Ночная сладость

Ночь. Одно из самых великолепных времён суток по мнению многих. Когда на небе ослепительно мерцают звёзды, отражаясь бликами в тёмных глазах напротив. Когда луна светит до коликов ярко, освещая чужое и без того лунного света бледное лицо. Когда вдоль тротуара стоят фонари, светя во всю ярко-оранжевыми оттенками, медленно растекаясь подобно волнам по асфальту после дождя. Когда стоя на терассе бычок от сигареты тлеет, в полумраке оставаясь светящимся недоразумением. Обворожительно. Мир вокруг переворачивается на все сто восемьдесят градусов, во время чужого смеха где-то за спиной. И ведь не видно ничего, слишком темно. Приходится щуриться, настойчиво пытаясь разглядеть в этой темноте силуэт. На ощупь определять где дверная ручка от балкона, закрывать в слепую и шагать по скрипящему изредка паркету в теплую квартиру. Смотреть на звезды через телескоп, подаренный на какой-то «важный» праздник, высматривая тщательно знакомые созвездия на небе. Наблюдая за кистью с указательным пальцем, когда первым сцепление звезд находит чужой силуэт, восклицая на момент до звона в ушах громко и хихикая уже чуть тише. Внезапно ловить в тот же телескоп падающее небесное тело, за которым ослепительный огненный след тянется, мысленно загадывая остаться на всегда в этом моменте. Джаст ночь любил. Не за все те вышеупомянутые моменты, просто любил. Любил тем, что она есть. Что ночью никто не стучится в двери, на улице слышна только от ветра покачивающаяся листва деревьев. За то, что приходит наконец долгожданное умиротворение и спокойствие. Но пожалуй он ночь любил больше всего за то, что проводил почти каждую с ним. С тем, у кого мягкие и кудрявые белокурые волосы. Тёмные глаза в которых топить свое сознание взаправду можно. С тем, кто пытается выглядеть всегда нарядно на мероприятиях и простых прогулках, а дома так, как душа пожелает. С тем, у кого руки всегда ледяные, а тело холодное до коликов, и согреть его просто не-во-змо-жно. С тем, у кого ямочки на щёках ярко выражены при лучезарной улыбке. С тем, за кого в толпе сразу двойня зелёная цепляется. С тем, с кем всегда по-непонятному комфортно. И сейчас этот кто-то перед ним стоит. В углу балкона зажимает, щурясь как и сам Энди. Руки на чужие плечи закидывает и впивается в домашнюю футболку пальцами. Хмыкает, наблюдая за зелёными глазами, бегающими по бледному лицу. Нелепо. Чёрт своим рукам находит место на чужой талии. Обвивает, переплетая меж собой пальцы где-то в районе поясницы. К себе подтягивает и без сомнений в губы напротив впивается, сминая. Во вкусовые рецепторы сразу же вцепляется словно намертво сладость. Сладость, въевшаяся до оскомины и оседающая на языке кристалликами сахара после каждого поцелуя. Единственное, что становится с каждым разом всё очевиднее и очевиднее – целоваться с Алфёдовым, всё равно что получать зашкаливающую в несколько норм дозу сахара. Острый язык в чужой рот проникает. Водит по зубам, очеркивает еле выделяющиеся клычки. У альбиноса симметричные, равномерно расположенные, с натуральным белым цветом зубы, которые сразу в глаза бросаются при улыбке, да в памяти заседают надолго. Хорошо. Алфёдов отвечает на поцелуй. Слащаво. До коликов приторно и смазанно выходит. Он глаза прикрывает белоснежными ресницами, смакуя момент. Облизывает губы, сгребая всю сладость с собственных уст. Отстраняется невзначай, когда его ближе прижимают, пытаясь по всей видимости согреть от холодного ветра в спину исходящего от открытой раздвижной системы остекления. Джаст знает, не поможет. Алфёдов любит холод больше, чем тепло. Глаза за чужую улыбку мгновенно цепляются, не в силах перестать любоваться. Стойко ощущается как в пепельные волосы пальцы вплетаются, умело на себя тянут до собственного удивления. Энди поддаётся. Тянется вперёд, вновь накрывая губы напротив, не желая оставаливать своё головокружение от передозировки сахара. Целует, сильнее к себе прижимая до хруста костей, не в силах перестать. Третий, четвертый, пятый. Недостаток кислорода. По сосудам с невероятной скоростью сладость разливается, кровь гоняя активнее. Его мозг окончательно перегревается, от чего в нос дает фантомный запах пригоревшей карамели. У Алфёдова взаправду губы слаще любых сахарозаменителей, сахарной пудры и всего того, что содержит