Сердце белого дракона

Над Кэгёном стоит ясное небо — такое безмятежное, каким оно бывает только перед великими переменами. На крышах дворца, покрытых черной черепицей и золотыми гребнями, ярким пламенем развеваются сотни шелковых лент — белых, как полная луна на темном бархате ночного небосклона. Нефритовые подвески под сводами, обычно наполняющие воздух мелодичным перезвоном, едва дрожат от лёгкого ветра — будто сама земля, затаив дыхание, ожидает чуда. Сегодня в Корё празднуют Возрождение Великой Династии — священный праздник, которого не видели несколько веков. День, когда драконы — чёрный и белый — благословляют государство истинными могущественными наследниками. По обеим сторонам главной аллеи выстраиваются гости: послы других государств, наследные лорды, мастера, жрецы, монахи в шафрановых одеждах, аристократы. Все они склоняют головы, когда огромные ворота дворца распахиваются, знаменуя начало процессии. Сначала появляются стражи — в чёрных доспехах, украшенных узором крыльев. Затем — старейшины, светские чиновники. И, наконец, на залитый золотом помост величественно ступает Король Ёнвон, черный, как безлунная ночь, дракон. Его человеческий облик безупречен: высокий рост, иссиня-черные волосы, струящиеся по плечам и доходящие до поясницы, и глаза — глубокие, как сама бездна. В каждом движении правителя чувствуется мощь зверя, скрытого под смуглой кожей. По правую руку от него, горделиво приподняв голову, становится Королева Хара — белая драконица, редкая, словно последний снег ранней весной. Она — воплощение света: белые искрящиеся в лучах полуденного солнца волосы, тонкие черты лица и изящное тело, окутанное редчайшим шёлком, что светится серебром. Пальцы их рук переплетены, означая единство двух древних сущностей — могущества и любви, власти и покоя. Они стоят плечом к плечу на пороге королевского дворца, обводя теплыми взглядами свой народ, что пришел поприветствовать рассвет новой эпохи, которая начинается прямо здесь и сейчас. В этот самый момент, когда мир замирает в ожидании появления на свет великих наследников. Там, за их спинами, в королевской опочивальне, залитой тёплым сиянием свечей, покоится гнездо, сплетённое из ветвей ивы и можжевельника, перевязанных нитями чёрного золота и серебра. А в нем — священная кладка. Двенадцать яиц. Каждое — величайшая драгоценность. Наследники. Те, кто ещё не увидели мир, но уже изменили его своим существованием. Толпа стихает, когда правители склоняют головы пред своим народом. Верховный жрец покрывает их шелковым плащом с изображением двух драконов, парящих высоко в небе, затмевая солнце огромными крыльями, благословляя королевскую чету. Монахи в праздничных одеждах зажигают священные свечи, а придворные музыканты начинают песнопение: Да соединятся тень и свет. Да забьется Великое Сердце. Да возродится Дыхание Небес. Королева улыбается — едва заметно, но солнце от этой улыбки сияет ярче, заливая всю землю теплом. Король обвивает рукой ее тонкую талию — защищая, поддерживая, подпитывая её хрупкое сияние могуществом и силой древнего рода черных драконов. И в этот миг никто — ни гости, ни придворные, ни даже сами великие драконы — не ведают, что праздник, наполненный светом и надеждой, станет последним мирным днём. И лишь пламя свечей тревожно колеблется, предвкушая трагедию, а в тенях подданных, пришедших с дарами, прячется холодная ненависть тех, кто не хочет видеть рассвет Корё. Празднество длится до поздней ночи. Чхонджу и хваджангук льются рекой, музыка ласкает слух захмелевших гостей, а столы, расставленные прямо под открытым небом, ломятся от разнообразных яств. Королевская чета восседает во главе основного стола в окружении правителей кланов и аристократии, которые