Мой Шепот в твоих Трещинах

      Воздух сгущается быстро, наполняясь свинцовой тяжестью, сравнимой с грозой. Высокие потолки прячут под сводами две фигуры, укрывающиеся от бури в своем тесном и тёмном поместье.       Над кафедрой алтаря, склонившись к мужчине, Джисон омывает его худощавую спину мерзко пахнущим маслом – ароматы полыни с крапивой, оставляющие на кожи алые покраснения.       – Не устал быть моим тюремщиком? – голос Феликса глухо разбивается об толстые стены.       Пальцы на мгновение останавливаются, проминая костлявые позвоночники. Джисон сглатывает вязко липнущую к горлу слюну так громко, чтобы эхо уродливо повторяет сей звук, теряясь в пространстве. Он продолжает:       – Я не твой тюремщик. Я страж твоей тюрьмы, – тёмное масло завершает узоры на теле, оставливаясь на шее. Там, где зреет расплывчатая в своих формах татуировка. – Разница есть.       – Для меня ее нет, – бросает Ли в пустоту, но звучит как-то глупо. По‐детски.       Джисон усмехается плоско, стряхивая руки куда-то на скатерть. Они заканчивают обязательный ритуал, проводимый изо дня в день, из года в год. Всю свою жизнь.       Феликс тянется ладонью к загривку, потирая надоедливое клеймо, и вновь ловит на себе колкий, холодный взгляд.       – Ты опять это делаешь, – для надризателя этот жест стал вполне уж привычным.       Ли одергивает свою руку так быстро, как на рефлексе. Раздражается:       – А ты опять смотришь, – Феликса это бесит.       Усталость. Приевшаяся для обоих усталость, обыденность, которая сводит с ума. Он, запертый в отчужденном поместье, и запирающий в себе Нечто. И Хан Джисон, вынужденный это нечто стеречь.       Змеи, ползающие вокруг – скользкие, черные, мерзкие. Они повсюду. Они окружают своего Хранителя повсеместно, преследуют в ванной, на трапезе, в спальне, обвивают ноги Джисона так ласково, словно верные гончие. Они тоже Феликса бесят.       Он вынужден быть запертым в своей клетке без единого шанса стать когда-то свободным. Это его проклятье.       Свет тусклых лампочек гаснет. Свечи, раставленные по постаментам, резким дуновением тухнут и замирают в неистовом страхе. Хан рефлекторно расправляет массивные плечи, хватаясь за рукоять поясного кинжала.       Расписанная побелка слева нещадно темнеет, покрываясь по периметру трещинами. Не хаотичный узор, который бывает в землетрясения, а четкие контуры – Ворон, рвущий себя на две цельные части.       – Что это? – Феликс вскакивает, натягивая на липкую кожу шелковую рубашку. Его глаза отливают в чернеющей тишине пурпурными бликами. – Что-то идёт ко мне? Я чувствую.       Из самой огромной, сравнимой с тектоническими размерами, трещины вдруг слышится голос. Тяжёлый, хрипящий, наполненный жаждой и разрушением. Шепот из пустоты, обретший наконец речь.       «ОТДАЙ МНЕ... ОТДАЙ МНЕ МОЕ»       Джисон дергается, вставая осязамаемой преградой в защиту, закрывает собою Феликса, словно пытаясь сохранить драгоценность. Сжимает рукоятку оружия так сильно, что хрустом суставов ломает уши:       – Уходи. Ты его не получишь.       «Знакомый запах.... Запах крови палачей...»       Звук резонирует о пространство, противные змеи рассыпаются по углам в страхе, теряясь в бесконечных лепестках белых лилий. На задворках сознания просыпается паника, бьётся в конвульсиях о своды разрываемого черепа. Феликсу больно.       «Твой род отнял у меня все! ТЕПЕРЬ Я ПРИШЕЛ ВЗЯТЬ СВОЕ»       Чернильное клеймо на шее начинает гореть. Его искрящееся фиолетовым плямя жжет кожу, заставляя остервенело кричать. Агония вспышек прибивает Ли к холодному кафелю, скручивает, удерживая терзаемое тело на месте. Среди какафоний вибраций, сквозь шелест каждого белесого лепестка, в голову вдруг пробирается еще один Голос. Тот, которого Феликс никогда раньше не слышал:       «Вторая моя половина... Моя жестокая часть»       В этот миг Джисон вспоминает. Слова из украденного древнего фоллианта. Слова-кощунства о разрушимом когда-то балансе. О Порядке. Об уничтоженном Хаосе. Он вспоминает о Шепоте.       – Ян Чонин......       «Ты знаешь мое имя, палач»       Каждое слово впивается в естество раскленными иглами. Воздух сгущается, леденеет, вбирая в себя тени из комнаты, будто пытается образовать вакуум – пространство, в котором нет ничего, но оно и создает целостность. Шепот чувствует силу, исходящую от лежащего Феликса. Чувствует запертую в нем недостающую часть, которая есть и была сущим Хаосом.       Рукоять оружия тяжелеет, вес кинжала давить Джисону на пальцы, неприятно и мерзко впиваясь под код кожу. Символ его наследния – грех прородителей, он несёт в себе силу крови. Силу предательства.       – Знаю. И знаю, что они с тобой сделали, – его голос теряет прежнюю стальную решимость. В нем слышится оправдание – попытка защититься от грязи, сотворенной Хранителями. – Но я не виновен.       Феликс, застыв в ужасе на полу, замирает. Каждая новая фраза кольями протыкает сознание, складывает недостающие кусочки в картину. Он сам – сосуд, в котором заперли вторую часть Хаоса. Ту, что держала мир в Балансе с Порядком. Ту, которою не смогли так просто убить.       «Шепот не враг. Он боль... Наша общая боль. Боль, которая пришла меня поглотить» — Феликс слышит, как хаос внутри него разговаривает. Все эмоции, всю потерю, которую Он испытывал долгие годы, раскрошенный на части. Шепот требует снова объединиться.       Ян смотрит на безвольный сосуд, мучимый в адских терзаниях, и переводит глаза на Джисона. Чонин открывает все карты:       «Твой клан разрушил нас. Твои предки разделили нас на две части. ТВОЙ КЛАН, ТВОЯ КРОВЬ!»       Хранитель отступает назад, не в силах теперь защищаться. Взгляд приковывается к Феликсу, ожидая увидеть в нем ненависть, ярость от осознания, но в его лиловых зрачках зреет только одно — понимание. И ужас от этого понимания, который накрывает его безвольное бренное тело едва ли не с головой. Ли колотит.       – Я – не они. Не я держал нож. – обращается Хан уже не к тени. Не к Шепоту, – И не я поделил вас на части.       – Ты всего лишь тот, кто смотрит за клеткой...       Слова звучат очень хрипло. Так, словно Феликс проговорил сейчас боль за двоих – собственный голос с запертым внутри хаосом стирает границы. Он поднимается на локтях, крутимый новыми спазмами, выгибается неестественно пояснице, ломая кости:       – Ты страж... А они... Я... Мы...       Он не может договорить. Яркая волна света поднимается от татуировки, расходится в помещении, но на этот раз вовсе не обжигая. Искры пестрят вокруг ореолом, обвалакивают пространство свечением, выстраивая аметистового цвета защиту. Феликс кричит. Надрывно. И в этом крике слышен не только страх – чистая ярость и сила, которую он больше не может удерживать.       «ХВАТИТ!»       Этот голос льётся из самой глубины его естества, разрубая комнату на яркие вспышки. Ли поднимается с пола, его фигура кажется выше, осанка – прямой, словно не ему Хаос только что сломал кости. Он больше не жертва. Он – мост между двумя мирами вселенной. Недостающая часть, проводник между болью и ее исцелением.       – Шепот пришёл не за мной, – обращенный к Джисону, Феликс наполнен отчаянием, – Он пришёл за нами. За тем, что Хранители у него отняли. За целостностью.       Хан замирает. Вся его жизнь, годы холодного, нерушимого долга, все его существование как стража, как Хранителя – все рушится перед лицом простой, но ужасающей истины. Он не защищал мир. Он охранял величайшую ошибку.       – Что... Что нам делать?       Вон он – момент выбора. Страж и его пленник. Палач и его жестокая, ищущая справедливости, жертва. Они стоят перед Трещинами, порожденными первородным грехом.       И от следующего их шага зависит все.