Останься

      Середину этого июля Сергей проводил так, как ни одно лето прежде. Он-то помнил жаркие месяца прошлых лет лишь в общих чертах, когда в перерывах между заданиями и поручениями ему удавалось ещё и полюбоваться окружающим пейзажем и тёплым, ласковым солнцем. Но всё, что было раньше, воспринимал лишь как красную полосу кардиограммы, неотвратимо ползущую вниз. Сейчас всё напоминало собой сон при лихорадке, со всеми сопутствующими радостями — горящими от температуры изнанками век, ломотой в усталом теле, беспокойным сном... День сурка, который всё не мог пожалеть и закончиться. Нечаев не мог вообразить, что Дмитрий Сергеевич в самом деле даст ему отпуск, после всего произошедшего, но всё-таки, он его заслужил. После Петрова, после Коллектива 2.0, после ХРАЗа и вообще... всего. Хоть тогда и казалось, что он так и останется в одиночестве в треклятой совсем не "Легкой", окружённый куполом "заботы" любвеобильной Элеаноры и собственных душевных терзаний, в качестве щедрого подарка от поклонницы. Но нет, вылез ведь как-то, чудом ещё жив остался. Хоть и не знал, к лучшему ли это. Вот, что точно было к лучшему, так бессрочный отпуск, это да! Бессрочный и его собственный, ничей больше отпуск. Его Сергей проводил на даче, о которой вспомнил, право, лишь на полпути первого и последнего спокойного полёта на Комаре по румяным облакам. Может, модуль в голове начал барахлить, а может оковы Лимбо разжались свои тиски вокруг мозга - он не знал, и не мог сказать наверняка. Он больше вообще ничего не знал, хоть и за пробежавший мимо месяц, как бы глупо это не звучало, узнал про себя больше чем за последние три года. И с этим приходилось мириться, принимать это неведенье как благо. Часть его воспоминаний, он был уверен, покоилась на дне старинного чемодана, под скрипучей кроватью на втором этаже. Сергей нашел его совершенно случайно, ещё когда приехал и со свистом влетел мизинцем в прикрытый покрывалом корпус. Кожаный монстр с заклинившим замком не брала ни отвёртка, ни молоток, ни лом, который Нечаев усиленно пытался пропихнуть ему в глотку. Капризничал, кусал пальцы, будто издевался. Злосчастный чемодан, на первый взгляд выглядевший совершенно обычным, не поддавался, не шёл ни на какие уговоры. И товарищ майор себе места не находил, сгорая от любопытства и негодования. Он взламывал секретные системы "Грифов", рылся в мозгах всё той же Элеаноры, пытаясь привести её в чувство, прошёл за те несколько дней такой путь, который и представить в мирное время было бы сложно, а теперь не мог справиться с простым замком на подбор цифр?... Казалось, что вся жизнь издевается над ним, дразнит ответами о прошлом, как извозчик морковкой перед носом ишака. С каждым днем всё больше казалось, что чемодан и его содержимое — не больше чем туфта и заковырка, наглухо убеждённая в своём праве изводить изо дня в день, в перерывах между вскапыванием старых грядок и закапыванием себя в разномастное барахло на чердаке. А когда он, наконец, со страшным скрипом поддался и распахнул широко кожаную пасть, Сергей впервые за столько лет ощутил, как кишки скручивает липкий страх. Он, превентивно взяв с собой бутылку водки, закрылся на втором этаже на целый вечер. Думал, что готов. Знал, что будет больно, больнее чем процесс реабилитации после Болгарии, больнее чувства ускоренного сращивания поломанных костей, прожигающего голову и мозги изнутри чувства инородного тела, которое, Нечаев уже тогда знал, было вживленным в его голову модулем "Восход". Знал и то, что это, наверняка, очень важно, раз он приложил столько усилий, чтобы открыть злосчастный чемодан. Сердце дрогнуло, когда он увидел перед собой стопку нетронутых книг, фотоальбомов и писем. Среди них, покопавшись, на самом дне Сергей нашёл завёрнутую в газету маленькую статуэтку. На блестящей ножке с золотистым основанием перед ним красовалась пыльная модель спутника, с простой и понятной подписью — "Мир". Хотелось притвориться, что он не догадывался, кто мог подарить ему такой подарок в прошлом. Первая страница темно-зелёного фотоальбома была пуста. И следующие несколько, тоже. Какая-то несуразица, неразбериха... И Сергей оставил его в покое. Сделал вид, что оставил в покое, потому что вот уже месяц как сверлил взглядом, намеревался посмотреть ещё раз, ещё, ещё, увидеть там то, чего не замечал в упор. Громко лязгнула поржавевшая калитка — уже который день обещался себе смазать петли, да руки никак не доходили. Кого там черти принесли? Бесшумной поступью Нечаев подкрался к окну, заглянув сквозь крошечную щель между задернутых штор... Ключ ко всем тайнам, почти как тот, который ему давала правая Близняшка — был совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, с кипой вероятно, тяжёлых документов, перевязанных режущей ладонь лентой. И букетом полевых цветов. Дмитрий Сергеевич, внимательно хлопающий себя по карманам, опирался на блестящий корпус Турбины, не отказав себе в том, чтобы закурить... Может, он сунул в голову Сергея датчик слежения? Иначе как бы узнал о том, чего майор едва ли помнил сам... А стоило ли притворяться, что не можешь дать себе ответ на те вопросы, которые сам себе же задаёшь? С Комаром же получилось. И совпало по чудесной случайности, что повело его в сторонку от избушки Бабзины, и что точка на карте, уже отмеченная, так выровнялась в своём занудном треске, что он решил в последний раз не сопротивляться, сделать вид, что он дурак, и в самом деле думает, что это череда случайностей... Лететь ему тогда, в любом из случаев, было совершенно некуда. Признаться было стыдно, но он видел себя чем-то вроде заметки в уголке блокнота в голове товарища академика, ни больше, ни меньше. У него были дела поважнее, которые стоило обвести ровным контуром красной ручкой, оставив всё второстепенное за пределами досягаемости. Сергей, как казалось ему самому, входил как раз в это самое "второстепенное", хоть и прекрасно понимал, что если что-то и попадает во внимание Сеченова, то никогда им впоследствии не забывается, не игнорируется и не прощается. Может, он и знал с самого начала, что шеф найдёт его, найдёт, если и не наяву, то посредством телефона, радио, азбуки Морзе... в конце концов, обернётся Волшебником в его Лимбо, достанет даже в собственной голове, откуда, как не старайся, убежать не сможешь. Знал, что отпуск однажды подойдет к концу, знал, что его снова попросят, а он не сможет отказать. Но хотел верить, что шеф не утруждал себя мыслями о его жалких требованиях отпуска, не задумывался и не напрягался насчёт поднятия архивов и воспоминаний, которые, вероятно, имел в голове... Хотел верить, но все надежды ломались, как по пунктиру стежков — толстыми нитками сшитые льняные кусочки напоминали контурную карту, напоминали о необъятном мире, который Сергей оставил за калиткой своего участка. И мир этот пришел к нему самостоятельно, а точнее прилетел. Подсознательно, Нечаев всё-таки был готов к тому, что рано или поздно ему придётся встретиться с шефом лицом к лицу. Лишь только ждал с изнеможенным трепетом, вон даже спать не мог ночами, и всё из-за него! Знал, что Дмитрий Сергеевич, вероятно, тоже считал эту встречу неизбежной, ведь нужно было им хоть раз, после всего, поговорить с глазу на глаз. Чувствовал на теле мурашки, словно от взгляда невидимых зрачков, когда укрытый почти с головой одеялом просыпался под светом новорожденной Луны, в холодном поту. Может, надеялся, что Сеченов хотя бы подошлёт сюда Близняшек, если уж