не скупятся на поздравления и пожелания долгих десятилетий жизни королю, королеве и их наследникам. Монах из клана Пэклин, многие десятилетия растивший вместе с единомышленниками будущую королеву и мать Великой династии, восхищенно смотрит на свою воспитанницу, улыбаясь воспоминаниям. Его белоснежные волосы рассыпаны по плечам, а в карих глазах плещется любовь к той, кого взрастил из крохотного комочка, изрыгавшего яркие язычки пламени. Он улыбается, являя ее взору глубокие ямочки на щеках, и чуть заметно склоняет голову, приветствуя свою королеву. А она смущенно алеет щеками, извиняясь за свои проделки и озорство. Намджун заменил ей целый мир. Именно от него будущая королева познала легенды и пророчества, которые бережно хранили монахи клана, передавая из поколения в поколение. Именно он обучил ее всему, что должна знать спутница великого дракона, которому Хара была предначертана судьбой. И сопроводил ко двору, когда настала пора представить ее будущему супругу. Но даже Намджун, обладатель дара предвидения, очарованный своей воспитанницей и убаюканный аурой счастья, исходившей от королевской семьи, не заподозрил неладное. Слишком поздно замечает сгустившиеся вокруг дворца тени. Слишком поздно слышит презрительно перешептывающиеся голоса. Слишком поздно обращает внимание на яркие всполохи пламени, озаряющие темные небеса. Сначала думает, что это фейерверки в честь наследников Великой династии, и лишь когда со стороны дворца, куда полчаса назад удалились король и королева, доносится горький запах гари, внутри все переворачивается от страха. Он влетает в замок и по темным коридорам бежит к покоям правителя. Все еще убеждает себя, что показалось, что никакой опасности нет. Пока не натыкается на окровавленные тела личных телохранителей короля, распластанные на холодном полу в лужах собственной крови. Один все еще дышит — рвано и хрипло, издавая булькающие звуки, когда пытается позвать на помощь, но Намджун не останавливается. Просто перепрыгивает через него и бежит дальше. Даже если альфы живы, жизнь правителя, его супруги и еще не появившихся на свет наследников важнее. Дверь в спальню распахнута, но внутри ничего не видно от наполнившего ее густого едкого дыма. Намджун развязывает широкий шелковый пояс и обматывает им лицо, прикрывая рот и нос. Вбегает в просторную комнату и валится на колени, охваченный ужасом. С любовью сплетенное гнездо все еще тлеет, оплавляя чешуйчатую кожу — королева, обратившаяся драконом, навеки замерла в неестественной позе. Из вспоротого живота все еще льется густая темная кровь, пропитывая собой шелковую ткань разорванной в клочья одежды. — Хара, девочка моя… На коленях он подползает к гнезду, которое перед смертью пыталась накрыть собой королева, дабы защитить потомство, и глаза обжигают горячие слезы. Вместо крупных, будто светящихся изнутри яиц — потемневшие осколки скорлупы, а на тлеющих ивовых лозах, переплетенных с нитями черного золота и серебра — обуглившиеся трупики маленьких дракончиков. — Святые небеса, — хрипит он, — за что? Намджун задыхается. Его словно разрывает изнутри от острой боли. В одно мгновение мир, который, казалось, наконец возродился, разлетелся на куски, превратившись в руины. Надежды рухнули, а все, что символизировало добро и любовь — сгинуло, превратившись в прах. Он берет безжизненное тельце одного из наследников и прижимает к груди, а из горла вырывается нечеловеческий вопль, наполненный отчаянием и безнадежностью. Намджун рыдает, покачиваясь вперед-назад, баюкая крохотного дракончика, который даже не успел сделать первого вдоха, расправить крылья и взглянуть на мир. И ему кажется, что это его безжалостно искромсали, а потом спалили заживо. Склоняется, пока