Но я все равно не отдам тебя им

Со дня смерти Эгмонта Окделла утекло немало воды, но Ричард помнил всё по сей день. Мир тогда потерял краски, став серым и безжизненным, словно выцветшая гобеленовая ткань в заброшенном зале. С малых лет он знал, кому обязан этой потерей. Матушка постаралась на славу: она вбивала в голову мальчишке имя убийцы отца — Рокэ Алва, первый маршал Талига. Годы шли, и Ричард пережил многое. Лаик, день присяги... Он помнил, как стоял перед герцогом, сжимая кулаки, готовый вонзить кинжал в сердце врага. Но вместо этого опустился на колени, присягнул на верность своему сеньору и рухнул в обморок от пережитого напряжения. Служба у Рокэ Алва изменила многое. Вначале фехтование казалось Ричарду пыткой — бесконечные часы с мечом в руках, под зорким взглядом герцога, чьи глаза, цвета грозового неба, не упускали ни одной ошибки. "Ты дерёшься, как крестьянин с вилами, Окделл," — бросал Рокэ с той своей фирменной усмешкой, что могла быть и насмешкой, и поощрением. Ричард злился, потел, но не сдавался. А потом... потом что-то сломалось в его сопротивлении. Удары стали точнее, движения — плавнее. Азарт загорелся в глазах юноши, на лице расцвела улыбка, а интерес к урокам разгорелся, как пламя в очаге. Рокэ замечал это — и его собственные уроки становились чуть мягче, с редкими похвалами, что грели душу Ричарда сильнее, чем вино. За последнее время Ричард поймал себя на том, что ему становится комфортнее с господином. Странно это было, учитывая прежнюю ненависть. Нравилось сидеть у камина в зале с герцогом, когда тот брал в руки лютню и напевал старые талигойские баллады — тихие, меланхоличные мелодии о любви и предательстве. Рокэ играл мастерски, пальцы скользили по струнам, словно по шелку, а голос, низкий и бархатный, заставлял забыть о серости мира. Ричард сидел, подперев подбородок рукой, и ловил себя на мысли, что зависает на этих звуках, будто они могли вытянуть из него все тени прошлого. А потом — смех. Рокэ смеялся редко, но когда смеялся, его глаза светлели, и Ричард чувствовал, как что-то внутри него дрогнет, будто струна, которую только что задели. Но сегодня что-то было не так. Ричард вернулся с встречи со старым другом отца, и во внутреннем кармане его камзола лежал платок — тонкий, с вышитыми серебряными нитями, подарок королевы. Он не должен был его брать, но как отказать Её Величеству? Юноша улыбался как ребёнок которому подарили игрушку он был без мерно счастлив что королева Катари обратила на такого как он внимание и решилась поговорить Ричард был без мерно счастлив он был готов отдать жизнь за нее сделав своей дамой сесрца. Он уже собирался уйти в свои покои, когда заметил открытую дверь в зал. Заглянув внутрь, он увидел герцога — лежащего на декоративных подушках, с бокалом вина в руке, играющего на лютне. Мелодия была знакомая, но сегодня в ней звучала какая-то тоска, будто Рокэ играл не для себя, а для кого-то, кого здесь не было. — Входи юноша — не оборачиваясь, сказал Рокэ. — Я слышал, как вы остановились. Ричард вошел, чувствуя себя неловко. Он не знал, что сказать. — Как прошла ваша встреча с друзьями юноша? — спросил Рокэ, не отрываясь от лютни. — Хорошо, господин, — ответил Ричард, стараясь говорить ровно конечно же ему пришлось соврать когда он отпрашивался у своего монсеньора на его вопрос куда это ему надо. — Мы говорили о… старых временах в Лаик. Рокэ усмехнулся, не поднимая глаз. — Старые времена… Да, они имеют свойство возвращаться, преследовать нас. Ричард молчал, не понимая, куда клонит герцог. Рокэ отложил лютню и повернулся к нему. В его глазах, обычно холодных и проницательных, сейчас плескалось что-то новое — что-то темное и опасное. — И что же ты принес с собой из этих старых времен, Ричард? — спросил Рокэ, его голос стал тихим, почти шепчущим. Ричард почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что Рокэ что-то подозревает. — Ничего особенного, — пробормотал он, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Рокэ поднялся и медленно подошел к нему. Он был высок и статен, и вблизи его взгляд