Сердце белого дракона

Прошла уже неделя после их возвращения домой. Хижина вновь стала тем безопасным местом, где Джин чувствовал себя уютно. Особенно, когда каждую ночь засыпал в объятиях Чонгука, ощущая легкий поцелуй в плечо, и просыпался в крепких объятиях, уткнувшись носом в его грудь. Но сегодня все было иначе. Омега проснулся оттого, что по обнаженной коже ползли мурашки. Пламя в печи едва тлело, а потому почти не излучало тепла. К тому же он был один. Закутавшись в залатанное одеяло, он поднялся с футона и прошлепал босыми ногами по холодному полу к двери. Когда выглянул на улицу, взгляд тут же выхватил в предрассветном тумане Чонгука. Тот сидел посреди двора на покрытой густой росой траве в одних лишь чогори, подставляя лицо такому редкому в последнее время солнышку, которое едва поднималось над верхушками пышных деревьев. Пройдясь мягкими шагами по мокрой траве, Джин опустился позади Чонгука на колени и обнял его, укутывая плечи одеялом. Прижался щекой к обнаженной спине, слушая гулкие удары сердца. — Доброе утро, — прошептал он и оставил легкий поцелуй в основании шеи. Но вместо ответа услышал приглушенное: — Ты помнишь моих родителей, хён? Какими они были? Джин некоторое время молчал, не зная, что ответить, а когда заговорил, голос его слегка дрожал. — Мой отец был придворным лекарем, а потому мы жили во дворце неподалеку от их покоев. — Он устроился на скрещенных в позе лотоса ногах Чонгука, прижавшись спиной к его груди и позволив уже ему укутать их обоих в одеяло. Так было привычней — тепло, уютно и безопасно. — Часто он брал меня с собой и я помогал ему делать снадобья и разные отвары, а потом относил их королю и королеве. Его величество был очень… — он задумался, подбирая правильные слова, — жестким. Ты похож на него чертами лица. Те же острые скулы и упрямый подбородок, — омега чуть развернулся и провел ладошкой по щеке. — Но при этом он был справедливым и щедрым к тем, кто был предан короне. — Джин улыбнулся, вернувшись в воспоминания детства. — А королева… — он сморгнул накатившие слезы, — она была невероятно красива. Затмевала собой даже луну. А голос ее — словно звонкий перелив колокольчиков. Она часто играла с нами, детьми придворных, и никогда не ругала, когда мы что-то разбивали или ломали. — И добавил, прежде чем позволил себе окончательно расплакаться: — Мне стоило бы поучиться у нее терпению. Может, и тебе влетало бы не так часто. Он усмехнулся, но вышло слишком грустно. Джин чувствовал, что слова его тяжестью ложатся на плечи Чонгука. — Давай убежим, хён, — проговорил парень, спустя несколько минут удушливой тишины. — Однажды я долетел до границы наших земель и очень удивился. Я и не думал, что все может быть… иначе, по-другому. Там зеленые луга с высокими травами и яркими цветами. Голубые озера. Горы, покрытые снежными шапками. Там красивые дома, а люди — в ярких одеждах и со счастливыми улыбками на лицах. Там светло и даже дышится легче. Джин, не ожидая таких речей, опешил. И тем более не знал, как реагировать и что делать. Но одна лишь мысль, что придется покинуть родные земли, где покоились его родители, где пустила ростки его душа, заставила сердце болезненно сжаться. — Не молчи! — раздраженно бросил Чонгук. — Скажи хоть что-нибудь! Джин развернулся лицом к дракону и взял его лицо в свои ладони, ощутив прохладные чешуйки, появившиеся на щеках. Но зрачки, к его удивлению, по-прежнему оставались человеческими. — Я помню, каким было Корё до твоего появления на свет, — заговорил он, и голос его звучал мягко, будто так Джин хотел успокоить бушевавшего внутри Чонгука зверя. — Я видел цветущие сады, ветки деревьев, сгибавшиеся под тяжестью сочных плодов, благоухающие цветами поля. — Он погладил подушечками пальцев щеки парня, отчего тот блаженно прикрыл глаза. — Я слышал детский смех на улицах города и песнопения в честь королевской четы. — Он запечатлел легкий поцелуй в прикрытые веки. — Я сам был счастлив и мечтал о будущем: о большой семье, любимом муже и детках, о доме. И у меня сердце замирало от тоски, когда я увидел, во что превратился сейчас самый прекрасный город. — Омега перевел дыхание и продолжил: — Больше всего на свете мне хочется, чтобы и ты увидел Корё, которое видел я. И знаю, что его можно вернуть. Ты же слышал пророчество. — Но я не хочу воевать! — перебил его Чонгук, и глаза его вдруг вспыхнули пламенем, на мгновение обретя золотистый оттенок. Джин ахнул, но ничего не сказал, настолько поразила его эта внезапная перемена. Он физически ощутил не то злость, не то страх Чонгука. — Я не хочу рисковать! Не хочу обрекать на гибель тех, кто верит, что все еще можно вернуть. Не хочу рисковать тобой! Он замолчал, пытаясь осадить тяжелое дыхание. Зажмурился и сжался, словно гнев, распиравший его изнутри, вот-вот вырвется наружу. — Я не хочу погибнуть, как мои родители и нерожденные братья, — сипло выдохнул он, и Джин почувствовал его боль, как свою собственную. Она отозвалась острым уколом в самое сердце. И осознал, что ни за какие сокровища мира, ни за какие земли не готов подвергать таким страданиям того, кого полюбил всей душой. — Хорошо, Чонгук-и, — прошептал он, ласково погладив щеку ладошкой, — я уйду с тобой, куда захочешь. — Он оставил легкий поцелуй в уголке губ. — Но хочу, чтобы ты знал: не всегда покой приносит счастье. Джин не сказал больше ни слова. Просто молча подчинился, когда Чонгук ссадил его со своих колен и, поднявшись, обратился в большого дракона, покрытого сверкающей в лучах утреннего солнца чешуей. Не попытался остановить, когда тот взмыл в небо и, оставляя после себя густой дымчатый след, скрылся над верхушками многовековых деревьев. Он понимал, что сейчас Чонгуку нужно побыть наедине с собой и своими мыслями. Он не имел права давить на него, чего-то требовать, потому что знал, насколько тяжело терять близких. И не был уверен, что сам не поступил бы так же, опасаясь за жизнь Чонгука. Однако ещё Джин чувствовал, что сейчас дракон уже достаточно силен, чтобы сразиться не только за трон, но и за будущее своего государства. И только он сам мог принять это решение. — Я буду ждать тебя, Чонгук-и, — прошептал Джин, кутаясь плотнее в одеяло, и когда дракон, сверкнув напоследок чешуей на солнце, скрылся из виду, вернулся в дом.

***

Здесь, высоко в небе, было так хорошо, что возвращаться на землю не хотелось. Только здесь получалось свободно дышать полной грудью, рассекая массивными крыльями пушистые облака, паря над ними. Здесь тяжелые мысли отступали, а им на смену приходила легкость. Но сегодня все было по-другому. Он летал уже не один час, достиг границы Корё, но даже вид чужих земель, манивших прежде своими прелестями, сегодня не вызывал отклика в душе. Внутри была пустота, будто душа его осталась там, на земле, рядом с омегой, что ласково целовал и обнимал его, заботливо кутал в одеяло и улыбался так, словно Чонгук был его единственным лучиком света. Больно! Яркое пламя вырвалось из разинутой пасти дракона вместе с облаком сизого дыма, а отчаянный рев разлетелся над всей округой. Он все еще видел боль, стоявшую в сверкающих черных глазах, когда Джин обещал, что последует, куда бы Чонгук ни позвал его, но слова, что покой не всегда приносит счастье, засели настолько глубоко, что, казалось, вытравить их невозможно ничем. Чонгук сложил крылья и кинулся камнем вниз, со свистом рассекая воздух. Он стремительно несся к земле, не испытывая страха, который пересилил бы другой — остаться в одиночестве. И даже быстро приближавшаяся земля не избавила от него. В последний момент дракон обернулся вокруг своей оси и взмыл вверх, избежав падения, и вновь набрал высоту, чтобы направиться домой. Туда, где оставил омегу, провожавшего его с тоской во взгляде. Туда, где чувствовал себя счастливым, осознав, что не нужны ему чужие земли, как бы прекрасны они ни были, если они погасят блеск в карих глазах Джина. Сделав еще одну большую петлю в воздухе, оставляя за собой дымный след, Чонгук развернулся и полетел в сторону дома. Но чем ближе к хижине, тем тревожней становилось на душе. Сердце то отчаянно колотилось, то замирало, пропуская удары, и тогда грудь сжимали железные тиски, мешая дышать, и пронзала такая острая боль, словно от него по-живому отрывали куски мяса. Обычно он аккуратно приземлялся на полянке перед домом, а сегодня