ему так невтерпёж было его проконтролировать. И на грядках они бы пригодились... Но ещё больше он хотел верить, что шефу хватит ума понять — Сергей не будет встречать его с распростёртыми объятиями и нежной улыбкой, которой в прошлом, как полный дурак, одаривал при любом удобном случае. Чего он точно не ожидал, а вернее, не надеялся, так это личного присутствия. Прямо здесь, на даче у черта на куличиках, где Дмитрий Сергеевич смотрелся слишком статно, пусть и предстал перед ним не в брюках и жилетке. Сергей искренне не понимал, как академик мог хоть на минуту оставить колыбель капризного перерожденного Коллектива, хоть по счёту и не первенца, но всё-таки, далёкого от идеала. Новый виток развития человечества, новые горизонты и горы, холодные верхушки которых сверкали блёстками с поверхности Луны, возможности и мечты, которые Сеченов так лелеял, так грезил ими и так ждал — оказались проигнорированы, раскрошены в пыль по неведомым причинам. Ну не мог он на трезвую голову поверить, что все эти важные, первостепенные вещи были халатно пущены на самотёк ради личного к нему, Сергею, визита. Это значило только одно — в голове у Дмитрия Сергеевича он теперь перевёрнутая страница, имя, обведенное много больше раз, чем нужно, что красные чернила виднелись с обеих сторон листа. Стоило озаботиться своей сохранностью тщательнее, чтобы вот так теперь не оказаться случайно первой полосой чрезвычайно важных дел товарища Сеченова. В свободных шортах, без галстука и жилета, шеф мог издалека показаться обычным дачником, что заглянул на участок попросить соли, сахара, муки, транзисторов или гвоздей... Мало ли чем люди увлекались в отпуске! Он стоял возле калитки, неловко оглядываясь по сторонам, и когда повернулся, Сергей мог сравнить его только с скульптурой, что красивым изгибом дуги спины и плеч могла спокойно украшать чей-нибудь сад. Но выглядел академик, как бы сильно Нечаев не хотел себе в этом признаваться, неважно — не плохо, не отвратительно, просто неважно. Видно, опека над Коллективом отнимает у него уйму драгоценного времени, и нянчится с ворохом гнойных новообразований на коже планеты он тоже в одиночку. Он ведь был рядом столько лет — мог с точностью до минут сказать, сколько часов в неделю шеф уделял отдыху. И часов этих было ноль, ровно столько, сколько и минут. Это не было просто — привести всех "пользователей" Коллектива 2.0 к общему знаменателю, исправить все неточности и промахи, без которых не обходится ни одно начинание... Но чтобы Кузнецов, "Аргентум", не смогли протянуть шефу руку помощи?... На этой мысли Сергей постарался делать вид, будто не он первоначально должен был встать в ячейку второго "родителя" — или нянечки. Не он должен был быть рядом, ближе, чем ладонь правой руки, не он должен был быть поддержкой и опорой Дмитрия Сергеевича в моменты всевозможных кризисов, не он должен охранять, защищать, оберегать... Он ведь должен был, трепетно, с любовью... Послать его на три весёлых буквы, с самого начала, а сейчас не слушать всякие бредни подсознания, твердившие о любви и нежности. Дмитрий Сергеевич, как бы сильно не ранило, задумывался об этих понятиях в последнюю очередь. Если так рассуждать, то и жить становилось легче. Нечаев снова бросил озадаченный взгляд на фигуру академика, сквозь щелку меж штор, внимательно проследил за тем, как нервно сжимался букет в его руках, как барабанил по пыльной дороге мысок летних туфель... В памяти отчётливо проклевывалась схожая картина, как года полтора назад он застал шефа в кабинете, когда приходил с докладом на ковёр. Хоть не было в этом ничего удивительного и на первый, и на второй взгляд, "надо же — Сеченов в собственном кабинете..." да и виду Дмитрий Сергеевич по обыкновению не подавал... Всё равно партизанское прикрытие его быстро улетучилось, стоило присмотреться чуть внимательнее. Убитый и бледный, он держал всё ту же осанку, сидя на том же стуле за тем же столом, только Сергей не идиот, и не дурак — размышлял шеф совсем не о его отчёте, о проделанной работе, не о блестяще выполненном его поручении… Только вот о чём, Нечаев не знал. Наверное, о чём-то очень личном, ведь на широком столе взгляд его зацепился за до боли знакомую папку "Дело", чей край выглядывал из-под организованного хаоса документов на столе. Тогда он решил не спрашивать. Сейчас же, глаза академика на секунду встретились с его собственными, и Нечаев спохватился, поняв, что дёрнул в доме треклятой занавеской. Шеф воспрял духом, обрадовавшись, видно, что "сынок" на месте, и сделал шаг в сторону дома. Делать нечего, придётся встречать гостя... Пока шёл, не мог не размышлять — как там Дмитрий Сергеевич вообще поживал? Вероятно, на нём тоже сказались последствия пережитых за последний месяц инцидентов, хоть и не так отчётливо, как на самом Сергее. Не ему же подарком от судьбы-плутовки была дикая охота за головой Петрова в декорациях родных просторов Предприятия, в самом деле. Но и не Сергею, как бы непосильно было допускать эту мысль в свою голову, предстояло в те три дня хранить водородную бомбу правды под грифом «Совершенно Секретно», держать двумя руками дырявый брезент негласности. Не ему ведь нужно было думать о судьбе всего человечества и том, как бы судьба эта не попала в руки не тех людей. Не ему предстояло провести без сна месяцы, годы, десятилетия, пока вся эта история не уляжется, и вопрос не будет считаться решённым. Отсчитав тридцать три шага до калитки, он не решился идти дальше, и так продолжил стоять на месте, как воткнутое в землю пугало с дырявым ведром на голове. Вокруг цвели лилии и бархатцы, которые Сергей почему-то знал и помнил, как правильно полоть и поливать, а ещё помидоры, про которые он прочитал в старой книжке, найденной на чердаке. Он ведь не был здесь сколько? Ах да, с прошлой жизни, кажется. Дмитрий Сергеевич, пожалуй, столько же. Прохладный летний ветер с речки щекотал затылок, взмокший от долгих часов, проведённых за бытовыми хлопотами — то огород полил, то салат нарезал, то покемарил часик на диване... Сеченов осмотрел его так внимательно, будто видел впервые в жизни, а не впервые за месяц. — Ты выглядишь... по-другому, — тихо пробормотал он, в привычной для себя задумчивости, имея ввиду то ли его загар, то ли фартук, который Сергей надел на голый торс. — Вы тоже, — столь же тихо отметил Сергей. Наверное, это первый раз на его памяти, когда он видел шефа в чём-то кроме пиджака и брюк — более свободный вариант с шортами и льняной рубашкой, который теперь можно было рассматривать вблизи, смотрелся необычно и свежо. Наряд этот определённо был к лицу, но Сергей не стал говорить это вслух. Академик замялся. Как-то совсем для себя несвойственно не сумел найти и слова чтобы продолжить. Только крепче сжал архивную стопку, и пыльца ромашек перепачкала ему пальцы желтизной, похожей на пудру от лимонного драже. Маленькие сладкие горошинки прыгали по лепесткам цветов, в которых Сергей не разбирался и услужливо отмахивался от подсказок "Коллектива" в собственном подсознании. Клевер побелевший, колокольчики, а там точно ромашки, а тут какие-то цветочки розовые... "Мальва, товарищ майор" — всплывает на подкорке знакомым механизированным голосом, проржавевшей скрипучей задвижкой мыслительной котельной. И какие тут к чертям собачьим нервы, когда даже мозги свои собственные не дают побыть в одиночестве? — У меня бессрочный отпуск. Неделю без меня прожить не можете? Слишком грубо он сказал, и отношения натянутые, как