Перепутье

      Уже несколько ночей подряд Кацуки не находил покоя. Стоило ему лишь погрузиться в дремоту, как перед глазами разворачивалась одна и та же картина. Сначала тёплые, яркие вспышки счастливых моментов из детства, беззаботные дни, проведённые вместе. А затем резкий, болезненный укол осознания, что всё это он разрушил сам. И наконец — кульминация: ледяной, абсолютно безразличный, а потому особенно осуждающий взгляд зелёных глаз. Он пронзал насквозь, заставляя сердце колотиться в груди судорожными, неровными ударами, а тело покрываться липким, холодным потом, от которого простыня становилась противно влажной. Иногда, в полусне, ему казалось, что он почти чувствует лёгкое присутствие у кровати, слышит тихий, знакомый голос. Он резко распахивал глаза, лихорадочно оглядываясь в полутёмной палате, но, конечно же, никого там не было. Только призрачные тени от уличного фонаря за окном, ползущие по стенам. Такой изматывающий цикл не мог не сказаться на его восстановлении. Синяки под глазами становились всё глубже, тело, и без того ослабленное травмами, отказывалось набираться сил.       — Мидория! — и вот очередной цикл кошмара закончился, и Бакуго резко, с хриплым рыком, рванулся вверх на кровати. Его тело, всё ещё скованное тугими бинтами, ответило протестом — острой вспышкой боли под рёбрами, заставившей его зашипеть и сжаться.       Человек, сидевший рядом на стуле, вздрогнул от неожиданности. Яблоко, которое он аккуратно нарезал в фигурки зайчиков, чуть не выскользнуло из пальцев.       —Твою же! Не пугай так! — воскликнул Киришима, ловко поймав фрукт. Его лицо, обычно такое открытое и добродушное, выражало лёгкое испуг, — Ты всегда так громко просыпаешься? Я чуть не порезался!       — Киришима? — Кацуки удивлённо посмотрел на него, моргая несколько раз, пытаясь прогнать остатки кошмарного тумана и сфокусировать взгляд на знакомых чертах. К своему стыду, из-за сонной фрустрации и боли, он не сразу сообразил, кто перед ним, — Что ты здесь делаешь? — его голос звучал грубо, высохшее горло протестовало против каждого слова.       — У меня сегодня выходной, решил к тебе зайти, вот, фруктов принёс, — Эйджиро кивнул в сторону корзины, из которой так и била в нос сладковатая свежесть, и на тарелку с аккуратно нарезанными дольками апельсинов и яблок, — Я собирался тебя разбудить, как только закончу с этим.       — А… — Бакуго хотел было грубо откреститься от этой незваной заботы, задеть Киришиму настолько сильно, чтобы этот новый, вечно улыбающийся коллега, забыл о любых попытках наладить общение. Но затем он остановился, сжав челюсть. Это была глупая, инфантильная реакция подростка, а не взрослого мужчины. Он чувствовал, как привычная едкая фраза подступает к горлу, но судорожно глотнул и протолкнул её обратно. Засунув свою глупую, колючую гордыню по имени «я сам со всем справлюсь и мне никто не нужен» куда подальше, он лишь коротко кивнул, — Понятно. Спасибо.       Неловкое молчание повисло в воздухе, прерываемое лишь тихим шелестом листьев за окном и назойливым тиканьем часов в коридоре. Бакуго сжал кулаки, ощущая, как тонкая ткань простыни мнётся под его пальцами, пытаясь унять внутреннее напряжение:       — Как все отнеслись к тому, что я в первый же день попал в больницу? — выдохнул он, не глядя на гостя.       — О-хо! Волнуешься? — с хитрой, но по-прежнему добродушной улыбкой спросил Киришима, внимательно наблюдая, как плечи нового коллеги непроизвольно напряглись.       — Ни черта подобного! — по старой, въевшейся в подкорку привычке рявкнул Бакуго, но тут же выдохнул, с раздражением почёсывая затылок. Он отчётливо чувствовал, как всё его тело инстинктивно напряглось, готовясь к привычной обороне — крику, агрессии, стене из колючек.       — Не парься, я уже понял, — Киришима закинул в рот кусочек апельсина и протянул другой Кацуки, — Что хоть ты и хмурый парень, волк-одиночка и всё такое, ты гораздо лучше, чем кажешься на первый взгляд. — Он говорил это искренне, без тени насмешки, просто констатируя факт.       — Это должно быть комплиментом или оскорблением? — хоть Бакуго говорил с привычной колкостью, но голос звучал приглушённо, слабее (или дружелюбнее), чем обычно, — Потому что мне кажется, что ты нарываешься на драку.       — Просто наблюдение, — Киришима невинно пожал плечами, а затем добродушно ухмыльнулся, обнажив острые клыки, — Тебе не о чем беспокоиться. Ты поступил, как настоящий мужик. Все это понимают и ждут, когда ты поправишься. — Он насколько мог аккуратно, по-дружески, толкнул Кацуки в здоровое плечо, стараясь не причинить боли, — Ты крутой парень. И упрямый как… ну, как ты.       — Понятно, — Бакуго со странным, непривычным чувством облегчения выдохнул, чувствуя, как, то самое внутреннее напряжение немного ослабевает. Он взял одного из яблочных зайчиков и с усмешкой покрутил его: на удивление очень аккуратная работа. Он уже поднёс его ко рту, как заметил на себе пристальный, изучающий взгляд, — Если хочешь что-то сказать, то говори. Ты во мне сейчас дырку прожжёшь взглядом.       — Ты… боишься врачей? — спросил Киришима, его взгляд стал ещё более любопытным и даже заговорщическим, как будто он обнаружил невероятную тайну.       — Чего?! — яблоко чуть не выпало из его руки, Бакуго почувствовал, как к щекам, несмотря на всю волю, приливает горячая, предательская краска. — Что за бред ты несёшь?       — Точно? — Киришима склонил голову набок, его рыжие шипастые волосы качнулись, — Тогда, может, тебе наоборот… очень нравится твой лечащий врач?       От уровня абсурда Бакуго даже не нашёлся с ответом, лишь уставился на приятеля с немым вопросом. Почему ему должна была нравиться эта странная девушка-врач, которая смотрела на него так, будто лучше бы сама прибила, чем лечила?       — Ты несколько раз назвал его имя во сне. Я даже подумал о том, чтобы его позвать, — наконец объяснился Киришима, теперь его голос звучал немного смущённо, будто он вторгся в чужое личное пространство.       — Имя моего врача? — Кацуки ещё больше растерялся, пытаясь уложить в голове эту новую, неудобную информацию. Его мозг, затуманенный болью и недосыпом, медленно соображал.       — Да. Изуку Мидория.       И неожиданно всё как будто замерло. Звук тикающих часов, шорох листьев, даже собственное дыхание — всё это ушло на второй план, заглушенное гулким биением сердца в ушах. Мир вокруг сузился до одной точки, до этих двух слов, внезапно прозвучавших между ними, простых и страшных. В голове был хаос — слишком много мыслей, слишком много противоречивых ощущений, смесь паники и… странной, болезненной надежды. Тёзка? Самое нелепое совпадение в его жизни, что угодно, но не… Но что-то внутри, глубоко в груди, где ещё недавно пульсировала боль от кошмаров и сломанных рёбер, ему подсказывало, что это именно тот Изуку Мидория. Тот, чьи зелёные глаза преследовали его в снах, чьё призрачное присутствие он иногда почти ощущал в тишине палаты. Точно! Тот спокойный, убаюкивающий голос, который он слышал в первый день, неужели он принадлежал… ему?       — Эй! Ты в порядке? — Киришима встревоженно наклонился к нему, широко раскрыв глаза, — Ты побледнел, как стена! Тебе стало хуже? Я сказал что-то не то? Если не хочешь говорить, то… то давай лучше поедим! — он запаниковал, теперь всем своим видом выражая вину за неуместное любопытство.       — Перестань орать, идиот! — быстро взяв себя в руки, рявкнул Бакуго, отчего боль в боку снова дёрнулась. Он намеренно взял ещё горсть фруктовых долек, — Лучше расскажи, как дела на работе. Что там без меня творят? — он быстро, почти грубо сменил тему, хотя в его голове крутилась теперь только одна мысль.       Он ни разу не видел Мидорию, потому что тот ненавидел его и не хотел пересекаться? Это было логично, справедливо и заслуженно, как удар в солнечное сплетение. Но, несмотря на это, он оставался его лечащим врачом. А значит, оставался шанс. Крошечный, призрачный, но всё же шанс — наконец посмотреть в те глаза не во сне, а наяву. И сказать то, что должно было быть сказано много лет назад. Оставалось только придумать, как этот шанс не упустить.

