Мой Шепот в твоих Трещинах

      Ночь разорвана в клочья. Дождь не течёт равномерно, а бьёт хлесткими ударами по земле, безжалостно вырывая из пространства последние капли света. Мир замирает в ожидании неизбежного.              Ржавые ворота поместья с облупившимся кирпичом и уродливым гербом – все равно что гнилой зуб, который нужно без раздумия вырвать. Полицейская машина со всей бронировонной мощью врезается в них, тараня хлипкие петли с глухим, костным хрустом.              Чанбин выходит первым. На распахнутое пальто мгновенно липнет влажная, мрачная тьма, смешиваясь с холодными струями. Сынмин, бледный, как призрак на фоне угольно-черного горизонта, из салона буквально вываливается, без сил хватаясь за дверцы. Он не бежит, мешая грязь под ногами в болото. Он смотрит. На поместье. Туда, где над крышей клубятся пожаром миллионы изорванных, ноющих нитей. Туда, откуда сочится агонией дыма фиолетовое свечение, словно гной из нарывающей раны. Он смотрит на Трещины. На расходящуюся по швам реальность.              Арес рычит низко, из самой глотки. Его вылизанная ливнями шерсть стоит дыбом, будто собирая грозовые раскаты. Вспышки искр из окон разрывают пространство – акт эпилепсии умирающего мира, не оставляющего на спасение даже и шанса.              Из полеска на горизонте выходят двое. Без машины, без спешки, будто порожденные самой бурей, они идут в эпицентр стихии. Пустота Хенджина ощутима физически – воронка, поглощающая в себя отблески света и звука как черная, космическая дыра. За ним, на едва различимой дистанции, плетется Минхо, хрустом щебня под ногами отбивая свой ритм – в так зову хозяина. Зову Шепота.              Полицейский первый, кто реагирует: рука тянется к кобуре почти инстинктивно. Холод ствола – единственная доступная для него ясность в потоке происходящего хаоса, где ни один человек не найдёт себе объяснения.              – Это они? – обращается он к Сынмину, срываясь с тяжелого хрипа в противный лязг. Курок под одеждой трещит.              Чанбин непонимающе морщится, стоит только чужим пальцам коснуться запястья. Они больно впиваются в мышцу, отдаваясь копьями импульсов прямиком в мозг:              – Нет. – облако пара из приоткрытых в ожидании губ разносится ревом ветра. – Это всего лишь прислушники. Хозяин внутри.              Порывы воздуха стынут. Обрывки связей вихрем закручиваются над высоким флагштоком поместья. Герб его – перевернут.              Первый шаг внутрь как ад, замерший в последнем падении. Тени демонов по углам щемятся в страхе, сладкий пахучий запах цепляется в легкие, напоминая гниль ароматных цветов. Лилии повсюду: на каждой бреши вдоль кирпича, в домовых щелях, на сводах витражных стекол и по периметру потолка. Трещины словно вены. Пульсирующие лиловые вены – они не просто светятся, они дышат. Они живут.              Из главной залы доносится гул. Не звук, а давление, выбивающее кислород с легких. Тяжелые сворки петель с гнилым лязгом захлопываются, вдавливая их внутрь, где обои пузырятся огромными волдырями, а с потолка прорастают бледные, ядовитые корни.              Чанбин последний раз останавливается. Его ладонь осторожно, почти недвижимо, касается холодной руки. Обводит пальцами узоры татуировок, жаром обдающие безликую кожу. Он цепляется за глаза. В Сынмине нет больше решимости — в зрачках отражаются искры того хаоса, что простирается перед ними, а руки отчаянно повисли в пространстве, держась за последнюю надежду. За последние нити, которые он все еще думает, что способен удерживать.              Двери в зал не просто распахнуты.              Они вырваны.              Феликс прижат к камину, вдаливаясь позвоночником в резной мрамор. Его шея выгнута, клеймо пляшет вспышками молний, разрядов и боли, гром которой разбивается эхом о стены. Перед ним – Джисон. Страж, тюремщик. Хан сжимает рукой свой змеиный кинжал, наследное проклятье древнего рода, ключ к ритуалу, запечатавший тьму. Лезвие испускает яд и дымится в попытках сдержать то, что само когда-то разрушило силой.              