липкая жевательная резинка между большим и указательным пальцами счастливого ребятёнка. Стало вдруг ужасно стыдно из-за собственной резкости, и, судя по взгляду Дмитрия Сергеевича, это было обоюдно. — Я не отказываюсь от своих слов, Сергей, — вздохнул академик. — У тебя всё ещё сохраняется официальный отпуск. Нечаев смутился, следя за тем, как воротник летней рубашки трепал легкий ветерок. Сеченов внимательно осмотрел бархатцы и добавил, как-то неуверенно, хотя старался перекрыть это своей обычной манерой речи, — Абсолютно заслуженный отпуск... Я приехал не за тем. Прозвучало почти сочувственно, с ноткой сожаления, хотя Сергей планировал не поддаваться тут же поднявшимся в ответ чувствам. Он хотел закрыться нейроконнекторами новой перчатки, хотел, может, спрятаться за полимерным щитом, да только что толку? Всё, что хотел по-настоящему и совсем не по отношению к себе, давно выплеснул ведром холодной воды в зеркало, расцарапал голову вдоль и поперек, увы, не до черепной коробки. Благо, времени было... в избытке, в общем-то, если среди цветов и нежных пчёлок не выражаться отборным, как сорта спелых яблок, великим и могучим нецензурно-матерным. А вообще Сергей искренне злился только на себя, потому что только он сам был виноват. Опять повелся, только помани его ладонью! Знал же, что потом вышвырнут его подыхать, как ненужную более собаку, около лесополосы, знал, но всё равно ступал на те же грабли. И сейчас наступил. Рукоятка оставленного вчера в темноте садового инструмента впилась, благо, не по носу, как обычно — в скулу и лоб впечаталась, зараза эдакая! — Да ебучие, блядь!... — Сергей рыкнул, отшвыривая грабли в кусты, от греха подальше, и побрел в дом, держась за голову. За тупой, отдающей в модуль, болью, последнее, что он хотел слышать — обеспокоенный тон Дмитрия Сергеевича: — Серёжа, ты в порядке? Пойдем, приложим что-нибудь холодное... — Не надо, не нужна мне ваша помощь! Сергей прокатился плечом по дверному косяку, отбросив от себя руку, осторожно протянутую к нему со спины — а после отвернулся, чтобы не смотреть в глаза. Горько и обидно было осознавать, что Дмитрий Сергеевич всё ещё достаточно предусмотрителен, чтобы касаться его осторожно, но недостаточно честен, чтобы говорить ему правду. Левый глаз, добитый перемешанной где-то на уровне легких болью и обидой, начал слезиться сам, и Сергей не смог бы это контролировать, даже если бы захотел. Отставший на несколько шагов Дмитрий Сергеевич, держа в руке цветы и портфель, молча побрел следом. Потирая ушибленное место тыльной стороной ладони, он безмолвно пытался оправдать себя. Пытался оправдать колючие слова, которыми защищался, пытался не чувствовать вину, что так грубо обходился с человеком, который столько для него сделал. Дмитрий Сергеевич молча поднялся на узкую веранду, усыпанную крошечными пожухлыми травинками, которые его агент всё не находил сил вымести из углов. Пространство в мыльном пузыре деревни пропахло ветром, яблоками, зеленеющими на ближайшем деревце, и Сергеем. Запах этот, вернувшись из прошлой жизни, злорадствовал, дразнил — "туда уж не вернёшься, как бы сильно не хотел, Дима". Сергей скрылся в полумраке сеней, и, впервые за десятилетия, а может и за века, академик сделал вдох полной грудью, размашистый такой, резкий, и сразу почти схватился за балку летнего домика. От пленительного, давно оставленного даже не на вторые, не на третьи роли чувства закружилась голова. Облокотившись на перила, он провел по облупившейся краске, отковырял сухой кусочек и сломал между пальцев. Лучше было дать его мальчику остыть, позволить спрятать испуганный, обиженный оскал, возникновение которого было его рук делом. Но от этого тошнило. Как он докатился до того, что Серёжа теперь смотрит на него с таким презрением, вместо уже привычной и родной исключительной благодарности? Как мог настолько ошибиться, как мог задеть его так сильно, что теперь получал в свой адрес заточенные колья обиды? Обиды тянущей, обиды беспросветной — если после всего, что он делал раньше, Сергей никогда не отворачивался, не прятал вечно горящих восхищением глаз, то каким чудовищем, должно быть, он стал сейчас... Начать думать об этом — снова добровольно ткнуть себя носом в черноту последствий принятых решений, а делал это Сеченов так часто за последние месяцы, что попросту устал. Именно по этой причине он переключил внимание на растущие из-под ступеней одуванчики, переговоры перелетавших с одного цветка на другой пчёл, на тазик с мокрой еще одеждой, которую Сергей не успел ни развесить, ни, как заметил он дальше, снять с прогнувшейся под ней бельевой веревки. Среди развешанных рубашек, маек и трусов, болтавшихся на металлических прищепках, он сам всё никак не мог найти разумную причину для своей резкой заинтересованности. Рука сама потянулась вперёд — пальцы едва ли коснулись мокрой Сережиной майки, с которой на ногу упала холодная капля. Дмитрий Сергеевич оглянулся назад, в дом, где майор шарился в буфете, держась за голову, совершенно не обращая на него внимания. Он был занят гораздо более важными делами — штудировал столик с упаковками таблеток, старался прикусить щекой порывы завыть от боли, как волк на полную Луну. Пальпировать ему череп — так там точно скоро вместо лицевого рельефа будет месиво. Полимерных капсул с собой, конечно, не было, а потому приходилось латать себя кустарными методами и народными средствами, чёрт их за ногу, и надеяться, что обезболивающее подействует быстро. Украдкой, Дмитрий Сергеевич, как завороженный, водил ладонью туда-сюда по ткани майки, поглощенный какими-то своими, потаёнными мыслями. Пахло на веранде приятно и свежо. Мылом, цветами, скорым дождиком, кажется, тоже... Он, столько времени просидев у себя в кабинете, уже почти даже забыл, как приятно всё-таки бывает выбраться на природу. Хотя-бы иногда... Залюбовавшийся чистыми рубашками и мятными стебельками в сухом венике под крышей, он красной ручкой делал в голове пометки, или Сергею, на долю секунды уловившему эту картину, так показалось. Стирать его научила армия, и этот навык не мог исчезнуть из головы даже если бы его бы ещё раз заставили пройти Болгарию. Он громко закашлялся, вдохнув из пузырька без этикетки то, что однажды было нашатырным спиртом, чем вывел шефа из мыслительного транса. Тот поспешно отпустил белоснежную ткань и направился в дом. Сергей порылся в морозильной камере, и отыскал там приличный по размерам кусок чего-то, уже давно покрывшегося ледяным панцирем. Если бы под десятью слоями царапающей щёку льдины оказался зародыш динозавра, он навряд ли был бы удивлён. В маленькой комнате таким же заледенелым диалогом висела тишина, любезно порождённая его сквернословием. Сергей тяжело упал на стул и силой прижал к набирающей цвет скуле полуфабрикат, щурясь от боли в подплывшем глазу. — Сами понимаете.. — промямлил он зачем-то несколько секунд спустя, отводя взгляд и косясь на открытые настежь окна у выхода на веранду. Погода стояла умеренно-убийственная, как у приоткрытой духовки, но он не жаловался, совсем наоборот. — Понимаю, мой мальчик. Не переживай, — ответил Сеченов, отворачиваясь и высматривая за колышущейся на ветру тонкой занавеской кусочек прикроватной тумбочки. На верхушке её триумфальной стопки старинных газет и книг, виднелась рукоятка ПМ, прикрытая еще одной мятой Сережиной майкой. Под ней Дмитрий Сергеевич с удивлением для себя узнал... чемодан. — Чаю хотите? Вопрос прошёл сквозняком из одной головы