***

      Мидория посмотрел на часы, циферблат которых светился в полумраке кабинета. За полночь. В последнее время он постоянно задерживался на работе, откладывая отчёты и проверки, только чтобы одним, единственным, последним пунктом в списке значился «пациент Бакуго К. — контроль состояния». И зайти к нему можно было лишь тогда, когда в палате горел только ночник, а сам пациент, по логике вещей, должен был крепко спать.       — «Может, я веду себя слишком по-детски? — мысль грызла его изнутри, — Пробираюсь тайком к собственному пациенту, как вор, ну что за глупость? — Но затем включался другой внутренний голос, мелкий и паникующий — А если встретимся лицом к лицу, что я ему скажу? Притворюсь, что не узнал: “Здравствуйте, я ваш новый врач, мы никогда не были друзьями, и я не писал о вас в дневнике” Притворюсь, что ничего не было? Спрошу, как погода?» — Чем больше он об этом думал, тем глупее и беспомощнее себя ощущал. Он как будто проваливался во времени, превращаясь из взрослого, опытного врача в трясущегося, неуверенного в себе школьника с размазанными по тетради чернилами. Слишком много мыслей. Слишком много старых, полузабытых страхов, поднявшихся со дна. Это не то прошлое, с которым хотелось сталкиваться, когда всё в жизни, наконец, обрело стабильность и смысл.       Собрав волю в кулак, Мидория открыл дверь палаты и замер на пороге. В слабом свете ночника, падающем косыми полосами с улицы, на него смотрела пара широко раскрытых, рубиновых глаз, в которых отражался тот же шок, что и в его собственных. По спине пробежала ледяная, знакомая дрожь — эхо тех дней, когда эти самые глаза смотрели на него сверху вниз, полные презрения или холодного равнодушия. На мгновение его накрыла волна чистой паники. Ноги сами попятились назад, к спасительному коридору. Но годы тренировок, бессонных дежурств и выученной наизусть врачебной этики сработали как щит. Паника отступила, придавленная тяжестью белого халата и ответственности. На лице сама собой, почти рефлекторно, появилась лёгкая, профессиональная улыбка.       — Добрый вечер, — голос прозвучал спокойно, ровно, лишь чуть тише обычного. Сначала улыбка скрывала нервозность, а затем и вовсе поглотила её, оставив на поверхности только компетентного, внимательного доктора, — Вы ещё не спите? Может, Вас что-то беспокоит? — обычный, контрольный вопрос, заданный привычным ласковым тоном, предназначенным для успокоения тревожных пациентов. Всё, как по учебнику. Так же, как и в прошлый раз.       — Да. Есть кое-что, — ответил Бакуго. Он не отводил взгляда, с пронзительной внимательностью рассматривая изменившиеся и повзрослевшие черты лица в полумраке. Его слегка задела эта наигранная простота, попытка отгородиться стеной формальностей. Но разум тут же подсказал: а что ещё он мог ожидать? Возможно, это и была единственно правильная реакция.       — И что же это? — на секунду Мидория внутренне удивился. Человек, которого он помнил из прошлого, никогда не жаловался. Не просил о помощи. Всегда, даже с разбитыми коленками и скрытыми синяками, твердил «я сам».       Понадобилось несколько долгих секунд, чтобы Кацуки собрался с духом. Воздух в палате стал густым, словно его можно было сжать в руках и нащупать текстуру. Он чувствовал, как ладони потеют, а сердце колотится не от страха, а от решимости. Он собирался сделать нечто крайне для себя непривычное: обнажить душу. Но он не собирался упускать этот шанс, подаренный ему странной игрой судьбы и ночными бдениями врача.       — Мне снится один и тот же сон каждую ночь, — начал он, глядя куда-то поверх плеча Мидории, будто слова было легче выдавливать в пространство, а не в лицо. — Сон о… о лучших временах в моей жизни. О детстве. О времени, которое я провёл с самым близким для себя человеком. — Это… — голос Мидории дрогнул, предательски сорвавшись с профессиональной высоты. Он сглотнул, чувствуя, как в горле стоит ком. А затем мысленно жестоко упрекнул себя за эту слабость, — Это звучит не плохо.       — Да, — Кацуки кивнул, и наконец его взгляд встретился с зелёными глазами. — Но потом я вижу, как всё порчу. Как своими идиотскими, трусливыми поступками разрушаю эти отношения. Навсегда.       Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Она была полна несказанного, невыплаканного, непроявленного — целым морем обид, сожалений и упущенных лет.       — Ты знаешь, я не очень хорош в этом, — снова заговорил Бакуго, и его слова теперь текли быстрее, срываясь с языка, — О том, что я хочу сказать… Я был мудаком. Ясно? Полным, законченным, эгоистичным придурком и трусом. Я даже не замечал, насколько был зависим от мнения окружающих. Боялся быть не крутым в их глазах, быть не как все, не лучшим. А рядом с тобой… я становился просто собой. Обычным. И это меня бесило и пугало. Ты волновался за меня, когда я падал на футболе, пока все остальные кричали, что это был крутой гол; спрашивал, не нужна ли помощь с биологией, а я считал, что просить помощи — это высший позор; ты читал комиксы про героев и делал заметки с самым серьёзным, вдохновлённым лицом на свете, все смеялись и называли тебя задротом, а я… я боялся не быть, как большинство, хотя сам тайком зачитывался теми же изданиями. — Он сделал паузу, набрав воздуха в повреждённые лёгкие, готовясь сорвать последний, самый болезненный пластырь. — И когда тот придурок выхватил твою тетрадь и прочитал вслух то… ну, ты знаешь что… я должен был встать и сказать, что это не их дело. Встать на твою сторону. А не присоединиться к их хохоту, чтобы не выпасть из стаи. И ты… ты не обязан меня прощать сейчас. Или вообще когда-либо. Но мне хотелось, чтобы ты знал. Насколько я всё это время… сожалел. Искренне.       — Каччан… — детское прозвище сорвалось с губ Мидории само собой, тихо, как выдох. Он стоял, чувствуя, как подкашиваются ноги, и мир вокруг будто сделал сальто назад. Настолько невероятным казалось услышанное, — Ты… ты действительно всё это время думал об этом? — Он не знал, как описать то, что бушевало у него внутри. Не радость, не триумф. Облегчение. Глубокое, пронзительное, почти физическое облегчение. Он никогда не думал, что хотел бы услышать извинения. Не позволял себе даже такой мысли. Но то тепло, что разлилось по жилам, та странная лёгкость, говорили сами за себя.       — Что, лимит напускного профессионализма на день исчерпан? — не выдержав тягостной концентрации раскаяния и собственной уязвимости, усмехнулся Бакуго, и в уголке его глаза дрогнула мышца.       — Что лимит извинений и откровений тоже, видимо, подошёл к концу? — неожиданно быстро, почувствовав прилив странной уверенности, парировал Мидория. Он сложил руки на груди и посмотрел так, как его научила Урарака — «рич-бич взгляд», как она его называла. Она клялась и божилась, что, когда он так делает, даже у самых строптивых пациентов бегут мурашки по коже, и они становятся шелковыми. До этого он считал это её милой выдумкой. Но, глядя в широко распахнутые, поражённые алые глаза напротив, в которых мелькнуло неподдельное удивление, начинал подозревать, что в её методе что-то есть.       — Хах, — коротко, почти беззвучно рассмеялся Бакуго, и это тут же отозвалось тупой болью под рёбрами. — Ты умеешь удивлять, док. Не знал, что ты ещё и дерзить научился.       — Люди меняются со временем, — мягко сказал Мидория, и его улыбка стала чуть естественнее. Он пододвинул стул и сел, достав из кармана халата журнал для записей, — Ты же сам стал другим, разве нет? Иначе не сидел бы тут и не говорил всего этого. Так что… есть какие-нибудь настоящие жалобы? На физическое состояние?       — Так мои душевные страдания совсем не в счёт? — Бакуго приподнял бровь, и в его тоне прозвучал намёк на старую, знакомую весёлую дерзость. Не школьную, а более раннюю. Совсем, как в детстве.       — Только если хочешь продолжить курс извинительной терапии. — Мидория щёлкнул колпачком ручки, делая вид, что сосредоточен на чистых линиях граф.       — Ладно, ладно, — Бакуго поднял руки в шутливой капитуляции, тут же поморщившись, — Рёбра. Болят, когда глубоко дышу, кашляю, смеюсь… и всё в таком духе.       — Хорошо, — Мидория сделал аккуратную пометку, его почерк, всегда такой разборчивый, а не как обычно у врачей, вывел: «Жалуется на боль при дыхании. План: УЗИ завтра». — Завтра я осмотрю их внимательнее, направлю на дополнительное обследование.       — Значит… ты сделаешь это сам? — голос Бакуго неожиданно стал тише, в нём проскользнула уязвимость. При ком-то другом он бы упрекнул себя за это, но не с этим человеком. С ним он мог и должен был быть честным во всех проявлениях. Так он для себя решил.       Мидория поднял взгляд от журнала. Зелёные глаза встретились с алыми.       —Да, — просто сказал он, — Мне было неловко встречаться с тобой до этого. Но теперь… — он сделал небольшую паузу, — теперь будет проще. Это не значит, что ты прощён, — добавил он твёрдо, но без озлобления, — Если честно, мне всё ещё больно вспоминать. Но злиться и избегать тебя я тоже больше не могу и не хочу. Это… было бы нечестно по отношению к тебе, не так ли?       — Я понимаю, — Бакуго кивнул, и на его губах мелькнула лёгкая, чуть грустная улыбка. Ему дали шанс. Не прощение, не мгновенное возвращение в прошлое, а шанс. И большего он сейчас даже желать не смел, — И спасибо.       Мидория в ответ лишь коротко кивнул, встал и направился к двери. На пороге он обернулся, его силуэт вырисовывался на фоне светящегося коридора:       —Спокойной ночи, Каччан, — тихо сказал он, — До завтра.       Дверь мягко закрылась. В палате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не давящей и пустой, а спокойной, дышащей. Бакуго откинулся на подушки, глядя в потолок, и впервые за много дней не чувствовал, как его гложет изнутри знакомое беспокойство.       А в коридоре, прислонившись спиной к прохладной стене, Мидория закрыл глаза и сделал глубокий, ровный вдох. В груди было странно и пусто, и в то же время… светло.       Для них обоих наступила настоящая, глубокая, заслуженная тишина.