Перепутье

      Утренний свет лился сквозь большие окна, расчерчивая коридор на череду светлых и тёмных полос. Слышались тихие перешёптывания медсестёр, врачей и пациентов, откуда-то доносился аромат кофе.       В руках Мидория держал планшет с расписанием обхода. Глаза скользили по иероглифам, не в силах сосредоточиться. Вчерашний разговор всё ещё крутился в голове и отдавался покалыванием под рёбрами.       Рядом, чуть забегая вперед, Урарака ловко лавировала между каталками и медсёстрами, то и дело бросая на друга короткие, оценивающие взгляды. Она молчала целых пять минут, обдумывая услышанное:       — Итак... — не выдержала она, когда они завернули за угол, где поток персонала и пациентов поредел. — Вы с Бакуго поговорили, и ты его уже простил?       Голос звучал подозрительно легко, но Мидория знал эту интонацию: за кажущейся беззаботностью пряталась настороженность, как у старшей сестры, которая видела, как младший брат разбивал коленки, а потом снова лез в те же неприятности:       — Ну не совсем простил, — слова выскользнули с неловкой поспешностью, он дёрнул плечом, пытаясь стряхнуть чужое внимание. Подняв планшет выше, Мидория уткнулся взглядом в первую попавшуюся запись, надеясь, что сосредоточенное выражение лица сойдет за погруженность в работу. — Так нам нужно зайти ещё к тому дедушке из 324 палаты. У него давление скачет, я обещал проверить утром.       — Не уходи от темы. — мягко, но с настойчивыми нотками, отрезала Урарака. Она остановилась посреди коридора, сложив руки на груди. Никогда не стоило обманываться её мягкой, миловидной внешность, под ней скрывался прочный стержень. Ещё в старшей школе Мидория убедился в этом.       Тогда ему часто требовалось время, чтобы побыть одному. Он не стремился выстраивать никаких отношений в новой школе и, если бы не настойчивость и открытость Очако, возможно, ему потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы преодолеть свои страхи. Она открыто говорила о том, что он в себе стыдился и подавлял, заражая Мидорию своей уверенностью.       — Извини, — её плечи опустились, и голос потерял твёрдость. Урарака заметила, что её лучший друг почти отгораживался от неё физически, — Я не хотела давить на тебя, просто... — взгляд скользнул вниз, к рукам Изуку, спрятанным в широких рукавах халата. Там он носил тонкий плетёный браслет, который сам сделал на первом курсе, чтобы теребить его вместо того, чтобы расчёсывать руку до первых капель крови. Тогда он казался себе глупым, но так и не снял. — Я не хочу, чтобы тебе снова было больно. Это всё, что я пытаюсь сказать.       От этих слов в груди защипало от знакомого тепла, как в те годы, когда они вместе ходили на группы психотерапии, потому что одному Мидории было тревожно, готовились к экзаменам и прыгали от счастья, получив ответ от вуза:       — Я всё понимаю, — уголки губ дрогнули в улыбке, которую он постарался сделать уверенной. Планшет наконец опустился от лица, позволив взглядам встретиться. — Всё будет хорошо, честно. Я уже не влюблённый подросток.       Урарака прищурилась, и внутри неё что-то дёрнулось. Она открыла рот, готовая ткнуть пальцем в тот странный, задумчивый блеск в глазах. Она видела его много лет назад, когда они решали задачи по химии, а он вдруг замолкал и смотрел в окно, думая о чём-то или о ком-то другом, потом он перестал появляться, и вот снова... Но сейчас Урарака сдержалась. Слова застряли в горле, превратившись в тихий выдох, и она задала совершенно другой вопрос:       — Слушай, если тебе не сложно, то расскажешь, почему он тебе вообще нравился? — она склонила голову. За все годы она ни разу не спрашивала об этом, потому что боялась разворошить осиное гнездо, но, кажется, теперь могла. Не из-за глупого любопытства, только чтобы понять его лучше. — Разве характер Бакуго не оставлял желать лучшего?       — Что? — Мидория моргнул, застигнутый врасплох. Горячая волна жара поднялась от груди к шее, и он машинально потер затылок, отводя взгляд к потолку, где мерно мигала лампа дневного света. — Хах... —Нервный, короткий смешок вырвался сам собой. Он не говорил об этом вслух. Последняя попытка сформулировать свои чувства в слова была в той самой злополучной тетради, с тех пор он даже думать об этом боялся. Но когда Урарака смотрела вот так, с мягким вниманием, слова находились легко, будто ждали своего часа.       — Да, так и есть, но, — Мидория задумчиво пожал плечами. — Даже не знаю, как сказать. За всеми его стенами и иголками... — он запнулся, подыскивая точное слово, — я видел непоколебимую стойкость. Идеалы, которым он следовал. Когда он говорил, что станет лучшим, он правда верил в это, потому что не умел иначе. Мне это нравилось. — улыбка, мягкая и чуть застенчивая, расцвела на лице сама собой, без разрешения. — Даже очень. — Он говорил и вдруг заметил насколько легче ему стало. Как будто кто-то открыл дверь в комнату, запертую давным-давно, и туда хлынул свежий воздух, перелистывая страницы комиксов, купленных на общие карманные деньги, сдувая пылинки с коллекционных фигурок и напоминая о счастливых днях.       — А сейчас? — Урарака подошла на шаг ближе, заглядывая в лицо. На самом деле, она уже догадывалась, и, возможно, не хотела слышать ответ, но нуждалась в нём, чтобы знать, как поддержать, к чему готовиться, как помочь.       — Сейчас... — Мидория выдохнул, со смешком. Он покачал головой, не веря собственным словам. — Сейчас я узнал, что не такой уж он уверенный в себе, как казался. Вчера он признался, что боялся быть не крутым в глазах других. Понимаешь? Тот самый Кацуки Бакуго, который никогда ни перед кем не оправдывался, говорил мне, что жалеет. Он не изменился до неузнаваемости и не стал другим человеком, — тихо добавил Мидория. — Но он вырос: стал сдержаннее, научился говорить прямо и извиняться.       Ладонь Урараки легко легла ему на плечо, пальцы сжались в коротком, ободряющем пожатии. Она покачала головой:       — Только не обожгись снова. — в тихом спокойном голосе смешались беспокойство и принятие. Она развернулась и зашагала к двери кабинета. Белый халат мелькнул в проёме кабинета.       Изуку проводил её удивленным взглядом:       — Ладно?

***

      Кацуки вышел из палаты, буквально крадясь, чтобы его не схватила очередная медсестра. Каждый шаг отдавался в теле терпимой (на самом деле не очень), навязчивой болью. За эти дни его умудрилось выбесить буквально всё: невозможность дойти до душа без чужой помощи, дурацкие больничные тапочки, наровившие слететь с ног, и собственное бессилие, въевшееся в каждое движение. Но сегодня утром тяжесть в теле казалась не такой давящей или, точнее, внутри поселилось что-то другое, что перевешивало физический дискомфорт.       С самого пробуждения голова была занята только вчерашним разговором. Воспоминания всплывали сами собой, без спроса: зелёные глаза, веснушки, лёгкая улыбка на прощание. Каждый раз, когда эти картинки проносились перед глазами, в груди разливалось странное, непривычное чувство.       Он уже потянулся к двери душевых, как вдруг из-за угла донеслись тихие, но знакомые голоса. Кацуки замер, пальцы застыли в миллиметре от ручки.       — ...почему он тебе вообще нравился?       Кажется, это была та круглолицая, Урарака, вроде бы. Память на имена всегда его подводила, поэтому он давал всем прозвища. Она осматривала его всё это время, подменяя Мидорию, как он понял.       А следом ответ, заставивший невольно замереть. Бакуго не собирался подслушивать, но не смог заставить себя уйти.       Изуку говорил о стойкости и идеалах и об его изменениях с тех пор. Кацуки закрыл глаза и прижался лбом к стене. Прохлада остужала горячую кожу, помогая удержаться на ногах и не давая провалиться в то чувство, что поднималось изнутри.       Сердце колотилось быстро и звонко.       Прошло несколько секунд, Бакуго выдохнул, открыл глаза и толкнул дверь в душевую.       Дальше всё происходило так, будто тело поставили на автопилот. Он разделся, включил воду, даже не проверив температуру, их-ха чего холодные струи обожгли кожу, намылил, смыл, повторил.       Мысли крутились вокруг одного и того же, отказываясь отпускать: Достоин ли он тогда был такого восхищения? Таких чувств?       Ответ пришёл быстро и безжалостно: нет. Мальчишка, который боялся проявить слабость, который променял самого близкого человека на одобрение толпы, не заслуживал того, чтобы Изуку говорил про него с такой верой. Он всего лишь казался, а не был.       А сейчас?       Кацуки выключил воду и вышел из кабинки. Пар осел на зеркале, и отражение расплывалось туманным пятном. Он провёл ладонью по стеклу, стирая влагу и встретился взглядом с алыми глазами напротив.       Мидория считал, что он изменился, вчерашний разговор подтвердил это в какой-то степени. Но Бакуго вдруг понял, что этого мало, ему хотелось стать ещё лучше, тем, кого видел Изуку. Или хотя бы попытаться приблизиться не только на словах, а доказать делом.       В голове проскользнула неожиданная мысль:       — «А почему? Ради чего? Из-за чувста вины?»       Нет, он знал, как ощущается вина в сердце, как тяжело, вязко и гадко она липнет к душе. А это чувство скорее гнало вперёд, подталкивало и окрыляло. Оно возвращало в младшие классы, к ощущению “я всё могу”. Он сжал челюсть, чувствуя, как скулы слегка свело от напряжения. Он не решался давать этому имя. Не сейчас, когда внутри всё и так зыбко ходило ходуном.       Бакуго натянул сухую одежду, поборолся со скользящими больничными тапочками и остановился перед зеркалом:       — «Кем же ты хочешь стать, Кацуки Бакуго?»       Вопрос повис во влажном воздухе.