в другую. Задал из вежливости, в попытке построить дух гостеприимства заново. Сергей тоже покосился в сторону стопки газет, заметил, что вообще-то всё ещё сидит только в шортах и фартуке, и встал, чтобы привести себя в менее неформальный вид. — Извините, я не ждал гостей, — буркнул он, развязывая фартук за спиной, и положил его на место майки. Раздеваться перед Дмитрием Сергеевичем он не стеснялся вот уже сколько лет — бесчисленные медосмотры самого разного толка убили в нём это качество с корнями,— Так что, чай? — Чай, — совершенно привычно разглядывая спину Сергея, согласился академик. Не найдя на ней за месяц ни одного нового шрама, он продолжил, спокойнее, — Хочу, да. Не откажусь, Сергей. Короткий кивок от Сеченова, смотрящего теперь в упор на майора, послужил ему крошечным мерцающим маячком надежды сплавить этот отвратительный момент между ними в приемлемый. Стоило попытаться. Щёлкнула конфорка старенькой газовой плиты, чуть не опалив и так еле чувствительные пальцы. Внимательный, как и всегда, взгляд Дмитрия Сергеевича пробежался по столу, потолку и стенам, и прилип к густому джему на верхушке песочного пирога. В голове мелькнуло, что он всё ещё держал на коленях и портфель и букет, что заставило опомниться, уже целенаправленно начать искать глазами вазу в непривычно заставленной мебелью комнате. Чтобы найти здесь хоть что-то, ему явно необходима была помощь... — У тебя тут есть ваза?... — неловко оставив портфель в стороне, спросил он. Подошёл к тумбочке, наверху которой теперь лежал смятый фартук, и осторожно заглянул под газеты... Покоя не давал этот знакомый чемодан. Сергей видел, вскрыл его, Сергей... — Там — нет, — на выдохе сказал Сергей, протягивая ему полную воды высокую вазу. Смотрелась в таком окружении она слишком вычурно и несуразно, да и для простого букета из ромашек и васильков казалась до смешного помпезной, даже не смотря на покрывавший ее бока слой пыли. — Спасибо... Сергей кивнул, и, морщась от неприятного чувства тающего в руке льда, открыл холодильник, наполовину исчезнув в нем от взгляда. Для Сеченова это был шанс. Идеальный, прекрасный, лучший и единственный... Осторожно сдвинув в сторону газеты, и стараясь не развалить стопку, высотой почти до верха буфета, Дмитрий Сергеевич запустил руку в чемодан, неотрывно следя за Сергеем, все еще копающемся в холодильнике. Как будто искал что-то, как будто хотел достать оттуда вполне конкретный предмет... — Угощайтесь, — хлопнув дверцей гудящего ЗИЛа, агент предстал перед ним с широким блюдом, полным кусков пирога. Руку пришлось поспешно одёрнуть. Ягоды клубники в домашнем варенье сверкали, переливались в свете из окна, купались в относительной пока прохладе, выпущенные из холодильника на волю. — Спасибо, — прокашлялся Сеченов, ставя на стол блюдо. Будто ничего между ними и не случалось. Будто не было закономерного исхода, не было телефонного разговора возле лаборатории "Шар", не было Коллектива 2.0 и тех мер, которые использовались для его воплощения в жизнь. Следовало чаще себе напоминать, что Дмитрий Сергеевич не был святым, может тогда ему бы и жилось чуть легче... Может — не даёт никаких гарантий, но всё-таки. Сергей выключил свистящий чайник, всё время косясь на шефа. — Я не знал, что ты печёшь, Серёжа... Искренне хвалебные речи Дмитрия Сергеевича добрались до ушей, как бы их не пытались перекрыть глухие хлопки полок и метание из одной стороны кухни в другую. Сергей отчаянно искал нечто, что сам Сеченов усмотрел только мельком — сахарницу. Помнит, и сколько ложек сахара добавить в чай, и что от сладкого вприкуску он никогда не отказывается... — Я тоже не знал... Оказывается, пеку. Он помолчал ещё, сказав это без лишнего энтузиазма, хоть и не раз задумывался об иных исходах. Задумывался, если б только он открыл в себе эту способность раньше, когда у него была возможность видеть шефа ежедневно... И сразу после этой мысли прекращал всякую мозговую деятельность. Дмитрий Сергеевич — не святой, не нежный, не внимательный... В попытке отвлечься, Сергей схватился за раскалённый металл, и болезненно одёрнул пальцы, держась всё за тот же страдательный, плачущий в теперь ошпаренной руке кусочек льда. В комнате снова зависла тишина. — Как ты себя чувствуешь, ма...майор? Сергей, всё ещё одной рукой держащий истончающийся компресс, а другой — чайник с водой, теперь уже с предусмотрительно намотанным на ручку полотенцем, нахмурился, выдернув из речи академика этот провал между букв. "Мальчик мой", Дмитрий Сергеевич ведь так любил это обращение. И не сказать, что Сергей не любил, но сейчас, когда случилось столько, что называть его так было бы уже неправильно, разве был подходящий момент? — Нормально, Дмитрий Сергеевич. Отдыхаю. Сергей нашёлся и скривил рот, ловя взглядом ползущую по предплечью растаявшую каплю. Он прожевал последние слова, когда дальние зубы его с левой стороны начало неистово садить, и закинул растаявшее мясо обратно в морозильник. Рука в перчатке, которая давно перестала чувствовать и жару, и холод, только порозовела, как свёкла. Даже не заболела, столько продержав лёд. — Нет, Серёжа, я не об этом... Он порезал на месте и замер, снова прижимая к себе портфель с документами. — А о чём же тогда? Интерес в содержимом портфеля доходил до желания содрать с себя кожу, но Нечаев держался, как мог. Дмитрий Сергеевич держит свое слово, но был ли сам Сергей готов узнать правду, которая была там пряталась? — О твоём глазу. Дай мне посмотреть, пожалуйста, — добавил он в конце, наивно надеясь, что это поможет Сергею доверять, как раньше. — Я в порядке. Продолжать парад лжи, так по полной. Сергей прекрасно знал, что шеф здесь не просто так, и ото всех этих недомолвок с стороны человека, которого когда-то считал самым близким, его тошнило. От обиды. От несправедливости и тоски, которая по кусочку съедала его весь месяц. — Ты не в порядке, Серёжа. — А вам-то откуда знать, а? Последние недели его бесперебойно терзали мысли, что он потерял всё, что было ему дорого. Работу, свою свободу, Дмитрия Сергеевича. Единственного, на кого мог положиться, единственного, кто был с Сергеем добр и ласков, как ласков небезразличный прохожий с бездомной собакой. А теперь всё рухнуло, отправилось к небесам на взлетающем к Марсу "Икаре", вместе с его жизнью, с его мнимой свободой, и его Дмитрием Сергеевичем. Без него самого. — Откуда мне знать!? Майор непроизвольно закатил глаза, повернулся спиной, стоя с полупустым теперь чайником в руках. Не могло случиться, по всей видимости, чтобы тот хоть раз в новой жизни был наполовину полон. — Ты просил архивные отчёты. Я тебе их принёс. Плавно выудив папку из портфеля, и подвинув её к Сергею, Сеченов отрешённо отодвинулся в сторону веранды, не замечая ни замешательства своего агента, ни растущей в нем в геометрической прогрессии злости. Или замечая, конечно, просто совсем не подавая вида. И дураку будет понятно, что он тут совсем не желанный гость. — Почему не файлом на Грушу? — Это слишком конфиденциальная информация, Серёжа. Тем более, исходя из прошлого опыта, — он замялся, поправляя короткий рукав рубашки, — в общем, я здесь из соображений безопасности. Но не смею больше задерживать, у тебя и так, кажется, дел полно. Дел полно. Конечно же, надо было подковырнуть его напоследок. — А букет зачем? — Красивый... Эстетически приятный глазу, если тебе так будет угодно. Ещё одна ложь поверх стопки уже существующей — того и гляди, рассыпется, как эта куча газет, водруженная