(っ´ཀ`)っ
9 ноября 2025 г., 16:30
Лавируя между столами, заваленными стопками папок и пустыми стаканами из-под кофе, Хёнджин здорово задумывается о том, почему он так и не вышел из той детской игры, когда пол — это лава. Земля под ногами неистово полыхает вот уже несколько дней подряд. К концу недели от него останется горстка пепла. Без преувеличения. Наверное, сёстры в последний момент сговорились, вступили в альянс против единственного брата и скинули его с дивана, на подлокотнике которого он опасно балансировал.
Нет, они действительно сговорились и вступили в альянс — в тот, что направлен против одиноких людей за 20+, что по идее неправильно и несправедливо, потому что, айгу, кто решает выйти замуж в 20+, собрать всех родственников на ченчи и так подставить его с отсутствующим +1, о котором нужно предупредить сильно заранее.
Ладно, за неделю, но Хёнджин всё равно бесится. Потому что с такой работой и, если начистоту, такими стандартами, ему не найти избранника не то что к 20+, но и к 40+. И ведь он не бездействует, ищет, выбирается в японский бар поздним субботним вечером и натыкается на свой стандарт, который, откинув голову назад, смущённо смеётся с какой-то миловидной девушкой с чёлкой-штрихкодом за одним из столиков, окутанным интимным полумраком.
Субботний Хёнджин замирает истуканом посреди приглушённых голосов, шороха одежды проходящих мимо сотрудников бара и стука деревянных палочек об красивые керамические тарелки, ощущая, как съёживается всё внутри. Это маленький взрыв сверхновой — не образующий что-то новое, а напрочь стирающий существующее. Он рвано усмехается и устремляется прочь с такой быстротой, словно способен убежать от самого себя и своих чувств, в лучших из которых был так некрасиво оскорблён.
Кинув взгляд на отражение в стеклянной дверце шкафа, Хёнджин кисло поджимает губы. Не из-за папок, расположенных в безответственном беспорядке. Ему резко и до гнетущей боли в груди хочется в отпуск, куда-нибудь на Чеджу: беззаботно поедать оранжевые мандарины, гулять у воды и зарываться в песок до тех пор, пока тени под глазами не поблекнут, а усталость не растворится с той же скоростью, что и дешёвый кофе из круглосуточного супермаркета напротив. Но до его отпуска ещё четыре месяца и три дня, и он не считает, но знает, потому что ждёт этого дня, как проклятый.
Но единственное место, которое ему светит посетить в ближайшее время это родной дом в Соннаме, в тридцати километрах от Сеула. Стыд успевает коснуться его по касательной. Это же просто дом, он не должен вызывать столько противоречивых чувств, но он вызывает и настроение окончательно портится.
Телефон оттягивает карман форменных брюк обещенным звонком от матери, который после окончания будет горчить на корне языка, да и новые туфли он не расходил достаточно, чтобы те не жали ему в пальцах. Все эти крошечные незначительные детали глобально не имеют значения, но Хёнджин не думает глобально и поэтому чертыхается.
Стопка папок приземляется на стол с характерным раздражением, а он, сдув прядь, упавшую на лоб, хрустит поясницей. Последний позвонок не успевает щёлкнуть до конца, когда внешний коридор заполняется невнятной болтовнёй и шорохом обуви по истёртому линолеуму. Голоса Сынмина и Чанбина отскакивают от стен, иногда одновременно, поэтому всё превращается в какофонию из звуков.
В углу маленькой, оборудованной ими кухни щёлкает чайник, на столе стоит его кружка, ждущая очередной порции кофе, чтобы придать сил перед написанием отчёта, а в груди завязывается неопределённое чувство, одновременно похожее на предвкушение и ужас. Нутро не обманывает.
Когда в кабинет заходят парни, его сердце делает кульбит. Между ними, сверкая ехидной улыбкой, обнаруживается настоящее воплощение мёртвого искусства. Тот самый стандарт из японского бара субботним вечером, который смущённо смеялся в компании незнакомой Хёнджину девушки. И мёртвое искусство он не из-за того, что вызвал неприятную колющую боль, сравнимую с инфарктом, а Хёнджин решил навсегда вычеркнуть Ли Минхо из своей жизни, нет.
Куда уж там.
Искусство, потому что это Ли Минхо. Мёртвое, потому что это Ли Минхо со своей нездоровой (Хёнджин вообще не уверен, была ли она когда-то иной, антонимичной) гиперфиксацией на зомби, общественные пранки на камеру и доведение до неврастении всего сеульского отдела полиции.