***

      Дверь палаты бесшумно отворилась. Бакуго сидел на кровати, сжимая в руках планшет, в который так и не посмотрел ни разу с момента возвращения из душевой.       Но когда в проёме показалась Урарака, брови дрогнули.       Он ждал другого после вчерашнего разговора, после того как Изуку сказал «до завтра». Ему казалось, что барьеры рухнули, и теперь тот, кого он помнил неуверенным мальчишкой, будет его лечащим врачом. Не кто-то другой, именно он.       Но вместо знакомого лица, эта девушка с вечно розовыми щеками и проницательным взглядом, который он уже успел заметить за дни в больнице.       — Доброе утро, — Урарака шагнула через порог. — Ожидали увидеть кого-то другого?       Она заметила. Ну, конечно, она с самого начала не упускала ни единой деталей. Хорошая черта для врача, но сейчас была очень не кстати.       Бакуго фыркнул, отводя взгляд к окну, где за стеклом мерно, почти расслабленно качались верхушки деревьев:       — Просто предположил, что вчерашний разговор изменит расписание, — слова вышли грубоватыми, но не как обычно, скорее с оттенком разочарования, в котором он не хотел бы признаваться даже себе. — Но видимо, нет.       Урарака подошла ближе, и свет из окна упал на её лицо, высвечивая пышные реснички. Папка легла на прикроватную тумбу рядом с пустой кружкой, оставшейся после завтрака. Она перевела взгляд на неё, помедлила секунду, но ничего не сказала. Вместо этого спокойно опустилась на стул для посетителей и скользнула пальцами по обложке, раскрывая записи:       — Я ведь всё это время следила за Вашим состоянием, почему что-то должно было измениться? — спросила она, пробегая глазами по строкам, но затем едва заметно усмехнулась и всё же объяснилась. — Доктор Мидория остался с пациентом, который нуждался в помощи сейчас. Может, зайдёт позже.       Бакуго сначала напрягся, а затем громко выдохнул, то ли из-за того, как ловко она его подловила и это раздражало, то ли от облегчения. Он уже пытался вспомнить, сделал ли он что-то не так со вчерашнего вечера, и прикидывал сколько времени понадобиться в этот раз, чтобы встретиться с Мидорией и выяснить, а причина оказалась такой простой и бытовой, что даже заставляла улыбнуться. У него не возникало сомнений, что его зеленоглазый врач зайдёт лично позже.       — Снимите футболку, — Урарака надела стетоскоп и уже протянула к нему холодный наконечник. — Проверю дыхание, ожоги и рёбра. Нужно убедиться, что воспаления нет.       С недовольным шипением, Бакуго послушался. Руки потянулись к краю ткани, стягивая её через голову, и холодный воздух палаты с радостью прилип к тёплой коже, оставляя мурашки. Бинты, наложенные вчера, сидели плотно, и под ними проступали розоватые участки заживающих ожогов там, где костюм всё же не справился до конца. Тёмные, уже начинающие желтеть синяки на рёбрах выглядели болезненно, но, по наблюдениям, быстро рассасывались.       — Как он? — красные глаза смотрели куда угодно кроме лица девушки. Бакуго поверить не мог, что спрашивает об этом у неё, но желание узнать побольше о жизни Мидории в эти годы стояло выше гордости или неловкости.       — Кто?       — Мы оба знаем о чём речь, можешь не притворяться.       Пальцы Урараки коснулись повреждённого участка кожи. В прикосновении не чувствовалось лишней грубости или напротив осторожности. Она надавила чуть сильнее, проверяя глубину боли, и Бакуго еле сдержался, чувствуя, как от ребра по телу пробегает волна, как от электричества:       — Глубокий вдох.       Он вдохнул. Воздух вошёл с лёгким свистом.       Урарака обдумывала и взвешивала у себя в голове все за и против. Затем, приняв решение, заговорила, её голос стал чуть мягче:       — Изуку прекрасный врач, — имя прозвучало легко, без напряжения. Она опустила формальную вежливость. — Ему пришлось много работать, чтобы оказаться здесь. Знаешь, он был совсем другим, когда мы встретились в старшей школе. Мы учились в профильном медицинском классе, и он казался таким... замкнутым, неуверенным в себе. Словно постоянно ждал, что его ударят.       