буквально прокатился по ней кубарем, на ходу обращаясь в человека. Отфыркиваясь от попавшей в рот земли и травы, вбежал в дом и замер на пороге. В комнате все было перевернуто вверх дном — посуда разбита, футон разорван, будто его кромсали чем-то острым, даже зола из печи была высыпана на пол. — Хён?! — в отчаянии закричал Чонгук, озираясь, но ответом ему был собственный голос, отбившийся от стен глухим эхом. Он повел носом, принюхиваясь, и поморщился, ощутив не один и не два чужих запаха, а десятки, которые забивали любимый, тот единственный, которым Чонгук надышаться не мог. И это вызвало ярость. Чонгук едва успел выскочить из дома, прежде чем снова обратился драконом и взмыл в воздух. Он не поднимался высоко, внимательно осматривая землю. В голове билась лишь одна мысль — только бы не оказалось слишком поздно! За грустными мыслями и полетом к границе он и не заметил, как пролетел почти целый день, солнце уже клонилось к горизонту, позволяя сумеркам завладеть землей перед наступлением ночи. Еще немного — и даже зоркие драконьи глаза не смогут различить ничего в темноте. И тогда Чонгук положился на иные чувства. Прислушался к сердцу, которое снова то замирало, то билось быстрее. Как будто оно чувствовало, куда нужно лететь. И не ошибалось. Вскоре взгляд выхватил огни, мерцавшие в лесной глубине, а запах Джина прокрался в ноздри. Из пасти дракона вырвалось яркое пламя и раздался гневный рев. Сложив крылья, Чонгук спикировал вниз, намереваясь приземлиться на небольшую поляну впереди двигающегося почти бесшумно многочисленного отряда воинов, но крыло зацепилось за дерево, и он рухнул на бок, еще и перекувыркнулся, больно ударившись головой о большой валун. На несколько мгновений провалился в темноту, а когда очнулся и понял, что принял человеческую форму, застонал от досады. Дернулся, услышав едкие смешки, а стоило глазам привыкнуть к темноте, увидел несколько десятков окруживших его солдат. — Глядите-ка, он сам прилетел к нам в руки! — выкрикнул один из воинов, рассмеявшись. — Безоружный и беспомощный, — ехидно выплюнул он, обведя взглядом обнаженного парня, с трудом пытавшегося подняться. — Оказывается, не такой уж и страшный этот дракон. — Продолжал насмехаться мужчина. — Мы бы и четвертью отряда справились с этим ящером. — Ар-р-р-р! — зарычал Чонгук сквозь стиснутые зубы, прищурившись. Он силился обратиться в зверя, но голова все еще кружилась, из-за чего не получалось сконцентрироваться. Да и силы были почти на исходе — долгий полет утомил его, и сейчас Чонгук чувствовал себя разбитым. — Что, гадина, только и умеешь, что рычать? — выкрикнул еще один воин, и все остальные заулюлюкали, а после принялись рычать, кривляясь. Чонгука разрывало от злости, но он даже на ноги не мог подняться. Его шатало из стороны в сторону, колени подгибались, и он снова падал на бок. — Эх, Сону, тащи веревки, свяжем этого ящера, — крикнул начальник отряда, сжимавший в ладони ярко-светившийся алый рубин. — Я бы, конечно, предпочел прикончить его прямо здесь и доставить Правителю его белобрысую голову, но мне почему-то кажется, что он сам захочет обезглавить эту змею, как когда-то разрубил на куски его папашу. — Ар-р-р-р! — снова зарычал Чонгук, становясь на четвереньки и предпринимая еще одну попытку подняться. — Эй, мерзкий ящер, не смей на меня шипеть, — процедил воин, принимая веревку из рук помощника и надвигаясь на Чонгука. — Тебя-то я оставлю королю, а вот голову твоего омеги с огромным удовольствием сниму с плеч. — Он сделал жест рукой, толпа воинов расступилась и на поляну вытолкали Джина со связанными за спиной руками. Предводитель схватил омегу за волосы и с силой дернул на себя, а когда тот не удержался и рухнул на колени у его ног, выхватил из ножен клинок и, все еще держа Джина за собранные в хвост волосы, приставил лезвие к горлу. — Ар-р-р-р! — еще громче зарычал Чонгук, будто действительно позабыл человеческую речь, и снова попытался подняться, но рухнул лицом в мокрую после дождя землю, когда поперек спины обрушился удар боевого посоха одного из воинов. — Лежать, ящер! — крикнул тот и уже занес посох для второго удара. — Берегись! — вскрикнул