сверху чемодана непойми зачем. Проще же было обходиться безо лжи, верно? Но что, он разве мог сказать, что принёс букет чтобы загладить свою вину? Потому, что впервые сбежав из темницы кабинета, почувствовал себя мальчишкой, которому интересны и цветы, и облака, и все его окружающее. Терпеть он не мог все эти сказки, но чувствовал себя их героем, срывая первый стебель, после второй, третий... Не мог же он сказать, что в его собственных глазах это было очень нежным жестом, будто он хотел, чтобы Сергей забыл обо всем плохом, что случилось с ним во имя его амбиций и Коллектива. — Какой она была? Ладонь скользнула и приземлилась над рукоятью ножа, нейрополимерные коннекторы бездумно, почти безучастно резали лимон короткими щелчками наточенного лезвия по доске. Помнил он и то, что Дмитрию Сергеевичу больше всего нравился чай с лимоном... Теперь эта агрессивная забота была как пощёчина от самого любимого в мире человека. — Какой была моя жена? Эта перчатка хоть под руку не бубнила, и, что приятнее всего, не пыталась в самоволке устранить всех окружающих Сергея, неугодных ей людей. А то сейчас непременно вякнула бы лишнего. — Пойми, Сергей… я не могу рассказать того, что не знаю... Я… не знал её так хорошо, как ты сам. Дмитрий Сергеевич очертил на деревянной балке дверного проёма ровный полукруг, такой же по размеру, как та долька, только что утонувшая на дне кружки со сколом на краешке. Для него Сергей достал другую, из сервиза, с голубой каёмкой по перламутровому ободку. Даже когда презирал, обижался, ненавидел — давал ему лучшее. Сергей нахмурился, нож и дощечка утонули в раковине, напоследок помахав одинаковыми ручками, благо, без белых платочков. — Я в курсе, Дмитрий Сергеевич. Луч солнца отскочил от красной капли висевшего на стене термометра и скользнул алым бликом по Сережиной щеке, задержался на носу. Сколько не твердил себе, мысленно, что он во временной заслуженной отставке, недовольство грозилось перевалить за все допустимые границы, а сохранять шаткое внешнее спокойствие с каждой минутой тяготило его всё сильнее. Было совершенно ясно, что Нечаев раскалялся быстрее температуры солнца. — Всё, что ты хочешь узнать — в документах. Но ты помнишь, это может... — ...вызвать сбой в работе модуля, я помню! Сергей едва удержался добавить еще пару ласковых, но вовремя схватился за горячую голову, пристыженный собственными первичными намерениями. — А вы мне лучше расскажите. Дмитрий Сергеевич ведь, в самом деле, из самого малого спас ему жизнь, а самое большое перечислять он не решился бы. — Я смотрю, ты тут нашёл... чемодан. — Нашёл, да, только в нём, блять, кроме пустых фотоальбомов толком ничего и нет, Дмитрий Сергеевич! Он выхватил из-под толщи газет злосчастный чемодан, и те рухнули, рассыпались по полу, как игральные карты. — Я ничего не нашёл! — Я тебе покажу. Дмитрий Сергеевич, бережно достав из портфеля большой, пухлый конверт, вытянул из него стопку фотографий. На самой первой из них, прямо по размеру рамочки в фотоальбоме, на Сергея смотрел он сам — моложе, лет на десять, и ещё девушка, чьё лицо было красиво обрамлено фатой. — Вот она. Твоя Катя. — Не моя, — резко возразил Сергей, но сил закончить перепалку у него не оставалось. Он ведь совсем не помнил, сколько не старался. Смотрел на себя, на неё, будто со стороны, будто и не знал этих людей. И это было правдивее, чем ему казалось изначально. Шеф устало потёр глаза, будто смаргивал дрёму, в которую окунулся исключительно из-за уюта дачи, и снова уселся в кресло, подвигая конверт по столу прямиком к Сергею. — Я думал, вы поженитесь сразу же, через месяц после знакомства... — Дмитрий Сергеевич тихо усмехнулся, но в глазах его читалась непомерная печаль. — Я этого не помню. Я ничего не помню, совсем. Не помню… что любил её. Не был уверен, что даже если вспомнит, то сможет полюбить вновь. Он совсем другой — этот парень, смотрящий на него с фотографии был кем-то ещё, заботливым и любящим мужем, бесстрашным агентом "Аргентума", да кем угодно, но не Сергеем. Вернее, может он когда-то был, но больше Сергеем не являлся. — Это неудивительно, Серёжа. Я не просто так... не говорил тебе этого. — То есть вы считаете, сделали мне благо, да?! "Сколько же можно?" — теперь он решает, что рассказывать, а что нет? До чего же глупым порой может быть человек с несколькими высшими образованиями, да ещё и в областях нейрохирургии и инженерии! Сергей впечатал его в стену с рассчитанной заранее силой, вытолкнув воздух из лёгких шефа. Знал, что Дмитрий Сергеевич ниже, не такой крепкий, как он сам, — мог и попросту сломаться. Не хотел этого, мог бы сломать, но не хотел. Искренне, всем сердцем желал только понять одну простую истину: — Так трудно было сразу сказать мне правду, Дмитрий Сергеевич? Зачем вы забрали фотографии? — Сынок... — Никакой я вам не "сынок", Дмитрий Сергеевич! Обращение окончательно уже утратило смысл, и Сергей чувствовал как кулаки сжимаются отмахнуться от этих нежных слов. Казалось, что он смотрел на своё прошлое чужими глазами, словно на совсем другого человека. Навряд ли он уже когда-нибудь это вспомнит, но жить от этого не то, чтобы стало легче... Зато это было правдой. Впервые за последний месяц, два, а может и десять, шеф рассказал ему правду. — А как тебя тогда назвать? — Не знаю я, не знаю! Предатель, лжец, обманщик, как вам угодно называйте! Лишь бы только не въевшееся в нейронные сплавы "сынок", лишь бы не эта нещадная чуткость, которую Сергей не смог бы заслужить, даже завоевав ему научное чудо и преподнеся в красивой, перевязанной нежностью коробке. Дезориентированный, Сеченов смотрел на Сергея, и мог только хлопать глазами в ответ. Уставшими глазами, с тёмными кругами под... Вблизи Дмитрий Сергеевич выглядел еле живым, и это почему-то только распаляло внутри негодование вперемешку с волнением. — Но ведь ты не предатель, Сергей. Я тебя таковым не считаю. Одним лишь прикосновением к напряжённому плечу он обратил всё внимание на себя, стойко выдержав неверящий взгляд бесконечно преданных глаз напротив. Сжал бережно, и как-то случайно, будто так и надо было, обнаружил, что гладит Серёжину тёплую кожу возле шеи, за широким воротником рабочей рубахи. Внимательно всмотрелся, прежде чем продолжить, потрепал по голове искренне, по-доброму. Будто вовсе и не злился, будто вовсе и не думал, что Сергей теперь не нужен ему рядом. Это успокаивало, это пугало, это сеяло в голове новые и новые вопросы. — Я потерял кольца. Всё можно было остановить, избежать жертв, если бы я просто доверился вам… если бы я не был таким идиотом! Обмякшие теперь руки на предплечьях отпустили, поставили обратно на пол. Дмитрий Сергеевич потянулся за портфелем, и вернувшись обратно к стене, достал из него знакомый полупрозрачный куб. — Вот же они, Серёжа. Кольца. Кольца, да. Это взаправду были они, и Сергей, только осознав реальность происходящего, с остекленелым от шока взглядом, едва осмелился коснуться прозрачной стенки контейнера. Щёки майора, сначала бледнее смерти, стали походить на два спелых, налитых солнечных теплом и соком персика. — Но я же, я... Я же их... — Ты никогда меня не предавал, я знаю. Ты не виноват, Харитон использовал тебя, Серёжа, запудрил тебе мозги... — Нет, Дмитрий Сергеевич, да как же я не виноват, если виноват! Не надо меня оправдывать! — Послушай... И Дмитрий Сергеевич как-то совсем уж неожиданно склонился... На одно колено. Стенки стеклянного куба в его тонких пальцах поддались, точно