не касается лбом холодного пола в почтительном жесте — последняя дань королеве. И даже не пытается сдержать слез. Сердце будто останавливается, как разрубленное острым мечом драконье сердце Хары и ее нерожденных детей. Намджун умирает вместе с ними рядом с разрушенным гнездом. И не слышит криков, доносящихся с улицы, где армия заговорщиков уничтожает приближенных к королевской династии. Безжалостно кромсает на куски тех, кто остается верен Великому Правителю до последнего вздоха. И только чей-то тихий всхлип заставляет его выпрямиться и обернуться. В отблесках пламени, в котором захлебывается город, видит испуганного мальчишку, сжавшегося в маленький комок в дальнем углу спальни. Бережно кладет тельце маленького дракончика у тлеющего гнезда рядом с огромной лапой белой драконицы и подползает к ребенку. — Тебе нужно бежать отсюда, — шепчет, понимая, что этот невинный омега чудом уцелел, незамеченный предателями. И вдруг замирает, замечая, что мальчишка прижимает к груди, прикрывая обрывком ткани. — Что там у тебя? — Намджун не верит своим глазам. Подползает вплотную и отодвигает ветхую материю. — Нет! — вскрикивает малец, пытаясь отпрянуть, но лишь сильнее вжимается в стену. — Эй, малыш, я не причиню зла ни тебе, — он делает паузу, задыхаясь от навалившегося облегчения, — ни наследнику. В маленьких ручках омега сжимает яйцо — треснувшее, чуть оплавившееся с одной стороны, но все еще живое. Намджун отчетливо видит пульсирующий свет, пробивающийся сквозь трещину в скорлупе, а когда кладет на него ладонь, ощущает биение маленького сердечка внутри. — Живой, — выдыхает он и переводит взгляд на мальчишку. — Ты спас его! Спас наследника Великой династии! В ответ ребенок лишь кивает, но в испуге вытягивает шею, когда из коридора доносятся крики воинов: — Уничтожить всех! Не оставить в живых никого, кто был предан этому ящеру! — Ты должен уходить! — шипит Намджун, поднимаясь и хватая мальчишку за руку, тянет на себя. — Я покажу. — Но куда я пойду, господин? — едва не плача, скулит омега. — Я же не смогу один. Мы оба погибнем! — Отправишься в хижину за западным перевалом, — пробираясь через остывающие тела охранников к смежной комнате, говорит Намджун. — Там сможешь продержаться пару недель, а потом я пришлю кого-то за вами. Или сам приду. Успевает проскользнуть в приоткрытую дверь и закрыть ее за ними, как в спальню врываются воины заговорщиков. Намджун слышит, как они глумливо насмехаются над телами королевы и наследников, называя их ящерами и пресмыкающимися, и с трудом сдерживает крик. Слышит лязг металла и понимает, что бездыханное тело его воспитанницы кромсают на куски, дабы унизить ее еще больше. И сам будто ломается. — Мы погибнем, господин? — тихий скулеж омеги выводит Намджуна из ступора. Он смотрит на заплаканное личико мальчика, бережно прижимающего к груди закутанное в материю яйцо, и понимает, что у мира еще есть шанс. Пока будет биться это крохотное сердечко, скрытое в хрупкой скорлупе, все еще может вернуться на круги своя. — Нет, малыш, — мотает головой Намджун и обещает: — Я не позволю! Он бросается к алькову с большой королевской кроватью и, упершись в нее обеими руками, с трудом сдвигает с места. Сдергивает лежащую там половицу и быстро ощупывает неплотно сбитые доски. — О боги, да где же он, — стонет и вдруг улыбается, когда одна из досок поддается. Намджун поднимает ее, открывая тайный ход под полом. — Давай сюда, — жестом подзывает омегу. — Иди вниз до самого конца, — дает наставления, — когда доберешься до развилки, ступай левее. Дальше держись правой стороны. Иди осторожно, поближе к стене — так избежишь ловушек. Не останавливайся и не поворачивай назад — иди только вперед. Только так сможешь спасти Его