И в центре залы, под мощным куполом, где трещины сходятся в паутину, –              – висит Он.              Не человек, не призрак. Не тело – сгусток животрепещущей ненависти, что вот-вот разорвёт мир на части. Ян Чонин. Не принимая истинную форму, проступая контурами, обличиями, расползаясь воронами и чёрными перьями, он меняется, сжимаясь импульсами в ослепительную, светящуюся точку. Словно сердце всего апокалипсиса. Из его кокона бьют лиловые молнии, каждая из них – крик, вырванная память, обрывок истребенного прошлого.              Шепот обрушивается оглушительной мощью:              «ОТДАЙ...МНЕ... МОЕ...»              Феликс дрожит, изгибается в неестественной, болезненной судороге. Голос, наконец, отвечает:              – Хватит... –выдаётся лишь хриплый выдох, наполненный яростью.              «Я предлагаю... ЦЕЛОСТНОСТЬ...              Мы были едиными... Это ОНИ! Они сделали нас уродцами»              В горле стрянет беззвучный стон. Фиолетовые глаза вспыхивают, Феликс выплевывает каждое слово, почти что захлебываясь:              – Чонин...– истинный голос, голос Чана внутри него немеет, сковывая лёгкие, – Это не исцеление...              Шепот смеётся. Надрывно и оглушительно, каждая Трещина под его натиском блещет вспышками, словно подначивает:              «Сначала ты хотел мира. Хаос, просящий Баланса...» –              – вороны разлетаются в стороны, бьясь клювами в стекла, оставляя после себя кровавое месиво, –              «Ты спутал нас с этим Порядком... А ТЕПЕРЬ ЧТО?!»              Ян взрывается последним, всесокрушающим визгом. Сводчатое окно над куполом не выдерживает – осколки выплескиваются внутрь дождем, ослепительно резко разлетаясь по стенам.              Чанбин делает выстрел. В пустоту. В холостую. Промахивается – треморная дрожь в его пальцах не от страха, а от бессилия. Он не видит ни Шепота, ни Джисона, а лишь огромную кучу воронов и вспышки яркого света, угрожающе повисшие над сводчатым потолком. Он поворачивается и застывает.              Сынмин не смотрит на Шепот. В его глазах – не знакомый металлический отблеск, а лиловое зарево, отражающее хаос в центре вселенной. Его руки вытянуты, пальцы искревлены в незримых усилиях, из замерших уст не слышно не звука. Сынмин не плачет.              Его разрывает изнутри.              Слезы смешиваются с липким ледяным потом, стекают по подбородку и теряются в узорах серого свитера:              – Держу..., – скорее на выдохе, выпуская сквозь зубы алую струю крови, – Нити... Он выжжет все... До тла.              Проводник Порядка, держащий последнюю нить. Последнюю связь в этом мире. Еще секунда – и мир разрушится окончательно.              Он бессильно оседает на холод мрамора, и только крепкая хватка Чанбина не даёт ему упасть на колени. Неразличимый звук последним вырывается из губ перед тем, как из развороченного дверного проёма, окутанные бурей и мраком, вступают они.              Хенджин и Минхо.              Они не входят, они являются. Как следы от проклятия, как проводники тьмы, как воплощение того самого спутанного Баланса, о котором кричали из Трещин.              Кажется, сама смерть следует с ними, клубясь в подолах. Хенджин бледен, в глазах отражаются лишь две дыры реальности – бездонные и бесконечно пустые. Минхо как зримая, четкая, черная тень, стоящая позади. Каждый мускул в его лице напряжен до предела, сжатая в желваках челюсть сдерживает безумие, что рвется наружу.              