Мой Шепот в твоих Трещинах

      Трещины – не просто порталы.       Это живые голодные раны на теле реальности, что сочатся зловонно пороками и фиолетовым цветом. Незатявшиеся шрамы от бездарного греха Врачевателей, пытавшихся спасти всю вселенную.       Трещины реагируют на эмоции, открывая лишь избранным эфемерные планы, где правит в своем хаосе Шепот – тень Того, Кто когда-то был одним целым.       Минхо не хотел быть избранным. Он в целом ничего хотел в своей жизни, решаясь на столь жестокий поступок. Убийство себя не входило в список нужных ему достижений, однако оказалось единственным выходом – вполне реальным и ощутимым на фоне всех мерцающих в собственной жизни проблем.       Он решился. И тысячу раз пожалел.       Открыв глаза ранним утром в наполненной до краёв ванной он обречённо вздохнул. Не вышло.       Свежие порезы не затянулись, садня нестерпимой болью запястья и скручивая в рвотных позывах желудок.       «Тебе стоило давить сильнее»       Шепот управлял им теперь самовольно, как вздумается – твердил безустанно гнусные мысли, мотивировал к самым ужасным поступкам, заставлял убивать. Каждая смерть ослабляла старые бренные нити, расчищая путь новому, уродливому Порядку. Теперь, ценой свой неотнятой жизни, он стал обязан отбирать ее у других.       А потом он встретил Хенджина. Такого же шаткого, как фундамент в убогой лачуге, где он ютился всю жизнь, и наполненного отчаянием до предела. На Хвана Шепот действовал хуже...       Его беспорядочная пустота впитывала Хаос как губка. Он не сопротивлялся безликому Шепоту. Он жаждал снова наполнить себя, пусть даже такой убогой ценой.

***

      – Шепот сказал, что он был опасен, – улыбка искажала его лицо в нелепой гримасе, подвечивая лиловые скулы. – Ты слышишь как... стало тише?       Еще одна нить оказалась порвана.       Они стояли над трупом невинного человека, погрясшего в собственной крови. Трещины в потолке и вдоль замшелого мрамора сочились свечением, взращивая из холодного камня белые лилии – символы властного Шепота.       Минхо схватил его за ворот рубашки, всматриваясь в бездонно зияющие фиолетовым светом зрачки. В них он видел желание – неконтролируемое, толкающее бесчеловечно на низовьи поступки. Он вскрикнул:       – Это уже третий, Хенджин! Ты начинаешь получать от этого удовольствие?       – А ты разве нет? – дистанция между ними сократилась настолько стремительно, что губы почти сплелись воедино, – Твои глаза горят ярче моих...       Минхо двигало возбуждение. То самое, которое не заткнуть блядскими фильмами и похабными стонами. То, от которого из нутра поднимается кипящая пена от одного только вида, где Хван крошит череп невинного человека.       Голос в его голове был шелковистым и острым, как лезвие. Он лился из трещин, становясь только громче с каждым их совместным убийством. Шепот сводил с ума. Он был подобен злой опухоли, желающей, чтобы весь мир превратился в кошмар.       «Он боится. Возьми его, прямо сейчас. Отбери»       – Заткнись.       – Я ничего не сказал, – глаза Хвана полыхнули как спичка, выжимая остатки кислорода из лёгких.       – Я не тебе.

***

      Их делимым убежищем стала видавшая виды отельная комната, пропахшая плесенью с разводами по стенам. По обоям ползли тонкие, светящиеся трещины, с каждым днем разрастаясь все шире и покрывая пространство узримой только им двоим паутиной. Реальность медленно, но уверенно пыталась выдавить их из себя, будто ненужную, пагубную болячку.       Минхо листал украденный фолиант, тленные страницы которого пахли безумием. Аромат закручивался в мерзкий коктейль вместе с запахом дешевого виски, с бутылкой которого Хенджин то и дело бродил по углам и смеялся.       – Исток, – прочёл он начало вслух, пощипывая край пожелтешей бумаги, – Первая трещина, что породила нас. Та, что открылась, когда был нарушен Баланс. Чтобы разорвать связь, нужно...       – .... нужно принести в жертву часть себя, связанную с проклятием. – закончил Хван, остановившись у него за спиной. – Или того, кто разделил его вместе с тобой. Удобно, не правда ли? Он хочет, чтобы мы повторили...       «Он знает, что нужно делать. Будь первым. Убей его»       Ли спрятал за рукавом лиловую нить, ползущую вверх по запястью. Вздернул носом воздух так громко, чтобы заглушить голос хоть на секунду, однако не получилось и вовсе.       – Он пытается стравить нас. Так же, как стравил когда-то и тех двоих.       – У него неплохо выходит, – Хенджин дышал ему уже в шею, жгучим клеймом пухлых губ выжигая отметины, – я почти поверил, что ты хочешь меня зарезать, пока мы трахались.       Минхо обернулся. Их аметистовое свечение слилось воедино, пульсируя яркими вспышками, разлитыми по самым темным углам. Голос стал тише:       – А ты? Ты смотришь на меня с таким голодом...– кадык нервно качнулся в адовом предвкушении, – Не могу решить, чего в нем больше – желания убить или просто желания.       Штукатурка посыпалась с потолка, обнажив живую, пылающую огнём трещину. Хенджин прижал его за горло к стене, поджав коленом так сильно, что Ли почти заскулил. Свечение стало болезненным.       – Шепот говорит, что ты хочешь меня убить, – голос Хвана стал густым и низким. – Это правда?       Минхо не сопротивлялся. Его собственные пальцы впились в массивные плечи, надавливая с недюжиной силой. Они знали, на что оба способны. – А Шепот говорит, что тебе страшно. Вдруг я всего лишь равнодушен к тебе, – протянул он невнятно, касаясь губами чужих. – Это правда?       Их поцелуй не был нежным. Скорее сражение, борьба из животных укусов, попытка заглушить голоса в головах, с которыми уже не справляется алкоголь. Их нужно срочно вытравить пламенем, выжигающим все к округе ядовитым огнём.       Все трещины по стенам разошлись лиловым сиянием, а Шепот перешёл в оглушительный, нестерпимый для сознания визг. Он торжествовал. Их связь, порожденная ненавистью и болью, стала гораздо прочнее чем та, которую когда-то называли Балансом.       Они оба застряли в проклятии. Им никогда уже отсюда не выбраться. Они стали Его самым совершенным творением.