высочество наследника. Омега юркает в тайный лаз, куда едва помещается, и понимает, что этот большой альфа никак не сможет пойти с ним, но все же спрашивает: — А Вы, господин? Они же убьют Вас. — Не беспокойся обо мне, малыш, — ободряюще улыбается он, хотя понимает, что, скорее всего, омега прав, — я сумею выбраться. Но в первую очередь мы должны позаботиться о наследнике. — Обещаю, что спасу Его высочество, господин, — утирая текущие по щекам слезы, клянется омега. — Во имя короля и королевы. — Ты — смелый мальчик, — Намджун напоследок проводит костяшками пальцев по щечке мальчика. — А теперь поспеши, пока сюда не ворвались воины. Как только омега спускается на несколько ступеней, Намджун закрывает крышку тайного лаза, стелет на нее половицу и двигает кровать на место. Бросается к балкону, надеясь улизнуть, но не успевает даже ногу перекинуть, как дверь в спальню распахивается, и врываются несколько стражников в окровавленной одежде с забрызганными бордовой густой кровью лицами и руками. Намджун понимает, что это конец, но не думает о себе. Надеется лишь на то, что наследник, чудом избежавший смерти от рук заговорщиков, выживет и когда-нибудь взойдет на трон. Молится, чтобы древнее пророчество о сердце белого дракона сбылось.

***

Джин просыпается, когда дрожь уже охватывает все тело. Руки и ноги ледяные, а ресницы будто покрылись инеем. Носа своего не видит, но точно знает, что тот покраснел от холода. Оно и немудрено — огонь в печи, возле которой он лежит на груде брошенных прямо на пол потертых шкур, почти угас — лишь несколько угольков продолжает тлеть. Вылезать из своеобразного гнезда не хочется, потому что там, за его пределами, еще холоднее. Однако он понимает, что если не подбросить в печь поленьев, то замерзнет еще больше. Он делает глубокий вдох, набираясь сил, и все же выбирается из вороха шкур и поношенной одежды, которую нашел в хижине. Но прежде чем отправиться за дровами, заботливо укутывает яйцо, которое всю ночь согревал своим телом, держа в объятиях. Он натягивает лежащий тут же дурумаги и, плотнее запахнув полы, подпоясывается. Плетется к двери, возле которой с вечера свалил несколько поленьев, чтобы они успели просохнуть. Качает головой, понимая, что хватит этого совсем ненадолго, а значит придется сегодня опять идти в лес. От одной этой мысли ноги наливаются тяжестью, а голова начинает болеть. Джин устал. За две недели, что он живет здесь, в заброшенной хижине, он повзрослел лет на десять, превратившись из маленького ребенка, жившего беззаботной жизнью при дворе, в человека, на плечи которого свалился неподъемный груз ответственности за чужую жизнь. Вздохнув, он подхватывает несколько поленьев и по одному подкладывает в печь, глядя, как из маленьких искорок разгорается пламя. Протягивает руки, чтобы хоть немного согреть заледеневшие ладошки, и вдруг понимает, что плачет. Утирает текущие по щекам слезки длинным рукавом плаща и тихонько всхлипывает. В одночасье он лишился всего — уютного дома, любящего отца, который пал от рук заговорщиков, когда бросился на защиту королевы. Его крик до сих пор оглушает, а перед глазами стоит залитое кровью лицо отца. Он до сих пор не понимает, как удалось не закричать и не выдать себя. Он продолжал прятаться в нише за ширмой, откуда мог видеть и слышать все происходящее. Если бы они с отцом не пришли проверить состояние кладки, как делали дважды в день, возможно, они оба остались бы живы и смогли сбежать. Но Джин настойчиво отгоняет от себя эту мысль, что бьется в мозгу, заставляя давиться слезами, особенно когда вспоминает о крохотном сердечке, замкнутом в серой скорлупе. Немного согревшись, он все же выходит на улицу и направляется к лесу. Плотнее кутается в