Мой Шепот в твоих Трещинах

      За окном студии барабанит ритмично дождь. Капли размывают дорожную пыль на стёклах кривыми узорами, напоминающими серые нити. Сынмин видит их повсеместно, повсюду.       Только что из здания вышел мужчина – клиент с темным, тугим узлом вдоль груди. Колючая нить, что связывала его с бывшей покойной женой, больше не доставит проблем. Сынмин смотрит на свои тонкие, исписанные татуировками-оберегами, пальцы и разрывает чужую связь окончательно. На губах оседает вкус пепла – терпкий, с надсадной горечью, которую хочется поскорей выплюнуть.       Колокольчик на двери угрюмо скрипит. Хозяин поднимает глаза, рассматривая в проёме мужчину: короткое кожаное пальто, массивные сапоги в комках грязи, и доберман, будто вырезанный с яркой картинки на фоне угрюмого городского пейзажа. Собака оглядывает Сынмина пристально, смотрит широко распахнутыми глазами за спину – туда, где рояться миллионы невидимых судеб, от которых он вынужден избавляться по долгу своей работы.       – Арес, место, – голос владельца сухой и громкий, как треск дорожного щебня. Собака послушно остаётся у входа. – Сынмин, полагаю?       Он едва заметно кивает, впиваясь в фигуру глазами. Незнакомец все продолжает:       – Чанбин, следователь. Северный округ.       Ким Сынмин уже видит: десятки вязаных нитей тянутся от мужчины в разные стороны. Серые, едва ли прозрачные, тонкие – к долгу, к делам, к следствиям, но лишь одна не даёт хозяину покоя... Переплетенная в едкий, обугленный узел, чернильного цвета, она ведет в прошлое. Шрам от потери, на который физически ощутимо больно смотреть. Сынмин щурится, поправляя белесый воротник вдоль татуированной шеи – прячет огромного паука, что поселился несколько лет назад на спине. В тот день, когда он начал вдруг видеть.       – Ты консультировал гражданина Ли? – вопрос с очевидным акцентом сарказма. Сынмин почти что привык, когда в его работу не верят. – Он был свидетелем по моему делу. Он мертв.       Воздух наполняется копотью. Тяжёлый свинцовый привкус охватывает все легкие, заставляя сильно зажмуриться чтобы успокоить заведенные нервы. Та самая крапивная нить у груди полицейского в мгновение рвется, лопается невидимой желчью по всему помещению, оседая убогой тенью в углу. Она клубится едкими запахами, разрастается и тянется тончайшими паутинками ровно к нему – холодная и липкая, словно проклятие. Для Сынмина это исключительно неприятно.       – Он не просто мой свидетель...       Чанбин обретает стальную твердость, извлекая из пакета свежую фотографию. На ней – стена написанным углем символом: паук, разрывающий свою паутину.       Чёрная краска под кожей на шее начинает свербить, неприятно жжется и колет где-то за сердцем. Собственная аура надрывно кричит, предупреждая о начавшейся панике. Тонкая прозрачная нить из угла лишь сильнее натягивается, обвиваясь вокруг собственной талии, прилипает к телу пахуче и мерзко.       – Он пришёл за ним, – шепчет Сынмин почти что неслышно, – теперь придет и за мной.       Взгляд его устремляется в «пустоту», где обычному человеку не разглядеть тяжелой, убивающей ауры. Смертельной ауры. Однако Арес и Сынмин ее видят. Доберман встает, ощетинившись, и подходит к хозяину – встает зримой преградой между опасностью, защищая не только своего полицейского. Защищая Сынмина.       Чанбин косится в тени, успокаивающе поглаживая гладкую, вылизанную до идеала мягкую шерсть, и обращается взглядом с вопросом:       – И что мы теперь будем делать?...       Поверить в мистику сложно. Поверить в существовании ауры от каждого человека еще сложнее. Но Ким Сынмин видит и чувствует, как из глубины собственности, сквозь все защитные тату и барьеры, зреет что-то исключительно новое. Тонкое, как шелковая леска в искусной вуальной ткани, и тёплое, как открывшееся из ниоткуда дыхание. Еще не нить, только намек на нее.       Чанбин чувствует то же.