Помада

***

— Хен, что ты делаешь? Минхо, не обращая внимания на протесты, держит его за подбородок, мажет губы Джисона красной помадой, высунув кончик языка от усердия и постукивая пальцем Джисону по щеке. — Нет, ну серьезно, прекращай. Минхо усмехается. С раздражением, дергая плечами и щурясь. А потом впивается в губы Джисона, сминая их и размазывая помаду. Джисон пытается дернуться, но Минхо предупреждающе сильно сжимает предплечье. Они могли бы побороться, но Минхо все равно выйдет победителем, а Джисон получит тумаков. И Джисон просто позволяет, как и с десяток раз до этого. Когда Минхо отрывается от него, весь его рот перепачкан помадой. Неряшливо, размазано и отчего-то очень сексуально. — Ну разве такой наш макияж не лучше всего? — шепчет Минхо, сверкая глазами. Он взбудоражен, взвинчен, и Джисон не удивится, если возбужден. Они провели на Чеджу два дня, снимая очередное дурачество, а сегодня катались на картинге и пытались накраситься помадой. Минхо выглядел так, будто бы сейчас сожрет менеджера живьем. А следом Джисона. Собственно, это он сейчас и делает, в комнате Джисона, ввалившись без приглашения и закрыв дверь на замок. Джисон не может его оттолкнуть, потому что это бесполезно, не может закричать, потому что это создаст еще больше проблем, чем он уже имеет. Он может только взывать к совести и разуму Минхо, но сегодня, кажется, ничего не выйдет. У Минхо бывают дни, когда у него срывает резьбу. Он милый, смешливый, активный, но при этом покладистый с Джисоном. Они и правда очень крепко и тепло дружат, любят проводить время вместе, а их челлендж — «пожри во всех кафешках Сеула» — вовсе не шутка. А потом в голову Минхо стреляет. И вот он лежит на Джисоне, срывая одежду, по-животному рыча. Он сильный, твердый и упрямый. Против такого у Джисона нет шансов, сколько бы он в качалке с Чанбином не проторчал. Обычно Минхо хаотично кусает, целуя, или целует, кусая все тело Джисона, пока не выдыхается, не сдувается и не затихает. Наутро он обычно уже просыпается нормальным, мажет следы от укусов мазями от синяков, которые всегда таскает с собой, потому что Джисон вечно бьется об что-нибудь, и они не обсуждают, что ночью Джисон нехило так приложился об Минхо. Обычно ничего большего. Но сейчас Джисон отчетливо чувствует, как ему в бедро упирается твердый член, отделяемый от него только парой слоев тонкой ткани, а Минхо стонет и потирается, оставляя сегодня не укусы, а засосы. «Интересно, он что, трахнуть меня хочет?», — лениво ползет мысль в голове Джисона. Он никогда не сопротивляется, а потом они никогда не обсуждают. Будто бы есть обычные Хан и Минхо, близкие, а возможно, даже лучшие друзья, которые живут свою жизнь, выступают на сцене, пишут песни и танцуют, а есть ночи, когда они перестают быть собой, и что-то между ними случается. Не только с Минхо, с ними обоими, потому следы наутро обнаруживаются и на теле Минхо тоже. Тогда Джисон молча отбирает у Минхо мазь и аккуратно втирает субстанцию в кожу, искренне удивляясь, как же так могло получиться. А сегодня — картинги, помада и твердый член, который по ощущениям Джисона аж пульсирует. Джисон лягается, скидывая с себя Минхо. Тот может только немного удивлен, но как будто бы готов к такому повороту событий. Он резво отталкивается от кровати, накидывается на Джисона снова, и они катаются, пинаясь и толкаясь, сначала по кровати, а потом падают на пол и продолжают бороться там. — Это все из-за хреновой помады, — тихо рычит Джисон, — найди себе девчонку! Минхо застывает, из-за чего пропускает удар по щеке. Он хмурится, дергается и скручивает руки Джисону мертвой хваткой. — Ну-ка не дергайся. — Я чувствую твой стояк! Это помада! Им нельзя шуметь, они и так громко свалились на пол. Если прибежит стафф или ребята, разговор будет серьезный и неприятный. Они сами обычно в такие дни молчат и не говорят ни слова, а сейчас уже больше десятка наболтали. Минхо прижимает руки Джисона к его же груди и раздраженно дышит, а потом тянется рукой куда-то вверх, шипит на попытку Джисона шевельнуться, достает помаду и садится ровно. Он