казался еще более пронзительным. — Не лгите мне юноша, — прошептал Рокэ, наклоняясь к нему. — Я чувствую ложь за версту. Ричард не выдержал и отступил на шаг. — У меня ничего нет, господин, — повторил он, но его голос звучал уже не так уверенно. — Не лги мне, мальчишка, — произнес Рокэ низким голосом, в котором сквозила не просто подозрительность, а что-то более глубокое, более личное. Его рука, сильная и уверенная, легла на плечо Ричарда, сжимая ткань камзола так, что пальцы почти впились в кожу. — Я вижу, как ты изменился. Твои глаза... они светятся, как у влюбленного щенка. И этот платок — не просто тряпка. Он от нее, верно? От Катари. Ричард вздрогнул, услышав имя королевы. Он хотел солгать, отвести взгляд, но под этим пронизывающим взором герцога все слова застревали в горле. Платок все еще лежал в кармане камзола. Ричард вспомнил момент в саду дворца: улыбка королевы, ее нежный жест, когда она протянула ему этот подарок, шепнув: "Для верного слуги Талига". В тот миг он почувствовал себя рыцарем из баллад, готовым пасть к ее ногам, отдать жизнь за один взгляд ее глаз, цвета летнего неба. Это была любовь — безумная, всепоглощающая, как пожар в сухом лесу. Наконец выдохнул Ричард, опустив голову. — Она... она была добра ко мне. Подарила в знак благодарности за службу. Я не искал этого. Рокэ отпустил его плечо, но не отступил. Вместо этого он наклонился еще ближе, так что их лица оказались всего в нескольких дюймах друг от друга. Дыхание герцога обожгло щеку Ричарда, и в его глазах, обычно холодных, как сталь, теперь бушевал огонь — ревность, чистая и яростная, смешанная с болью, которую он редко показывал миру. — Не искал, говоришь? — прошипел Рокэ, его голос стал хриплым. — А что же ты тогда искал, когда стоял перед ней, как молящий о милостыне? Что за огонь горел в твоих глазах, когда ты смотрел на нее? Неужели ты думал, что я не замечу? Я вижу всё, Окделл. Я вижу, как ты преображаешься, когда речь заходит о ней. Как твои серые будни вдруг наполняются красками. Он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицу Ричарда, останавливаясь на его дрожащих губах. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на нее? Как ты мечтаешь о ней? Ты думаешь, я не чувствую, как ты отдаляешься от меня, когда она рядом? Я не знаю, что ты готов бросить всё ради нее... Рокэ Алва смотрел на своего оруженосца с болью, которая искажала черты его лица, делая его похожим на хищника, загнанного в угол. Он видел в Ричарде не просто оруженосца, не просто юношу, который ненавидел его. Он видел в нем отражение своих собственных, давно похороненных чувств, и это было невыносимо. Его взгляд был прикован к лицу Ричарда, и в нем читалось нечто большее, чем просто ревность. Это была смесь отчаяния, страха и какой-то извращенной нежности. — Ты мой, Ричард, — прошептал Рокэ, и в этом простом утверждении звучала вся его власть, вся его одержимость. — Ты принадлежишь мне. И никто, даже королева, не сможет этого изменить. Ты слышишь меня? Ричард стоял, не в силах пошевелиться, не в силах произнести ни слова. Он чувствовал, как его собственное сердце колотится в груди, как кровь стучит в висках. Он видел в глазах Рокэ не только гнев, но и какую-то глубокую, невысказанную боль. И в этот момент, стоя так близко к герцогу, Ричард понял, что его собственная жизнь, его чувства, его будущее – все это теперь оказалось в руках человека, который смотрел на него с такой всепоглощающей страстью. — Я… я не понимаю, — прошептал Ричард, его голос был едва слышен. — Ты поймешь, — прорычал Рокэ, его пальцы сжали плечо Ричарда так сильно, что тот вскрикнул от боли. — Ты поймешь, когда я покажу тебе, что значит быть по-настоящему желанным. Что значит принадлежать кому-то. Ты думаешь, что эта королева дала тебе что-то? Она дала тебе иллюзию. Я дам тебе реальность. Глаза Рокэ горели неистовым огнем. Он наклонился еще ниже, его дыхание обжигало губы Ричарда. В этот момент Ричард увидел в герцоге не только властного господина, но и человека, сломленного собственной болью, человека, который готов был удержать