по приказу, и со звоном колокольчиков, растущих у Сергея под крыльцом, два золотых кольца упали на ладонь академика. — Я тебе доверяю. Дмитрий Сергеевич, окинув взглядом гравировку кольца с внутренней стороны, поднёс к его, Серёжиной, ладони. Были сняты все мерки, проведены расчёты, чтобы сидело, как влитое, созданное для него... Совладав наконец с нервной дрожью его пораненных пальцев, он мягко обратил безымянный большим из колец. Ему никогда не хватало смелости сказать, что второе кольцо он делал совсем не по меркам Екатерины, хоть и различия с его собственными были небольшими. Именно поэтому второе кольцо Дмитрий Сергеевич надел с такой лёгкостью... — Оно твоё, Сергей. Твоё. Сергей смотрел, молча, как вкопанный в землю... А потом просто мягко взял его ладонь в свою, чтобы посмотреть на второе кольцо поближе. Такой родной. Даже когда перепачкан кровью полимерных чудовищ и маслом раскрошенных в бою роботов, даже в копоти, пыли и грязи, ранах и царапинах, даже когда хмурый и грубый, даже когда ему страшно. Родной, как и всегда. — Дмитрий Сергеевич... Не разрешал себе отлипнуть, отвести глаз, намертво сросся с ним как язык срастается с заледеневшей железкой. Дмитрий Сергеевич ласково подоткнул Нечаева под подбородок, ощутив на лопатках крепкое объятие и неровный край дыхания на собственной шее. Расплылся в довольной улыбке, пригладив пушок у Сергея на затылке отпустил пальцы в свободное плавание между влажных у корней прядей волос, расчёсывал и тешил ими голодного до нежности Нечаева. Сергей тихонько вздохнул, плотнее утыкаясь губами в тёплую, горячую шею. Жара стояла невыносимая, но на первом этаже, в отличие от второго, хотя бы было чем дышать. Дмитрий Сергеевич, осторожно гладивший его по голове, помогал ему таять гораздо быстрее, чем знойное полуденное солнце. Впервые за долгие дни, месяцы, годы... Сергей ощущал себя полностью счастливым. Стоя возле стены на старой даче, с самым дорогим в мире человеком в руках, он не мог желать большего. Стоять так, в обнимку, молча и не чувствуя ничего, кроме кольца на пальце и обнимавших его рук, можно было вечно. Нечаев поморгал пару раз, стараясь спрятаться от вредных солнечных зайчиков, что отскакивали ему прямо в глаза, но в конечном итоге просто дёрнулся в сторону, утягивая Дмитрия Сергеевича за собой. Теперь они лежали в теплом объятии на скрипучем, пыльном диване, негласно решив не разрывать объятие. Дубовые настенные часы громко и мерно тикали, где-то на заднем плане, но их казавшийся в каждой бессонной ночи оглушительный ход тонул в сбивчивом и тяжелом дыхании. На дворе, как никак, стояло лето, тут по-другому дышать не получалось... Хоть и казалось, что причина, вероятно, кроется не только в этом. Дмитрий Сергеевич, поёрзав, едва ощутимо дёрнулся, стараясь не привлекать к себе внимания. Но за все эти годы, проведённые чуть ли не бок о бок с академиком, Нечаев научился распознавать массу его поведенческих повадок и привычек. Поэтому, заметив сдвинутые вместе от боли брови, Сергей, недолго думая, перекатил Дмитрия Сергеевича поверх себя, всё ещё держа его ближе, чем когда либо до этого. — Больно? — Ничего, Серёжа... Ладонь Сергея в новой полимерной перчатке сразу же сдвинулась вниз, уверенно легла на поясницу и нажала открытой ладонью там, где Нечаев предполагал, шефу было больно. И конечно же, Сергей оказался прав, и было это совсем не "ничего". — Глупости... Дайте я. Он извинился, смущённо потирая больную поясницу шефа, не совсем отдавая себе отчёта в их непривычном положении. — Ничего, мой мальчик... Слова лились каким-то особенно хриплым и торопливым голосом. Стараясь не сильно ёрзать на месте, Дмитрий Сергеевич постарался высвободиться из объятий, но поймав обиженный взгляд Сергея, едва не бросился в объяснения... Но тут до самого Сергея и так дошло. — Поцелуй меня, — Сергей вздохнул, приподнимая за подбородок, глядя в глаза со всей серьёзностью сказанного. Раз уж они говорят правду — следует делать это во всех отношениях. — Я плохо... — вместе с тем, как дошло, нахлынула волна стыда, жара — он не помнил, когда в последний раз целовался. Проблема была обоюдной, но это не означало, что ей не могло найтись решение. Как раз наоборот, оно было буквально на поверхности... — Я тоже плохо, но я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Одного подбадривающего нажатия на затылок хватило, чтобы шеф сдался. Повалился сверху и поцеловал, закрыв глаза от солнца из-за штор. Сергей не помнил, чтобы это было так приятно, хоть и был уверен, что до этого целовался только с женщинами. Может, даже, только с Катей, какая теперь разница? Борода шефа царапала ему щеку, и с тем определённым чувством, что он наконец-то, спустя столько лет, делает что-то правильно, Сергей блаженно промычал в рот Дмитрия Сергеевича. — Почему нельзя было сказать сразу? — задал вполне логичный вопрос он, соприкоснувшись лбами, продолжая аккуратно массировать пальцами больную поясницу. — Сам понимаешь. Это... не так-то просто, Серёжа. — Разве по мне не видно, что я хочу быть с тобой?... Он потянулся вперёд, ощупав под тканью рубашки край летних хлопковых шорт, и снова прижался к губам Дмитрия Сергеевича поцелуем, которого хотел, наверное, дольше, чем позволял вспомнить мозг. И уже не совсем чужие губы нерешительно ответили на поцелуй. Медленно, Сергей не торопил, знал, что нужно время вспомнить, насладиться... И сам наслаждался тоже. Перерывал поцелуи только когда не хватало воздуха, да и тогда не оставался без дела — целовал в щеки, в уголки губ, в челюсть и подбородок, а ещё держал за затылок близко-близко, совсем не желая отпускать. Перекатившись на диване, Нечаев оказался сверху, навис над Дмитрием Сергеевичем, прижимая его плечи к матрасу. — Всегда хотел, вообще-то... — нежно, искренне радостно промурлыкал он, водя по ногам большими, грубыми ладонями, любуясь кожей без единого изъяна. Наверное, в детстве он даже ни разу не сдирал колени в кровь о дворовый асфальт, и не зажёвывал ногу велосипедной цепью... Сергея это завораживало. Он склонился, разведя колени в стороны, целуя то правое, то левое, по очереди, и руки сами ушли гладить бедро... Не надо Коллектива 2.0, не надо признания от руководства партии, ничего не надо — только здесь, и сейчас, смотреть на Серёжу, насколько преданного и верного, что трётся о колени и бедра, ластится к рукам и... может даже, послушно выполняет команды?... — Сними с меня шорты. Короткий, знающий взгляд из-под темных бровей в ответ, и конечно же он слушается, выполняет. Ещё как выполняет, да с такой охотой, что остаётся только невольно смутиться. Неужели он ждал этого так долго? — Ложись, мой мальчик. Дмитрий Сергеевич, привыкший всем и всеми руководить, чувствовал себя в совершенно новой роли. Это очень, чертовски сильно отличалось от обычного самоудовлетворения, на которое у него и времени то не было в последнее время. Отличалось в лучшем возможном смысле, потому что Сергей был живым, был тёплым, сильным, и требовательно прижимал его к себе за бёдра. Был полностью в его распоряжении, был очарован им до блеска в глазах. — Дима... Сергей, не медля, задрал до груди льняную, мягкую рубашку, и слизал солоноватую дорожку пота в центре груди. Дмитрий Сергеевич по сравнению с ним был почти хрупким, что в очередной раз подчеркивали разница в возрасте, образе жизни, телосложении... Да им таким же можно было только любоваться. Он приподнялся на локтях, удобно садя шефа сверху, и оставил на груди один