Джин, дернувшись вперед, и острое лезвие, сильнее упершись в шею, оставило тонкий порез. Несколько капель стекло по светлой коже, и у Чонгука от этого все поплыло перед глазами. Ярость, копившаяся все это время, прорвалась наружу звериным ревом, а яркая вспышка озарила уже погруженный во мглу лес. Так быстро Чонгук еще никогда не обращался. Он даже не успел сам осознать этого, как уже опирался на землю мощными лапами. Взмахом хвоста свалил с ног не только воина, намеревавшегося ударить его, но и пару десятков стоявших рядом. Лес тут же наполнился воем и криками, но Чонгук видел лишь искаженное болью и страхом лицо Джина, стоявшего на коленях. Рев дракона оглушительным раскатом обрушился на опешивших воинов, многие повалились на колени, закрывая руками уши. Но предводитель устоял, лишь поморщившись, и все еще держа Джина за волосы, сильнее надавил на клинок, увеличивая порез. — Улетай, — проскулил омега, всматриваясь в драконьи глаза, полыхавшие желтым, словно пламя, но Чонгук будто не слышал его. Разинув пасть, он выпустил пламя, и несколько воинов вспыхнули, словно факелы. Повалились на землю, вопя и размахивая руками. В следующее мгновение дракон прыгнул вперед, схватил предводителя и сжал мощные челюсти, буквально перекусив того пополам. Лапой оттолкнул Джина в кусты и набросился на бросившихся врассыпную воинов, которых не задело пламя. Он бил их хвостом и лапами, кусал, кроша кости, сжигал, дыша огнем, пока не стих последний жалобный стон. И лишь тогда огляделся, ища взглядом омегу. — Плохой дракон! — пискнул Джин и, кряхтя, попытался выбраться из кустов. При этом острые ветки царапали его лицо и руки и путались в волосах. — Я же просил тебя улететь! Ну почему ты никогда не слушаешься?! Он с трудом встал на колени, но попытка подняться на ноги обернулась крахом, и он рухнул на бок. — Плохой дракон! — вскрикнул он и наконец дал волю слезам, которые сдерживал с того момента, как воины ворвались в хижину. — Плох-хой! — всхлипнув, выдохнул и разревелся. — Не плачь, хён! — раздался совсем рядом голос Чонгука. Веревки, связывавшие руки, ослабли под напором клинка, и уже в следующее мгновение Джин оказался прижатым к теплой груди. Чонгук сгреб его в охапку и покачивал, как ребенка, успокаивая. — Пожалуйста, не плачь, — шептал Чонгук, поглаживая спину и оставляя короткие поцелуи на заплаканном лице. — Плохой дракон, — только и мог повторять Джин, но с каждым разом голос его напитывался все большей нежностью, пока омега не прошептал, обвив руками Чонгука за шею: — Хороший дракон. — И добавил, прежде чем прикоснуться солеными от слез губами к чужим: — Любимый дракон. И в этот момент Чонгук наконец осознал истинный смысл пророчества. До тех пор, пока сердце Белого Дракона будет биться, не будет больше мглы и холода. И сейчас он сжимал это самое сердце в своих руках, чувствуя его тепло и любовь.

***

Слухи о возвращении наследника Великого рода достигли города раньше, чем Чонгук, дыша пламенем, опустился на дворцовую площадь. К тому моменту многие воины сбежали, трусливо поджав хвосты, но и их со временем выловили те, кто терпеливо ждал, веря, что пророчество сбудется. Кан Тэгюн с горсткой самых верных ему приспешников был казнен в тот же день, а уже спустя неделю о нем позабыли, как о страшном сне. Великая земля оживала под ярким солнцем, что вновь освещало небо над ней, а ночь опускалась лишь для того, чтобы дарить покой и возможность набраться сил для нового дня. И когда круг замкнулся в десятый раз, истинный правитель занял место, принадлежавшее ему по праву. День, обернувшийся трагедией десять лет назад, стал теперь днем, когда государство обрело новую жизнь. Чонгук в белом гванбоке с черными и небесно-голубыми узорами, преклонил колени в тронном зале, позволив Намджуну опустить на его голову мённюгва́н с нитями из черного золота и серебра и алым камнем в центре. Тем самым камнем, при помощи которого воины Тэгюна выследили и похитили сердце наследника. Теперь же этот рубин вновь сверкал в королевской короне, наделяя нового правителя Корё могуществом и властью. Как и сердце Белого Дракона, что билось совсем рядом в груди влюбленного омеги.