его любой ценой. — Ты мой, Ричард, — повторил Рокэ, его голос был низким и хриплым. — И я не отпущу тебя. Никогда. Он притянул Ричарда к себе, Ричард почувствовал, как его мир переворачивается. Любовь к королеве, которая казалась ему такой чистой и возвышенной, теперь столкнулась с темной, всепоглощающей страстью герцога. И Ричард не знал, куда его занесет эта буря. Он знал только одно: его жизнь уже никогда не будет прежней. Рокэ прижал его к себе так крепко, что Ричард почувствовал, как его легкие сжимаются. Он не мог дышать, не мог думать. Все, что он чувствовал, это жар тела герцога, его сильные руки, его отчаянное дыхание. В этот момент Ричард понял, что его чувства к королеве, какими бы сильными они ни были, были лишь легким дуновением ветра по сравнению с ураганом, который бушевал в душе Рокэ. — Ты думаешь, ты можешь просто взять и уйти? — прошептал Рокэ, его губы коснулись уха Ричарда. — Ты думаешь, я позволю тебе уйти к ней? К той, которая лишь играет с тобой, как с игрушкой? Ты не понимаешь, Ричард. Ты не знаешь, что такое настоящая страсть. Что такое настоящая преданность. — Как будто вы понимаете, — нахмурившись, Ричард попытался вырваться. — Вы сами спите с кем попало. Слова Ричарда, словно удар хлыста, хлестнули по обнаженному нерву Рокэ. Лицо герцога исказилось гримасой боли и ярости. — С кем попало? — прорычал Рокэ, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты смеешь говорить мне это? Ты, который смотрит на королеву, как голодный пес на кость? Ты, который готов отдать ей свою душу за мимолетную улыбку? Ты думаешь, это любовь? Это жалкое подобострастие! его глаза горели адским пламенем взглянув на смеллчика Рокэ прожигал его своими темно сапфировыми глазами — Я люблю тебя, Ричард! — выкрикнул он, и в этом крике было столько отчаяния, столько боли, что Ричард замер, пораженный. — Я люблю тебя так, как никогда не любил никого! И ты смеешь сравнивать это с моими... моими слабостями? Ты думаешь, я сплю с кем попало? Я сплю с теми, кто напоминает мне о тебе! С теми, кто может хоть на миг заполнить пустоту, которую ты оставляешь, когда смотришь на нее! Рокэ схватил Ричарда за воротник камзола, притягивая к себе ближе. Его дыхание было горячим, прерывистым. — Ты мой, Ричард. Ты принадлежишь мне. И я не позволю тебе уйти к ней. Я не позволю ей украсть тебя у меня. Ты слышишь меня? Ты будешь моим. И только моим. Ричард смотрел в глаза герцога, видя в них не только ярость, но и бездонную тоску. Он чувствовал, как его собственное сердце сжимается от неведомого страха и странного, пугающего сочувствия. Он видел в Рокэ не только властного тирана, но и человека, сломленного собственной одержимостью. — Я... я не могу, — прошептал Ричард, его голос дрожал. — Я не люблю вас. Эти слова, сказанные так тихо, прозвучали как приговор. Рокэ отшатнулся, словно его ударили. На его лице отразилась вся глубина его боли. — Не любишь? — прошептал он, его голос был едва слышен. — Ты думаешь, это имеет значение? Ты думаешь, я позволю тебе решать? Ты мой, Ричард. И я не отпущу тебя. Никогда. — Я не хочу быть твоим, — прошептал Ричард, но в его голосе не было прежней уверенности. — Ты уже мой, — ответил Рокэ, его голос стал тише, почти ласковым, но от этого еще более зловещим. — Ты мой с того момента, как я впервые увидел тебя. С того момента, как понял, что ты – единственное, что имеет значение в этом проклятом мире. И я не позволю никому, даже тебе самому, отнять меня у тебя. Ричард почувствовал, как его сердце забилось быстрее. В глазах Рокэ горел огонь, который одновременно пугал и притягивал. Он уже понял , что герцог был одержим им, но эта одержимость была как нож с двумя лезвиями — она могла как спасти, так и уничтожить. — Ты не можешь просто запугивать меня, — сказал Ричард, стараясь сохранить спокойствие. — Я не твоя собственность. — Ты ошибаешься, — прошептал Рокэ, его голос стал низким, вибрирующим от едва сдерживаемой бури эмоций, словно раскат грома перед ливнем. — Ты моя собственность, Ричард. Моя. Каждое твое дыхание, каждый удар сердца — всё это