поцелуй, после второй, возле сердца... Было интересно, насколько далеко ему дозволено зайти — готов ли Дмитрий Сергеевич встретиться с его желаниями лоб в лоб? Готов ли ответить взаимностью, или отстранится, закроется от Сергея снова, под толщей скрытности и недомолвок? Пока он думал, руки шефа осторожно легли на плечи и легонько толкнули. Он поддался, откинулся назад, и академик уселся сверху. Так-то лучше. Говорить о своих желаниях было ужасно стыдно, но Сергей не мог больше ждать и надеяться, что Дмитрий Сергеевич догадается сам. Так хотя бы повышались шансы, что им хочется одного и того же. Поэтому Сергей молчал. Молчал, пытаясь понять, намекает ли Дмитрий Сергеевич на то, чего ему самому хочется, когда ёрзает у него на коленях и смущённо гладит по животу. Когда смотрит сначала в глаза, а потом на открытые окна, низкий забор и распахнутую на веранду дверь. Сомневается... но садится ниже, не одевается обратно, и кажется, не собирается останавливаться. — Разве ты не хочешь?... — тихо начал Сергей, в попытке не дать и тени смущения пробраться в голос. Пальцы аккуратно поправили воротник рубашки, которая почему-то всё ещё была на академике. Нечаев терпеливо ждал, глуша неудобные мысли в голове поглаживанием оголенных бёдер по обе стороны своих. И не сказать, что это помогало ему сосредоточиться на открытом пространстве, или на том, что их услышат и увидят, или на том, о чём надо было думать вместо горячего возбуждения, которое копилось прямо под ладонями Дмитрия Сергеевича, в животе. — Кто тебе сказал?... Уклончивость в ответе, на которую на мгновение в ответ полыхнуло недовольство, быстро ушла на второй план. Дмитрий Сергеевич еще чуть сдвинулся, взялся за резинку нижнего белья: — Я просто не хочу, чтобы нас видели... И слышали. Опять оглянувшись на улицу, он будто заставлял себя не смотреть, как собственные руки раздевают Сергея. Ему не нравилось, ему неинтересно? Вероятно, просто нервничал, но не торопиться же, как бы не горело желание посадить учёного на себя, сильнее, одним рывком за талию. Дмитрий Сергеевич отвлёкся и привстал, Сергей помог ему в ответ. Шорты полетели на подлокотник. Погода стояла такая, что вытирать пот со лба хотелось каждую вторую минуту. Дмитрий Сергеевич осторожно взял в ладонь оба их члена, сел ближе, наслаждаясь хваткой Сергея у себя на заднице. Руки его описывали осторожные круги, мяли и массировали, опасливо избегая слишком личных и интимных мест. Забавно, если задуматься. — У тебя тут не найдется? ... — ещё забавнее было то, что он, взрослый и уверенный в себе человек, — учёный, академик, директор, в конце концов, — не смог задать простой вопрос про смазку. Конечно, оба они были уже возбуждены — но этого казалось недостаточно, а пот на руках не шибко подходил для этого дела. — Смазка, товарищ Сеченов? — Сергей прокашлялся, нарочно растягивая имя, но не слишком громко, чтобы с улицы не было слышно, — есть... На втором этаже, в комоде справа. Придётся попотеть ещё и с этим. Перелезая через Сергея, Дмитрий Сергеевич проклинал чёртову жару и тот день, когда он слишком поздно сообразил сесть за баранку этого пылесоса. Комод наверху найти было несложно — он мельком оценил и широкую кровать, незаправленную, возле окна, и старый шкаф, из которого торчали несколько рубашек, и гобелен с оленями на всю стену... Почему-то здесь, хоть и воздуха на втором этаже под нагретой крышей было ещё меньше, его охватило чувство умиротворения. Может, потому что всё вокруг пахло, лежало и использовалось так, как хотел того его любимый мальчик? Может именно поэтому ему так сильно, до приятной боли в груди хотелось здесь остаться, вместе с Сергеем. В шуфлядке комода одежды было немного, и лежала она как попадётся. В нос снова ударил запах мыла и чистой одежды, как внизу, на веранде, и убедившись, что за ним никто не наблюдает, академик достал одну из тех нательных маек, которую Сергей стирал совсем недавно, и уволок с собой. То, что она пахла чистотой и Сергеем одновременно, хрустела в руках приятной к телу тканью, осчастливило его так, словно было подарком на день рождения. Когда он спустился вниз, Сергей уже лениво водил рукой по члену, распластавшись на диванчике и прикрыв глаза. — Нашёл? — Да. Взгляд майора нашёл сначала смазку, затем зажатую в руке, словно трофей белую ткань и брови удивленно поползли вверх. Руки все равно раскинулись, приглашая обратно в объятья. — Зачем тебе это? — тихо усмехнулся Сергей. Не став медлить, Дмитрий Сергеевич отложил майку на подлокотник, и снова сел сверху, переплетая их пальцы вместе. — Я могу после переодеться в неё? — спросил он, любуясь блестящими кольцами. Свободная рука его, щедро набрав Хорьки, уже растирала горячую смазку по их членам, что выбило из Сергея сдавленный звук. — Если она тебе так нравится... Да, Дима... Смазка однозначно делала всё лучше. Дмитрий Сергеевич плавно наращивал темп прикосновений, то сжимая у основания, то трогая Сергея больше, чем себя, забываясь в сладости момента... Пока не остановился, тяжело дыша и смотря на Сергея сверху вниз. Сергей от этой паузы приоткрыл глаза и посмотрел в ответ. Этот взгляд он мог узнать из тысяч, сотен, даже миллионов... Как менялся излом век, как сдвигались вместе брови, и немного поднимался уголок губ... Это могло значить только то, что сейчас в голову его шефа пришла идея. Такой требовательный, решительный, упертый и властный — Сергей узнавал в нём и своего Диму, и своего начальника, гадал, как же так вышло, что зрелище совсем его не пугает. Только возбуждает сильнее. По шее пробежала большая, с горошину, капля пота. Дмитрий Сергеевич склонился и слизал её, за что хватку на бёдрах усилилась, и он сел выше, всё время смотря в глаза... Сергей боялся и предположить, потому что знал — если шеф задумал то, что ему показалось, долго он не протянет. — Может быть, ты хочешь?... — он спросил медленно, нежно так взял запястье, лежавшее у себя на бедре, и подвинул чуть дальше, там, где Сергей опасался трогать без разрешения... Признаться, что он очень долго фантазировал именно о пальцах Нечаева, когда речь шла о подготовке. Сергей вылил больше смазки себе на пальцы, привстал с подушек так, чтобы голова шефа лежала у него на плече, а грудь была плотно прижата к его собственной... и осторожно дотронулся подушечкой пальца. Они были больше и толще, чем пальцы Дмитрия Сергеевича, и даже если допустить, что академик уже делал такое сам с собой... Сергей всё равно начал медленно и с замиранием дыхания, чтобы вдруг не навредить. — Если я сделаю тебе больно, ты скажешь? — Ты не сделаешь мне больно... — Скажешь, хорошо?... — повторил Сергей, после чего уткнулся носом в мягкие волосы, целуя седину на висках и шепча на ухо, — и если будет неприятно, тоже скажешь... — Не будет... Дмитрий Сергеевич только прохрипел, держась за горячую шею. Глупости какие... Его мальчик просто не способен сделать ему больно. Бедра приподнялись достаточно, чтобы им обоим было удобно. Пока Сергей проталкивал палец глубже, медленно, сам учёный принял это за лучший момент, чтобы расцеловать своему мальчику шею... С тем удовольствием, которое он всегда представлял себе, смотря на воротник Сережиного свитера. Теперь Дмитрий Сергеевич делал это наяву, пробегал по раскаленной коже языком и прикусывал... Пока Сергей не ввёл ещё один палец, и не изогнул их так, чтобы попасть по его простате. Потом снова, ещё, и ещё... Целовать его за хриплыми, молебными стонами стало проблематично. Оставалось только