Шепот на мгновение утихает. На долю секунды воцарается тишина, ощутимей любого самого громкого гула. Джисон, склонившись над едва бездыханным Феликсом застывает, до боли в ладони сжимая ритуальное лезвие. Дуло полицейского пистолета смотрит Хенджину в голову. Фиолетовая молния, в разы толще всех предыдущих, появившись из аморфного сгустка под потолком, формируется в сокрушительную воронку, подобная ураганному вихрю. И бьет ему прямо в грудь.              Но Хенджин не отшатывается.              Он принимает удар. Он впитывает его в свою пустоту, согнувшись напополам в судороге, и неистово выгибается. Лиловое пламя жжет его внутренности, проступая под тонкой кожей, вены на висках и шее наливаются фиолетовым светом, словно растекаясь в крови самой тьмой. Силуэт его пустого тела становится четче, становится реальнее.              Это агония.              Но на лице отражается вовсе не боль, а вопреки всему – озарение. Определённое, ясное, целостное.              «ТЫ ПУСТОЙ...ИДЕАЛЬНЫЙ!»              Мир содрогается. Минхо впервые слышит Шепот настолько отчётливо, что кажется сходит с ума. Он инстинктивно делает шаг навстречу, протягивая к Хенджину руку, но останавливается всего в сантиметре. Он видит его лицо – маска чистого, незамутненного понимания. Без ненависти, без отчаяния, без страха:              – Он не хочет разрушать, – голос притих, становясь едва различимым, – Он хочет зашить.... Шрам от потери. Вернуть себя в одно целое.              Минхо впивается в него взглядом, сканируя каждую микроскопическую черту – ищет истерику, привычное доселе безумие, желание смерти.              И не находит.              Все, что он видит – одну обретенную, чёткую цель.              – И? – вместо вопроса лишь немое движение губ.              Хенджин медленно поднимает руку, смотря на свои пальцы, по которым уже во всю скачат лиловые искры:              – Ему нужен сосуд, – отвечает Хван, прижимая ладони ко впалой груди, – Я пуст. И я помню.... как сдерживать.              Их лица встречаются. Меж налитыми слезами ресницами только молчание – все грехи и их общая грязь под ногтями, которую не смыть бесконечными реками крови. Все переломы, которые они наносили друг другу в темноте номера в бессмысленных попытках доказать, что хоть кто-то из них существует.              И сейчас, на этом погосте горящего мироздания, смысл наконец появляется.              Бесконечная лента перед глазами плывёт мелкой рябью: горы из трупов, цветники лилий, капли крови на кожаной куртке. Грязные простыни у мотельных уборщиц в корзине и следы от укусов на венах, которые они оба нарекли поцелуями.              Тишина. Не конец, лишь причастие, попытка к всеобщему искуплению.              Минхо принимает ее. Так же, как когда-то принял вонзенную сталь в собственное запястье. Только это решение не кажется смертью.              Он кивает. Один раз, резко. Так, будто рубит последнюю нитку, связывающую их с иллюзией другого исхода:              – Что делать? – в сумерках выжженного безжалостно пепелища.              Хенджин больше не смотрит. Он оборачивается к центру разрушенной залы, где в предсмертной агонии бьется чудовищно сердце.              – Не дай мне...сломаться...              Он делает шаг. Навстречу финальной, всепоглощающей тьме.              Звук принимает форму. Свет перестаёт дребежжать об стены, вороны разоряются криком в унисон с чёрными, липкими змеями, корни на потолке закручиваются в тугую, с шипами, петлю. Из кокона появляется нечто. Не безликая, шипящая тьма, а силуэты того, чей голос они не единожды слышали, и который запомнили до мельчайших подробностей.              Чонин спускается сверху, безшумно ступая на мрамор, обводит взглядом присутствующих. С каждым касанием на плитах расползаются Трещины – все новые и новые раны из реальности в мир, куда их так громко звали. Туда, где их нестерпимо и больно требовали.              