плащ, натягивает на глаза капюшон, защищаясь от пронизывающего ветра и колких дождевых капель, бьющих по лицу. В тот день, когда заговорщики безжалостно расправились с королевской четой, будто сама природа взбунтовалась. Солнце покинуло Корё, и теперь небеса постоянно затянуты темными, серыми тучами. Как будто внезапно весна сменилась промозглой холодной осенью. Но Джин чувствует, что пока бьется крохотное сердечко наследника трона, есть надежда. И в его руках не только маленькая жизнь, но и судьба целого государства. А потому он упорно идет вперед, напевая мелодию, которую часто пел папа, пока болезнь не унесла его жизнь два года назад. Так легче. Приходится несколько раз возвращаться к хижине с охапкой хвороста, потому что десятилетний омега, не привыкший к тяжелому физическому труду, как те же поварята или помощники конюхов, просто не может унести слишком много сразу. Замерзший, уставший и голодный, Джин подбрасывает еще несколько поленьев в печь, греет воду в железном котелке и бросает туда пару горстей риса, обнаруженного в кладовой. Крупа немного горчит, потому что лежит тут слишком долго, но все же помогает хоть немного заглушить чувство голода. После Джин заваривает чай из цветочных лепестков и сушеных ягод и пьет его мелкими глотками, грея ладошки о горячую кружку. И наконец ложится спать, скручиваясь калачиком и прижимая к груди яйцо. Он слишком устал и не замечает, что сейчас оно светится чуть ярче. Проваливается в сон и просыпается от пронзительного писка, раздающегося прямо над ухом. Садится, в испуге оглядываясь, и замирает, когда взгляд натыкается на обломки скорлупы, среди которых, смешно расставив лапки, сидит маленький дракончик. — Эй, малыш, — тянет шепотом Джин, чтобы не напугать, и осторожно касается белой чешуи на спинке. Дракончик смешно морщится и, фыркнув, трясет головкой. А следом звонко чихает, и из пасти вылетает небольшой огонек. Джин негромко смеется, когда малыш трет лапкой носик и еще раз чихает, выпуская очередной язычок пламени. — Зато теперь можно не переживать, если огонь в печи погаснет, — усмехается он, но тут же шепчет: — Ты, наверное, замерз, — омега укладывается на бок и прижимает малыша к груди. Дракончик тут же сворачивается клубочком и облегченно вздыхает, окутанный человеческим теплом. А у Джина сердце бьется часто-часто от осознания того, что у него получилось. Он не просто сохранил спасенное от рук заговорщиков яйцо, но и помог появиться на свет наследнику. Он помнит, как было страшно выбираться из укрытия. Пугала мысль, что воины, убившие всех, кто находился в комнате, вернутся. Слезы застилали глаза, а от охватившего горло ужаса дыхание перехватывало. Но он полз к разрушенному гнезду, словно какая-то сила тянула его. Дрожащими пальчиками ощупывал разбитые яйца и скрюченные тельца черных дракончиков, пока ладошка не наткнулась на целое яйцо, от которого исходило едва заметное тепло и тусклое свечение. Джин, не раздумывая, схватил его и прижал к груди, а услышав гулкие шаги по коридору, снова забился в угол, где прятался до этого. Там-то и обнаружил его монах с белоснежными волосами, который помог сбежать. И которого Джин все еще ждал. Тот обещал найти их и помочь. И почему-то хотелось верить. Потому что если и этой крохотной веры не станет, Джин не выдержит. Сломается. Дракончик под боком размеренно сопит, чуть вздрагивает. Омега прижимает его к себе сильнее и натягивает потрепанное одеяло по самую макушку, своим дыханием согревая маленькое пространство. В голове куча мыслей. Он ведь понятия не имеет, как ухаживать за маленьким дракончиком, чем его кормить. Пытается припомнить сказки и легенды, которые рассказывал ему папа об этих существах. И не замечает, как проваливается в сон.