крепко схватиться и насаживаться на пальцы, которые так прекрасно ласкали его изнутри... — Хватит... — еле слышно прохрипел академик, стараясь не слишком активно поддаваться ласкам. Кончить сейчас, только от прикосновений Сережиных восхитительных пальцев было бы неуважительно по отношению к его восхитительному члену, — Возьми меня, любимый. — А? — Я говорю, возьми меня, Сергей, — если поцелуй в ободок кольца был недостаточно убедительной мерой воздействия, то Дмитрий Сергеевич не знал, что тогда было достаточно. Он привстал, оседлав Сергея, и смахнув назад влажные, взъерошенные от жары волосы. Дрожащими руками потянулся к нательной маечке, силясь стянуть её с загорелого, подтянутого тела его мальчика. — Ты... прекрасен, Сергей.. Просто слов нет... Он говорил с такой искренностью и любовью, водя по тёмным линиям загара на руках и шее... Разгоряченный и податливый, Сергей снова смотрел на него с любовью и надеждой. И за это Дмитрий Сергеевич был готов отдать всё, что когда либо имел. Одной рукой он оперся на красный ковёр на стене, а второй крепко сжал Сережину. С кольцом. Блеск маленького золотого обруча завораживал его столь же сильно, насколько успокаивал, усиливая чувство того, что всё так и должно быть, всё на своих местах. Всё это так правильно, всё наконец-то так, как всегда и должно было быть — его мальчик снова его, всецело и полностью. Эти кольца должны были носить они вдвоём, и больше никто кроме них. Это знак принадлежности друг другу выше, чем брак, чем свадьба, которой у них никогда не будет, чем любое общественное одобрение, которое им никогда не было нужно. Знак любви, которой нет конца и края, которую понять, заметить, распознать, способны только они вдвоём. Медленно, с Сережиной помощью, Дмитрий Сергеевич оседлал его полностью. Всего лишь несколько минут перевести дух, свыкнуться, сильно не ёрзать... Сергей был достаточно большим, чтобы делать ему очень хорошо даже когда не двигался, и от этой мысли Дмитрий Сергеевич, кажется, возбуждался ещё сильнее. Сидеть верхом на человеке, который способен сломать тебя напополам голыми руками, но не станет ведь, никогда в жизни, потому что Сергей — его. Чудесное чувство... — Ты как? — Это лучшее, что со мной случалось за последние два месяца, Сергей. Не медля, и не дав даже улыбнуться в ответ, Дмитрий Сергеевич прижал его к себе для поцелуя, и начал двигаться. И судя по хватке майора, хватке, которой он наверняка мог спокойно переломать кому-то хребет, это было умопомрачительно для них обоих. Поцелуи Сергея легли на шею, зубы прикоснулись на кожу и академик, практически на грани, почувствовал себя вознесённым. Для Нечаева, шеф, который скакал на нем теперь с едва уловимым, неразборчивым ритмом и кажется, старался больше, чем на сто процентов, стал живой картиной. Без поддержи рук на бёдрах ему было тяжело, но вопреки всем нежным попыткам замедлить его, академик только набирал чёртов темп. Сергей задыхался в любовании, словно завороженный, как собственный член входил и выходил из тела Дмитрия Сергеевича, как между телами их в определённые моменты не оставалось почти никакого расстояния. Он так усердно старался сделать приятно, что даже немного забавлял. И этот человек недавно говорил ему, что не смеет отрываться от дел... Так мог, конечно, только его Дима. Одним сильным, уверенным движением, когда он почувствовал, что шеф уже на исходе сил, Сергей ухватил его за талию, и резко, удерживая на месте, посадил на себя полностью. Дмитрий Сергеевич, который, кажется, пережил в этот момент короткое подобие клинической смерти, вцепился в его плечи так, что оставил царапины. Спина его хрустнула как-то отнюдь не обнадеживающе, что сразу заставило Нечаева пересмотреть все собственные жизненные решения, перед тем как шеф опомнился. Руки отпустили и, с протяжным, хриплым стоном себе в ладонь, академик привстал, стараясь унять дрожь в бёдрах и вернуть на место сбивчивый сердечный ритм... После чего снова опустился вниз, до упора, ложась на Сергея сверху и мыча нечто совершенно неразборчивое. Наблюдать за этим спектаклем было чистейшим удовольствием. Теперь Дмитрий Сергеевич взял его руки в свои, и сцепив пальцы, придавил к дивану. Сергей хмыкнул, поддался бедрами вверх, отчего академик над ним едва не рассыпался в прах. С каждой минутой было всё лучше видно, как онемели у него бедра и болели колени, как дыхание, тяжелое и быстрое, уходит на грань предобморочного состояния, отчего казалось — Дима свалится прямо на месте. И при этом всем он ведь продолжал, не останавливался ни на секунду, старался резче, сильнее, быстрее, будто не мог поймать это удовольствие в полной мере... Поэтому когда момент настал, Сергей потянул его на себя, вцепился в академика так, чтобы Дмитрий Сергеевич не смог отодвинуться, и поддался внутрь весь, без остатка — удар по простате свалил его, обессиленного, майору на грудь, и, словно в беспамятстве, Дмитрий судорожно терся бёдрами о его живот, пачкая его спермой. Сам Сергей, ожидаемо мокрый и обеспокоенный состоянием здоровья начальника, осторожно уложил его поверх себя, машинально проверяя пульс на шее и лоб на предмет температуры, — так, на всякий пожарный случай. Сеченов трясся, как осиновый лист, свернувшись калачиком на Сергее, он был больше похож на обычного человека, чем на свой непоколебимый образ гениального учёного и мецената. Проследив пальцами на влажной шее подобие работы сердца, Сергей бережно принялся гладить по спине и волосам, словно хотел успокоить от плохого сна. Если это и было сном, то лучшим в его жизни, надо сказать. Дима, отрывисто дыша и все пытаясь выжать из себя слова, медленно расслаблялся на нем, перегруженный их активностями... — Это... У меня такого давно не было. — отдышался он наконец, обмякая в руках Сергея и позволяя ему вытереть себя маечкой. Может, он совсем немного врал, когда говорил, что не было "давно" — больше походило на "никогда", но признаться в этом он так и не решился. — Ничего не болит?... — Сергей обеспокоенно засуетился, оглядывая комнату в поисках невесть чего, что, в его понимании, должно было облегчить Диме жизнь, но остановил свой взгляд на медленно стекающем по бедру шефа семени. Сергей не удержался от того, чтобы осторожно провести рукой, погладить его мягко, чутко... Хоть и все внутренние звоночки били тревогу насчёт внезапно осознанной им в моменте сексуальной фантазии... Но о ней он подумает после. — Серёж... — вяло обратился к нему Дмитрий Сергеевич, — если в мои годы у тебя ничего не болит, значит, ты уже умер. Ладонь легла на щеку академика и Сергей, сонно проведя большим пальцем по темному нижнему веку, только улыбнулся, сильнее прижимая его к себе. Хотелось только верить, что по логике академика завтра он не будет чувствовать себя "живее всех живых". — Кажется, вам, Дмитрий Сергеевич, пора немного отдохнуть... Сам он на эти слова только тихо усмехнулся, удобнее устроив голову на горячей, загорелой груди. Ладонь с кольцом мягко поймала Сережину, переплела пальцы вместе и погладила по золотому ободку в очередной раз. Кажется, Дима просто не мог этим налюбоваться — обрученные, только вдвоём, и больше никого не нужно было... Заглянув в глаза Сергея своими сонными, и оставив мимолетный поцелуй на металл кольца, он вдруг снова расплылся в той улыбке, которая значила одно — идею. — А давай вечером сходим на речку? И он был готов поклясться — Сергей заулыбался тоже. — Сходим, и на речку, и ещё много куда… Ты только останься, Дима.