Она провела стетоскоп ниже, затем выше, но Бакуго чувствовал, что она оценивает его реакцию больше, чем здоровье.       — Выдыхай.       Выдохнул, вдохнул снова. Некоторое время в тишине палаты отчётливо слышалось только его дыхание и шуршание её халата при каждом движении.       — Ему потребовалось время, чтобы начать доверять людям, — продолжала она, повесив стетоскоп обратно на шею. — Сейчас он вырос, стал сильнее. Но некоторые вещи оставляют следы. Ты и сам знаешь.       Зуд в рёбрах будто усилися.       — Вы давно знаете друг друга? — вопрос сорвался с губ почти безразлично, и Бакуго сам себе удивился.       — Достаточно, чтобы доверять друг другу примерно... всё. — Урарака непринуждённо пожала плечами. — Поэтому знаю о вас двоих больше чем хотела бы. Подними руки, заменим бинты.       — Пф, никакой этики.       — Считай это кармой. — Урарака едва заметно закатила глаза и затянула бинт потуже.       — Ай, — невольно шикнул Бакуго. — И это тоже твоя карма?       — Как знать. — на её губах появилась подозрительно милая улыбка. — Хорошо, — она отстранилась, на мгновение задерживая ладонь на плече. — Заживает нормально. Поверхностные ожоги продолжим обрабатывать так же. Рёбра срастаются, но боль ещё будет, особенно при резких движениях.       Бакуго хмыкнул, натягивая футболку обратно. Ткань легла на тело, скрывая следы травм, и он почувствовал себя чуть более защищённым, всё же показывать свою уязвимость другим не входило в его любимые занятия.       Урарака закрыла папку и поднялась, и стул скрипнул, отодвигаясь назад. Она не двигалась к выходу, вместо этого скрестила руки на груди и посмотрела на него:       — Ты извинился, — и голос её стал ровнее, серьёзнее. — Изуку говорил мне. Я хочу понять... что дальше?       Бакуго сжал кулаки. Не от злости, скорее от неловкости. Слишком прямо, слишком открыто и в то же время недостаточно, чтобы понять, о чём именно она спрашивает, или ему просто не хотелось понимать. Он не весло усмехнулся, едва заметно скалясь и напрягаясь. Жест защиты, старая привычка, которую он уже не мог контролировать:       — Ведёшь себя, как гиперопекающая сестра, — фыркнул он, отводя взгляд в сторону. Голос дрогнул на мгновение, но он быстро взял себя в руки. — Расслабься. Я извинился, и на этом всё. Ничего я не собираюсь делать.       Урарака прищурилась, на её лице появилось внимательное, цепкое и изучающее выражение. Она смотрела в его глаза, и в глубине алых радужек мелькнуло что-то. То, что она уже видела несколько часов назад в коридоре, а до этого за партой в школе или во время прогулок на первом курсе. Странный, задумчивый блеск, всегда вызывавший у неё скребущее чувство на душе. Она не стала спорить или давить, вместо этого уголки её губ дрогнули, и в голосе появилась лёгкая, почти насмешливая нотка:       — Ладно, — она шагнула к двери, но на полпути обернулась, склонив голову набок. — Но ты у меня на карандаше. Не стоит шутить с теми, кто занимается своим здоровьем. — Она выдержала театральную паузу и вышла.       — Хах, а она умеет убеждать. — светлая бровь чуть приподнялась, и улыбка тронула губы. Проводив её взглядом до двери, Бакуго фыркнул. Тишина вернулась в палату. Оставшись один, он откинулся назад, тело с радостью отпустило напряжение и расслабилось на матрасе. Где-то в коридоре слышались удаляющиеся шаги, скорее всего, её.       Он уставился в потолок, где плясали солнечные блики, и в голове крутились её слова. «Что дальше?»       Бакуго снова возвращался к утреннему разговору с самим собой И это раздражало сильнее, чем боль в рёбрах или зуд заживающих ожогов. Он закрыл глаз, вспоминая вчерашний вечер. Пока он сам не знал, чего хотел.       Впрочем сердце, предательски громко стучавшее в груди, казалось, имело собственное мнение.