Его длинный шершавый коготь скребет по лицам, едва ли касаясь: перед Чанбином, застывшем в своем страшном неведении с проводником на руках. Не царапая – словно свинцовая кожа под натиском трескается, лопается от натяжения в присутствии неведомой тьмы. Ведет им рядом с Сынмином, вырывая из бледных уст болезненный, сравнимый с мучениями стон. Последние нити Порядка в руках обугливаются и падают хлопьями на пол, поглощенные аметистовым светом.              Он зависает рукой над Джисоном, опуская глаза в холодное отражение клинка, сжатого в пальцах:              – Если б не вы – мир остался бы целым.              Шепот останавливает перед Хенджином. Его форма колеблется, напоминая то бесконечные лилии, россыпью раскиданые по полу, то вороньи густые перья, градом льющие с потолка, то человека – высокого, низкого, худощавого, мускулиного, любого. Обличий у теней может быть тысячи. Ян наклоняется ближе, окутанный болью, что проступает ярким свечением из прищуренных глаз. Дышит, отдаваясь свистом в ушах, скрежетем позвонков и звуком ломающихся костей.              – Жертвенность...– могильным холодом льнет по щеке, сжимая надутое горло, – Ты всегда был готов пойти на уступки ради Баланса.              – Я и сейчас готов... Входи.              Отклик. На безмолвный крик потрявшегося ребенка, что годами выл в безраничных пустотах. На ярость, на отчаяние, на поиск хоть чего-то, что заполнит внутри вечную пустыню. Хван отдает свой отклик.              Чонин не врывается. Он просачивается в свой новый сосуд. Теряя всякую форму, растворяясь густым смольным туманом, он стелется по полу цветом угасшего серого пепла. Поднимается к ногам, сковывая ядовитым, зловонным плющом, словно обвивая в объятиях торс и длинную тонкую шею. Шепот втекает в свою пустоту через кожу, сквозь дыхание, внедряется песком меж ресниц и впитывается ушами.              Это мучительно.              Сухожилия в позвоночнике рвутся вместе с тканью плаща, тело бьет судорога, сгибающая ровно напополам. Из задушенного горла исходит последний, на грани человечного, крик – звук рвущейся материи, звук самой реальности, исходящий из глотки.              Минхо не отворачивается. Он делает шаг и больно впивается пальцами в его плечо. Не чтобы удержать – чтобы присутствовать. Чтобы быть ему якорем в кромешном аду. Лицо его искажено болью, во взгляде — клятва, выжженная в самой глубине погрясшей, грешной души.              Я здесь. Я вижу. Я не уйду.              Сынмин замирает. Его глаза, наполненные слезами, вдруг расширяются. Он видит, как чёрная, пульсирующая нить Шепота намертво вплетается в разорванного Хенджина, создавая новую, уродливую и прочную целостность.              —Он... не изгоняет его, — полное леденящего трепета. — Он становится... новым узлом.              Свет гаснет.              Минхо вовремя подхватывает бренное тело, не давая упасть. Впивается пальцами в плечи, в слои прозрачной как паутина кожи, закрывая глаза. Под ладонью он больше не чувствует: ни тепла, ни импульса крови, лишь вечный холод и оглушающее молчание.              Шум стихает. Воздух замолкает подобно птицам, что рассеялись над глухими сводами чёрными перьями. Белые лилии под ногами рассыпались горстками серого безобразного пепла.              Трещины не исчезли. Они затянулись мраком, словно огромные шрамы по периметру комнаты, где наконец наступила она.              Хенджин открывает глаза.              В них больше нет знакомой пустоты и безумия. Лишь усталость. Усталость, которой хватит на вечность. Он медленно выпрямляется в объятиях Минхо, источая в движениях странную, почти ритуальную плавность. Голос приобретает незнакомый, двойственный тембр:              –Тишина... – собственный, сорванный шепот вместе с низким, гортанным гулом, словно эхо из самой бездны, – ...теперь стало тише.              Вокруг них – руины. Тишина, и пятеро человек, застывших в немом потрясении.              Их битва окончена.              Теперь – начинается вечность.