В тени Конституции

      Курсовая у Богданович. Звучит как приговор, но я подписалась на него добровольно. И, как ни странно, несмотря на страх, решение написать работу под её руководством было одним из лучших в моей жизни. Я выбрала тему, она была сложной, но выбирала я её исходя из научных работ, которые писала Наташа. Она это заметила и в тот день даже заострила на этом внимание: "А Вы, Алиса, видимо, любите сложности".       Наши с ней встречи стали очень частыми. Я бы даже сказала, регулярными. Стабильно, каждую неделю в понедельник, среду и пятницу, моя курсовая оказывалась на её столе, жаль, не я. Первое время я каждый раз надеялась, что это последний мой приход. И дело не в том, что я устала к ней бегать. Нет. Будь моя воля, я бы проводила на её кафедре все свое свободное время. Проблема была в другом: я устала переделывать эти предложения, абзацы, запятые, дополнять то, что казалось бы, и так лучше некуда, и убирать то, что казалось, идеально вписывается в текст. Но с каждым моим визитом я все больше и больше понимала: нет, это точно не конец. Она будет ебать проверять досконально и до последнего.       Наталья Михайловна была из ряда тех преподавателей, которые с нескрываемой неприязнью относились к электронным технологиям. Им она предпочитала личные встречи, так сказать, с глазу на глаз. Никаких тебе скинуть работу на почту, лёжа на диване и ждать ответного сообщения. Это было слишком просто. Гораздо лучше - ехать через весь город в душном, переполненном автобусе, с потными мужиками, которые зажимают тебя со всех сторон, и ворчащими бабками, которые глаз с тебя не спустят, если ты, не дай бог, присела на свободное место. Для большинства студентов, даже скорее для всех это было обременительно, считалось пустой тратой времени. А для меня, несмотря на все препятствия, это был шанс. Шанс увидеть её хвойные глаза, услышать бархатный тембр её голоса, вдохнуть лимонный аромат её кожи. И все это всегда сопровождалось чашкой чая. При каждом её предложении заварить мне чай я вспоминаю первую кружку, которую я выпила в этом кабинете.

***

      "На дворе стоял промозглый ноябрь. Несмотря на то, что до начала зимы оставалось еще две недели, температура стремительно падала ниже нуля. Укутанная в длинное чёрное пальто и такой же чёрный, как уголь, шарф, я торопливо шагала с остановки, мечтая поскорее окунуться в тёплый воздух университетских стен. Пальцы рук, сжимавшие папку, казалось, были краснее помидора. Сколько бы раз мама ни напоминала мне брать перчатки, я всегда благополучно оставляла их на тумбе у двери, и сегодняшний день не был исключением.       Скинув пальто в гардеробе, шарф я оставила на плечах, чтобы он сохранял тепло моего тела. Шагая по ступенькам, я старательно растирала пальцы друг о друга, пытаясь придать им более человеческую бледность и убрать красную обмороженность. Но все было тщетно.       И вот передо мной та самая дверь. Ледяная кисть сжалась в кулак, и стук в дверь разлетелся эхом по коридору. Тук-тук-тук-тук. Четыре раза. Как и всегда. — Входи, — даже через закрытую дверь я почувствовала, что она сказала это с улыбкой. — Здравствуйте, вот, все исправила как Вы и говорили, — протянув руку с папкой, мой взгляд невольно упал на её запястье, на котором красовалась элегантная золотая цепочка. Она была настолько тонкой, что делала и без того маленькое запястье ещё более хрупким. — Алис! Почему у тебя такие ледяные руки? Ты что, перчатки совсем не носишь? — я даже не заметила, как папка полетела на стол, а мои руки оказались в её обжигающе тёплых ладонях. — Ты хочешь себе обморожение заработать? — Её глаза то и дело бегали по моим пальцам, будто пытаясь разглядеть следы мороза, поднимались на лицо и снова опускались к рукам. — Я просто забыла. Да и не так уж я и замёрзла. — Я вижу. Садись, сейчас чай сделаю. Спустя пять минут чашка с горячим напитком опустилась передо мной. — Грейся!"