принадлежит мне. Я вырвал тебя из грязи, сделал тем, кем ты стал. И теперь ты думаешь, что можешь просто отвернуться. После этих слов герцог прильнул жадно, по-собственнически, к губам любимого мальчишки, что разрешал первого маршала, заставляя того чувствовать сильную боль в сердце и желание защищать, баловать, оберегать это дитя, не знавшего мир. Протянув того ближе, игнорируя сопротивления, Рокэ Алва углубил поцелуй, подхватывая любимого на руки. ....... Поздняя ночь. Ричард лежал около теплого камина на множества мягких дорогих декоративных подушках, его тело было обнажено, не считая черной не по размеру рубашки, которая прикрывала немного молодое тело, Рокэ Алва сидевший рядом со спящим юношей был в одних штанах. Рокэ Алва сидел неподвижно, уставившись в пляшущие языки пламени камина, но его взгляд то и дело скользил к спящему Ричарду. Юноша свернулся калачиком на россыпи шелковых подушек, его обнаженное тело, все еще отмеченное следами их недавней бури, было частично скрыто черной рубашкой герцога — той самой, что висела на Ричарде как слишком большая мантия, пропитанная запахом Рокэ. Рубашка соскользнула с плеча, обнажив нежную кожу, и Рокэ почувствовал, как в груди снова закипает желание к своему мальчику. Он протянул руку и осторожно, почти благоговейно, поправил ткань, прикрывая следы своих пальцев на бедре Ричарда. Но даже этот жест не принес облегчения. В голове герцога крутились образы: Ричард, стоящий перед королевой, его глаза, полные той глупой, идеализированной любви, которая казалась Рокэ такой хрупкой, такой недостойной. Как он мог? Как этот мальчишка, которого Рокэ вытащил из лап смерти, лечил, всячески баловал и возился, сделал своим, мог смотреть на нее так, будто она — центр его вселенной? Рокэ сжал кулак, ногти впились в ладонь. Он любил Ричарда до безумия, до той грани, где любовь перетекает в одержимость, в желание запереть его в башне, подальше от всех, кто мог бы украсть даже взгляд. Рокэ наклонился ближе, его пальцы, грубые от лет сражений, нежно скользнули по щеке юноши, очерчивая линию челюсти. Кожа Ричарда была такой мягкой, такой уязвимой под его прикосновением, и это только разжигало огонь в груди герцога. Его рука замерла на шее Ричарда, чувствуя биение пульса под пальцами — ровное, сонное, но живое. Это биение было его. Каждое. Он мог бы сжать сильнее, удержать этот ритм в своих руках навсегда, но вместо этого Рокэ лишь провел большим пальцем по ключице, где рубашка снова соскользнула, обнажив свежий след от его зубов. Метка. Его метка. Напоминание о том, что Ричард не уйдет. Внезапно Ричард пошевелился сильнее, его глаза медленно открылись, сонные немного заплаканные и затуманенные серые глаза. Он моргнул, фокусируя взгляд на Рокэ, не до конца проснувшись, и потянулся, как котенок но тут же зажмурившись от сильной боли в пояснице начиная тяжело дышать. Его движение заставило рубашку задраться, обнажив бедро, и Рокэ почувствовал, как кровь приливает но не от стыда, а от той первобытной желания к своему мальчишке. — Ты проснулся, мой мальчик, — наконец проговорил Рокэ, его голос был низким, вибрирующим, как далекий гром. Он наклонился ближе, одной рукой подхватывая Ричарда под спину, чтобы тот не корчился от боли. — И первое, что ты видишь, это я. Разве это не должно тебя радовать? Ричард нахмурился, его серые глаза, казалось, прояснились, в них промелькнуло что-то похожее на испуг. Он знал этот тон Рокэ, этот взгляд, в котором смешивались страсть и гнев. Он знал, что сейчас лучше молчать, не провоцировать герцога, но слова сами сорвались с губ: — Мне больно, Рокэ. Рокэ замер, его сердце сжалось от этих слов, как будто кто-то вонзил нож в его грудь. Боль Ричарда была его болью, и он не мог вынести мысли о том, что его мальчик страдает. — Я знаю, — прошептал он, его голос стал мягче, но в нем все еще звучала угроза. — Я сделаю все, чтобы ты больше не чувствовал боли. Никогда. Он наклонился ближе, его губы коснулись лба Ричарда, и в этот момент герцог почувствовал, как его собственная ярость начинает утихать, уступая место нежности.