простое понятие «сахар». И Джаст зависим от этого сахара. Он привыкание до жути быстро вызывает, что потом отказаться нереально. Въедается в мозг намертво, липкой карамелью нити сознания сцепляет, превращая в клубок. Альбинос сжимает прядь чужую, накручивая на палец. Смеётся сдавленно от нехватки воздуха, отстраняясь после очередного поцелуя. Голову отворачивает к открытой раме на балконе, лихорадочно хватая зубами поток кислорода. Ничего не видно. – Вот тебя как поцелуй, так каждый раз остановиться не можешь. – альбинос комично цокает языком, нарочно провоцирующе целуя в щёку и освобождаясь от чужой хватки. Факт. Чистый факт. Джаст не в силах это отрицать, потому что спорить с ним – душегубие чистой воды. Он переспорит в любых случаях. Протараторит так, что предложения становятся похожи на стог сена, где иглу как ключевое слово найти нереально. Спорить с фактом, где ты – прямое этому доказательство, убийство системы. Чужой силуэт в слепую шагает к раскрытой раме, откуда отдалённо звуки слышаться, привлекающие внимания. Запутывается в собственных ногах и чуть ли не падает из-за темноты. Словно с туго завязанной повязкой на глазах, лишающей зрения, кладёт руки на подоконник, цепляясь пальцами за край. Глаза расслабленно прикрывает, подрагивая от прохлады. Оба заняты днём до предела. У каждого свои заботы, дела, нужды, которые выполнить просто необходимо. Эти заботы на плечи болезненно давят, заставляя напрячь позвоночник до хруста. Вынуждают непроизвольно задуматься об продолжительности дела, здаваясь все чаще вопросом: «Сколько времени это займет?» Чёрт к нему подходит бесшумно. Сглатывает параллельно, пытаясь растворить весь сахар, оставшийся на языке. Хочется больше. Хочется засыпать сразу 2 ложки сахара в рот, что дерёт горло отвратительно-приторно. Растворяется не до конца, превращаясь в липкие комки, подобные карамели, застревая в зубах и перекрывая все дыхательные пути своей сладостью. Рука тянется открыть выдвижную раму больше, дабы холодный воздух заполнил помещение балкона полностью и освежил разум сильнее. Стукается пальцами об стекло, и наконец все же находя выемку подходящую на ручку, отодвигает в сторону. Краем глаза в темноте замечает, как чужая белокурая макушка высовывается из открытой рамы, да прислушивается, видимо, к громкому телефонному разговору сверху. Обрывки фраз, похожие на возмущение и обсуждение кого-то в черепную коробку намертво врезаются. Застревают в сознании до посинения крепко, что в ушах на повторе эхом отдаётся. – Он долго причитать собирается? – Алфёдов закатывает глаза, засовывая белокурую макушку обратно в помещение. – Я-то откуда знаю – отвечает и отчетливо ощущает, как прохладная голова, побывшая пару секунд назад снаружи ложится на его плечо, утыкаясь волосами куда то в шею отчего щекотно становится. Его действия не объяснимы. Он то прижмется и обнимет до хруста костей так, что потом тело будет болеть днями, то съязвит что-то до коликов острое, впивающееся в кожу иглами. Медленно и мучительно будет царапать, выводя узоры, которые позже кровью наливаются. Нестабильность. По телу приятное тепло разливается. До жути медленно, отмораживая конечности от холодного воздуха. Греет усердно, да настолько, что пальцы из онемевших превращаются в почти обжигающие практически моментально. Сердце до звона в ушах стучит, отмораживая грудную клетку. – Иногда мне кажется, что ты интересуешься моими соседями больше чем я – говорит программист, кладя на белую макушку руку и неспешно поглаживает, перебирая пряди. – Потому что у тебя постоянно кто-то шумит. Факт. Вновь факт. Альбинос тянется к чужому лицу снова. Льнёт все ближе с каждой секундой и ластится как самый настоящий кот. Бьётся невзначай подбородком об щеку при желании поцеловаться, по итогу попадая куда-то в уголок губ. Все равно приятно. Все равно приторно звёздочек в глазах. Энди ловит его губы ещё раз, потому что ограничивать себя в этом становится просто нереально. У него уровень глюкозы в крови поднимается до критической отметки, тикающей подобно мины замедленного действия, с каждым поцелуем все громче и громче. Остановиться банально становится невозможно, когда в горле вновь застревает сладость, превращаясь в топленую карамель. Ещё, ещё. Джаст знает, такая зависимость не подлежит лечению.