кажется, в глазах снова собирались слёзы — не громкие, не показные, а такие, что щиплют изнутри, где-то между сердцем и горлом. На другом конце повисла тишина. Долгая, вязкая, и от этого ещё хуже. Потом послышался усталый вздох, шорох одеяла и еле различимое зевание. — Дань… — Мира протянул его имя мягко, будто извиняясь. — Я тоже, — наконец сказал он. — И я тоже скучаю по тебе. Но с другой стороны, знаешь… теперь я решил все вопросы и проблемы, теперь я точно не сорвусь куда-то и не оставлю тебя. То есть… — он помедлил, — и у нас, в наших с тобой отношениях, всё станет лучше. Слова звучали спокойно, почти буднично. Слишком ровно, но так заботливо. И тут Даня понял, что Мира, кажется, неправильно понял. Совсем не так. Будто он сказал «люблю» как жалобу, как просьбу о внимании, будто был обижен, отчаявшийся, требующий подтверждения. А это ведь не то. Не было в его словах ни драмы, ни упрёка. Просто правда, вырвавшаяся между двух вдохов. Но теперь, после этой фразы — «всё станет лучше» — она повисла в воздухе, как неудачный аккорд. Даня стоял, глядя в пол, и хотел стереть эти три слова, вычеркнуть их, как ошибку в чате. Хотел вернуть всё обратно, чтобы не звучало так жалко, так не к месту. «Блять», — выдохнул он про себя. Слишком поздно. Уже сказал. Уже отпустил .— Всё, заткнись, Мира, заткнись и пиздуй спать, — проскрежетал Даня, даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе. Мира хмыкнул, сонно, с тем самым привычным оттенком насмешки, от которого у Дани почему-то всегда чуть теплее внутри. — Что-то быстро у тебя настрой поменялся… Даня на секунду замолчал. На языке вертелась грубость, но внутри вдруг стало смешно — неожиданно, почти по-детски. Он почему-то думал, что между ними всё кончено, что они разговаривают как чужие. А оказалось — нет. Всё ещё есть этот странный, тихий юмор, будто нить, которая не рвётся, сколько бы её ни тянули. Ночь, которая ещё минуту назад казалась пустой и тяжёлой, вдруг стала легче. — Данёк, у меня шесть утра, может, отпустишь меня спать? — протянул Мира, зевая так громко, что в динамике что-то щёлкнуло. Даня почти не раздумывал: — Это я тебя тренирую. — Чего? — не понял Мира. — К бессонной ночи, — серьёзно ответил Даня, но уже улыбался. — Блять, Дань, ты ж первый вырубишься. Мы уже проходили, — зевнул Мира, устало, но с тем знакомым теплом, которое пробивается даже через плохую связь. Даня заржал, не сдержавшись: — Ой, всё, иди нахуй. — Ебать, ещё и меня ебать будут, — пробормотал Мира с фальшивым возмущением. — Ахуеть не встать. Смех снова вырвался у Дани — тихий, облегчённый. Первый настоящий смех за несколько недель. И в этот момент ему стало ясно: может, всё действительно не так плохо, как казалось пару часов назад.