Мой Шепот в твоих Трещинах

      Хенджин ненавидит его.              Ненавидит за всезнающую улыбку, наполненную тем, о чем сам он не ведает. Ненавидит за изящные пальцы, прокручивающие неторопливо перо, с которого монотонно капает тушь на безликие немые наброски. Будто сам хаос выписывает нерадиво узоры. Но больше всего Хенджин ненавидит его за то, что не может без него выжить. Они – изначальный баланс, искалеченный жестоко настолько, что вынуждены делить теперь одну клетку.       Их дом – старая винодельня на горном отшибе, где каждый сгнивший сожженый куст пахнет грехом и смердит бесконечным забвением. Где над крышей зияют непроглядные тучи, вот-вот разразившиеся яркой грозой. И ворон – черная птица, что кружит над головами ежесекундно, стоит только покинуть поместье. Старый, общипанный, смотрящий в самую душу своим единственным целым глазом. Мутным, как гнилые ягоды за окном.       Каждый день начинается с ритуала: Чан идёт в погреб, где в дубовых лакированных бочках спеет их общее родовое проклятие – густое, чернильного цвета вино, дурманящее рассудок. Вино, бывшее элексиром вселенной, однако ставшее пленяющим ядом. Виноградные лозы натягиваются, подобно толстой удавке, которой Хенджин бы сейчас без промедлений восползовался. Петля на шее сильнее сжимается, лишая последнего проблеска света.       – Пей, Хенджин.       На столе два бокала. Голос Чана режет по слизистой, обжигая острием удушенное почти до смерти горло.       Хенджин пьет. С ненавистью. Глоток за глотком вкушает то старое, тёмное, и до боли за сердцем знакомое. Границы восприятия расплываются – размытые линии в периферии сознания они рисуют образы Кристофера: стоящего у окна и сжимающего в зубах сигарету, смотрящего в потолок с задумчивым видом и ненаписанными еще на пермагенте своими стихами. Иногда спящего, мелодично перебирающего пальцами воображаемые лозы.       Ненависть к нему – якорь, который удерживает Хенджина от себя самого. Хенджин есть Порядок, закон, фундамент и цикл. Чан же – безграничных размеров Хаос, нарушающий любой ритм. Быть прикованным к Хаосу – испытывать вечную пытку.       «Я – это он» шепчет Хван, глядя на слепое отродье на подоконнике. Ворон смеётся, разражаясь противным карканьем:       «ЛОЖЬ»       Однажды Хенджин не выдерживает. В потемках бредет в кабинет, хватаясь без раздумья за филигранное острие, и прижимает Чана к стене.       – Я убью тебя, – хрипит он словно молитву.       На губах Криса застывает ухмылка:       «Попробуй»       Пальцы сжимают чужое горло больнее. Но чем сильнее он давит, тем отчетливее становится удушье в своей груди. Хенджина ведет, перед глазами растекаются чёрными пятнами звезды, похожие на проклятые виноградные гроздьи. Он отшатывается, едва способный дышать. Пытаясь задушить пульсацию жизни, он чуть не убил себя сам.       – Мы из одно лозы, Хенджин, – шепчет Кристофер горячим дыханием, будто вкусивший перебродившего сока. – Мы есть баланс. Убьёшь меня, и мир рассыпется в пыль.       Его пальцы потирают покрасневшую шею, и каждое движение отдаётся в собственной обжигающей болью. Это невыносимо.       — Ты не можешь убить меня. Ведь тогда умрёшь сам.       С остервенелым отчаянием Хенджин выбегает на улицу. В ночь, в виноградники. Цепкие лозы насмешливо шелестят, хватаясь шипами за потрепанную одежду, словно в попытках его обязательно удержать. Он давит их, рвет окровавленными руками, сжимая тёмные ягоды меж искалеченных пальцев, сцеживая по коже ароматно пахнущий сок. Ворон на крыше лишь наблюдает.       Ненависть душит, бросает его на колени в сырую землю, заставляя рыдать и захлебываться в своем отчаянии так сильно, что он снова перестаёт вдруг дышать. Горечь смешивается с солёными струями, превращая чувства Хенджина в самый мерзкий коктейль – в смесь безысходности, горшей вина.       Он ощущает прикосновение — тяжелое, цепкое, вколачивающее с силой в непроглядную грязь. Чан опускается рядом с ним на колени, срывая с ветки плоды винограда. Мнет ягоды пальцами и касается липким движением щеки, стирая бесконечно текущие слезы. Прикосновение кажется отвратительным. И бесконечно желанным.       Хенджин поднимает глаза. В темноте взгляд снится бездонным, чернеющим, как назревшие ягоды, окружающие со всех сторон. В зрачках Чана он не видит насмешки – лишь древнюю, как все эти лозы вокруг, боль.       Мысль больно царапает подсознание: Они – баланс, удерживающий шатко стоящую на свете вселенную. Существование Порядка без Хаоса невозможно, даже если этот заточенный на отшибе союз приносит обоим только лишь боль.       Они сидят так, молча, плечом к плечу, сросшись в единое целое. В то, что оба так ненавидят. Ворон спускается с постамента, расправляя лысые крылья, и опускается им на плечи. Словно мост, соединяющий их тела в одно ужасное чудище, склеенное из ненависти и отчуждения – единственной доступной им формой любви.       Кристофер протягивает ему еще одну ягоду:       – Пей, Хенджин, – говорит он беззвучно.       И Хенджин пьет. Снова. Так, как делал это всегда. Потому что только в этом отравленном соке он чувствовает память о том, какой должна быть на вкус вселенная.