***

      Сегодня был именно такой день. Любимая дверь, любимая кафедра, мой привычный стул, напротив за столом сидит любимая женщина, и такие долгожданные пятнадцать минут комфортной тишины и ожидания, пока её глаза бегают по строкам. Для меня это время служило идеальной возможностью поразглядывать её: запечатать в памяти небольшие морщинки возле глаз, веснушки на носу, которые особенно мило выглядят, когда она хмурится, прядь волос, неизменно падающую на лоб при любом наклоне головы. Я бы могла разглядывать её сутки напролёт, но эти мгновения, увы, очень короткие и прерываются они, когда её взгляд останавливается на моих глазах, а аккуратные губы начинают объяснять, что ещё необходимо изменить.       До сдачи курсовой оставалось чуть больше недели, а она все никак не приходила в идеальный вид. Все нормальные студенты в это время уже начинают её читать и готовиться к защите, а я бегаю туда-сюда, изменяя каждую букву. Казалось, что работа уже достигла совершенства, но женщина всегда находила в ней моменты, которые я должна была исправить. Иногда проскакивала мысль, будто она издевается, хочет, чтобы я побольше повозилась, побегала, потрепала нервы. Или просто хотела меня чаще видеть....?       Из-за того, что я почти каждый день контактировала со стопкой этих бумаг, я уже знала весь текст от и до, и мне не было смысла тратить время и лишний раз его читать. Это время я предпочитала тратить на сборы. Перед встречей с ней я собиралась особенно долго. Весь процесс смахивал не на поездку в универ, а на дебют по красной ковровой дорожке. Мне хотелось производить на неё впечатление, хотелось запомниться. Я продумывала свой образ до мельчайших деталей. Часами медленно и осторожно наносила макияж. Перед самым выходом три часа вертелась перед зеркалом, чтобы найти хоть малейший изъян. Но их нет. Для неё я делала все идеально.       Выбежав из дома, я втиснулась в переполненный автобус. И тут, как всегда, накатила предательская паника, а по телу пробежала дрожь. Я так и не смогла понять с чем она связана. Раньше, в начале нашего знакомства, я немного нервничала, потому что боялась её строгости, её придирчивости. Но теперь, когда мы с ней стали чаще общаться, когда я увидела, как, оставшись на кафедре наедине, она снимает маску неприступности и превращается в милого одуванчика, страх давно улетучился. А вот волнительная дрожь никуда не делась.       Зайдя в универ, с трудом пробившись через толпу, я поднялась на уже такой знакомый этаж, дошла до нужной двери и, затаив дыхание, постучала четыре раза. Это был своего рода наш сигнал. Перед входом в кабинет я всегда стучала четыре раза, и думаю, она это заметила. Услышав долгожданное "войдите", мое тело скользнуло в кабинет. — Здравствуйте, — пробормотала я, стараясь скрыть волнение. — Привет, Алис, проходи, — махнув рукой, жестом приглашая присесть. И это "Алис" словно прикосновение пробежало по коже лёгкой дрожью. Как же мне нравилось, когда она меня так называет. Это уменьшительное "Алис" вместо сухого "Алиса". В этом одном словечке заключалось столько тепла, столько нежности, столько... доверия. Это означало, что я стала ей ближе, что ей комфортно в моем присутствии, а это был очень хороший знак.       Усевшись за стол напротив неё, я робко протянула ей свою курсовую. Её тело нагнулось, а рука потянулась к работе, и в этот момент до меня донёсся едва уловимый аромат её духов. Они были божественны: слегка сладковатые, с терпкими нотками лимона и лёгким, едва заметным табачным шлейфом. Этот аромат я узнаю из тысячи. Мне вообще кажется, что она - единственная во всем мире, кто пользуется таким нестандартным парфюмом.       Как всегда, чашка чая, ставшая нашей внегласной традицией, долгое обсуждение моей работы, тщательно выверяя каждую деталь, и, наконец, мы пришли к выводу, что текст готов. Он больше не требует никаких исправлений и полностью готов к защите. С одной стороны, я была рада, что все это закончилось и можно наконец расслабиться, а с другой стороны, это означало, что мы снова будем видеться с ней только на лекциях. А мне этого чертовски мало.       Все это время я неотрывно смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. Лицо, идеально лежащие локоны, пухлые губы, тонкая шея, выточенные ключицы - все в ней было восхитительно. Но что меня цепляло больше всего, это её глаза. Такие же зеленые, как и мои, но на несколько оттенков темнее, словно хвойный лес в солнечных лучах. И, возможно, у меня начались галлюцинации, или это был плод моего воображения, но я стала замечать, что каждый раз, когда она поднимает на меня взгляд, её зрачки слегка расширяются.       Мой завороженно заинтересованный взор не мог остаться незамеченным. И нашу, за это время ставшую такой уютной, тишину нарушил её тихий, мягкий голос. — Что-то не так? — Что...? — растерянно спросила я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Ты просто так сосредоточенно наблюдаешь за тем, что я делаю. Мои губы изогнулись в лёгкой улыбке, а взгляд упал на пол. Впервые я растерялась, не зная, что ответить и как выкрутиться из этой ситуации. — Да нет, все нормально. Пару секунд молчания,. Меня как черт за язык потянул, и в голову влетела мысль: "А почему бы не сказать правду?".       Слегка помявшись, глотая всю свою неуверенность, я начала: — Просто..., — её удивлённый взгляд снова скользнул по моему лицу в ожидании продолжения моей фразы, — просто я заметила, не знаю, может, это бред, но когда Вы на меня смотрите, у Вас расширяются зрачки. "Боже, что я наделала, зачем это сказала?!"       Она явно смутилась. Это было видно по тому, как её глаза заметались по сторонам, и она невольно начала перебирать пальцами. Ситуация срочно требовала исправления, и я не придумала ничего лучше, чем сделать вид, что этого не было. — Ну, раз с курсовой все в порядке, то я могу идти? Перед защитой хотелось бы еще немного подготовиться.       Подняв на меня свой все ещё смущенный взгляд, она смогла произнести лишь короткое: — Да, конечно... До свидания, Алиса.       Алиса... Это прозвучало как приговор. По одной лишь форме моего имени и интонации в её голосе я с лёгкостью могла определить её настроение. Полная форма имени означала лишь одно: она рассердилась, она недовольна.       Окинув её напоследок виноватой, извиняющейся улыбкой, я попрощалась и, стараясь не смотреть ей в глаза, выскользнула из кабинета. А у самой на душе заскребли кошки. Я её обидела, поставила в неловкое положение, и все из-за моего ребячества. Да, я хочу подтолкнуть её к чему-то, безусловно, но делать это таким образом мне однозначно не стоило. Этот один шаг навстречу стоил мне десяти шагов назад.