отпускает Джисона, пригвоздив его к полу одним взглядом, откидывает крышечку флакона, и размазывает красный цвет по своим губам. Он красит губы аккуратно, но щедро и ярко, делая свое, и без того красивое лицо, еще выразительнее и привлекательнее. — Тебе идет, — вырывается шепот у Джисона. — Я, блять, о том же. И Минхо обрушивается на него, сметает как вихрь, затаскивает на кровать, обнимает, охватывает, сплетает с собой, толкает влажный язык ему в рот, залезает горячими руками не только под майку, но и под резинку пижамных штанов, оглаживая. И Джисон стонет ему в рот, стонет открыто, громко, не в силах сдержаться, обхватывает его ногами, вжимая в себя еще сильнее, вплетает пальцы в густые волосы, а вторую руку кладет на заднюю часть шеи, чтобы заставить Минхо углубить поцелуй, войти в него глубже и сильнее. Они стонут, притираются и извиваются. Джисону жарко, больно и тягуче-сладко. Минхо стонет высоко и хрипит, отрываясь, чтобы глотнуть воздуха, а потом вгрызается в него снова. Он кусает, мнет чужие губы, зализывая ранки языком. Джисон чувствует привкус крови, и сам прокусывает губу Минхо, чтобы тут же всосать ее в свой рот, наслаждаясь металлическим вкусом. Они стонут в унисон, лихорадочно толкаются, и Джисон сквозь затопившее тело удовольствие чувствует влажность и липкость у себя в штанах, а также липкость у себя на животе и бедре. Но Минхо не отпускает его, лениво продолжая вылизывать его рот. Джисон хочет что-то сказать о том, что им надо убрать следы, но, к собственному удивлению, ничего не говорит. Он целует Минхо в ответ, и они лежат так долгое время, пока не начинают неметь губы. Джисон запоздало осознает, что рука Минхо все еще покоится в его штанах, на его мягком липком члене, и дергается от этой мысли. — Ну что опять? — устало спрашивает Минхо. Он приподнимается, чтобы Джисон мог заглянуть ему в глаза, и Джисон пугается. Минхо выглядит нормальным. Он уставший, с грустными глазами, с залегшими под ними тенями, перепачканный помадой, но он сейчас нормальный. И он все еще целует Джисона, и его рука все еще у Джисона в штанах. А у Джисона нет слов, чтобы что-то сказать, и он впервые понимает Минхо и его игру в молчанку наутро. — Мне убраться? Тихий спокойный простой вопрос. Но Джисон знает, что Минхо не имеет в виду уборку в номере и стирание следов, которые они оставили на одежде и кровати. Он знает, что Минхо спрашивает, нужно ли ему свалить в свой номер. Потому что вообще-то у них отдельные номера, и Джисон и правда сейчас может его выгнать. Это было бы разумно. Вместо этого Джисон лезет в штаны Минхо и оглаживает то, что находит под резинкой белья. Минхо тоже липкий и мягкий, и Джисон играет с яичками и аккуратно поглаживает расслабленный член. Минхо смотрит на него беспомощно, будто бы хочет что-то сказать, но не может. Уже давно не может. Джисон думает, что кто-то должен взять яйца в кулак и решить уже их проблему. — Значит так, либо мы сейчас словами через рот признаем, что оба хотим этого, либо разбегаемся. — А ты хочешь? — удивленно спрашивает Минхо. По Джисону казалось, что будто бы нет. Джисон и сам про себя думал, что скорее нет, но… Укусов на Минхо утром обычно бывало меньше, чем на нем самом, но они все же были. И сейчас член Минхо дергается и твердеет от непрекращающихся поглаживаний, и единственное, что Джисон хочет, это скинуть с себя Минхо, повалить его на кровать, стянуть грязные шмотки и хорошенько его рассмотреть, а потом приласкать. — Я хочу. Но не молча, ночью, делая на следующий день вид, что ничего не было. — Я тоже, — отвечает Минхо и слабо тихо стонет. Очень красиво стонет. Высоко и мелодично. Джисон приподнимется, чтобы поймать этот стон губами, и Минхо охотно ему позволяет. Они пиздец какие странные. Обычно так говорят про Минхо, но Джисон не лучше. Или тут работает схема, с кем поведешься, от того и наберешься. Джисон точно еще не разобрался. Но он опрокидывает Минхо на смятые простыни, снимает с него одежду, раздевается сам, и отдается этой странности между ними без остатка, потому что это правильно. Это то, чего они оба хотят.

***