Левая половина его лица испещрена расползающимися лиловыми капиллярами, местами взорванными под кожей. Неестественно молочно-белый зрачок не мерцает. Вторая часть лица в целом не примечательна, за исключением расширенного уголка улыбки, похожего на оскал, оставленный бесхозными садовыми ножницами. Школьная одежда потрёпанная и грязная, с разводами, которые не идентифицируется даже его бывалым взглядом действующего полицейского. Низко опущенный галстук болтается, а выцветшие фиолетовые волосы всклокочены. Словно он действительно умер и выбрался из могилы, прорывая себе путь голыми руками. Буквально.
Зомби успевает ему нагло подмигнуть прежде, чем крепкая рука недовольного Чанбина пихает Минхо вперёд.
— Принимай красавчика.
Из-за того, что запястья Минхо скованы наручниками, он по инерции летит и не предпринимает ни одной попытки предотвратить неминуемое падение. Делает ли он это нарочно — большой вопрос, в правильности ответа на который Хёнджин имеет половинчатую уверенность. 50% — нарочно, потому что Минхо ловкий и гибкий, ему ничего не стоит устоять на ногах, другие 50% — эффект неожиданности в лице взвинченного Со Чанбина любого собьёт с ног.
Подскачивший из-за стола Хёнджин действует на рефлексах: он больно ударяется об угол бедром и осторожно перехватывает Минхо, не позволяя упасть. Сложно даже представить, сколько вон он отвалил за этот эпатажный образ, а ещё Хёнджин не видит камеры в руках своих коллег и почему-то волнуется, что Минхо не успел заснять ничего из того, что задумывал для своего влога или чем он там занимается. На воротнике его рубашки замирает след от чужого сорванно-ворчливого дыхания.
Потом Хёнджин одумывается, целенаправленно (читать: мелочно) не смотря на него, и заставляет выпрямиться. Бесспорно красавчик, но ещё это красавчик, который разбил ему сердце, хотя и не догадывается об этом, а значит, Хёнджин имеет полное право его игнорировать. Сынмин закатывает глаза, скрестив руки на груди, и демонстрирует своё состояние по умолчанию — ровное, незаинтересованное. Но ему и не нужно, потому что он – личный полиграф Хван Хёнджина и сейчас он издаёт сигнал о том, что подозреваемый лжёт.
Потому что Хван Хёнджин не умеет игнорировать Ли Минхо. Если бы это было так, он бы жил все эти три года абсолютно счастливо, ходил бы на свидания с парнями и не знал никаких сердечно-сосудистых заболеваний. Минхо награждает его благодарностью, аккуратно сжав локоть.
Чанбин же метает молнии и разражается громкой тирадой.
— Поверить не могу, взрослый человек продолжает заниматься какой-то хернёй…
У оскорблённого Минхо дёргается угол челюсти. Хёнджин же осматривает столы с опаской и косится в сторону всех колюще-режущих предметов, к которым тот в случае чего может потянуться.
— ... на которую мы вынуждены реагировать, потому что это наша работа, в то время, как могли бы заниматься по-настоящему важными делами и…
— ... мм, какими же, протирать штаны? — не очень отчётливо хмыкает Минхо, вскидывая наглый взгляд, бросающий вызов офицеру.
В такие моменты в нём отказывают все тормоза, но даже при условии язвительных ответов Минхо умудряется выходить сухим из воды, потому что никто из становящихся так называемыми жертвами пранков заявление на него не пишет, только вызывает наряд по его душу, чтобы проучить (это никогда не срабатывает должным образом). Да и наедине с представителями закона он хоть и ведёт себя нахально, на грани фола, Минхо никогда не переходит границы так, чтобы нажить себе реальные неприятности. Это похоже на грациозную игру на острие ножа. Вероятно, это вызывает у него прилив адреналина, раз они периодически сталкиваются здесь, в отделе, по разные стороны решётки.
Хёнджин считает его сумасшедшим. И преступно красивым, и умным, и идиотом считает тоже.
Озверевший Чанбин подаётся вперёд с намерением схватить за грудки и встряхнуть. Он не станет применять силу, но из башки дурь постарается выбить. Хёнджин самоотверженно бросается под перекрёстный огонь и перехватывает Чанбина за плечи, улыбаясь широко и искренне, с ноткой неуместного кокетства, которое всегда действует как транквилизатор для чужого гнева.
— Чанбин-хён, он не это имел ввиду.
Сынмин присаживается на край стола, сдвигая задницей фотографию семьи Хван в рамке и казённый пенал с канцелярскими принадлежностями. Для него что ни день, то цирковое представление из вип-ложи.
— Хёнджин, не сейчас, — пытается отмахнуться Чанбин, но немного смягчается, смотря на него, и ожесточается, стоит взгляду скользнуть за его спину. — Этот придурок…
— Именно это я имел ввиду, — Минхо снова говорит это как-то невнятно: кажется, что он простудил горло, но Хёнджин не успевает подумать, потому что тот ловко огибает его, коснувшись плечом, и наваливается на Чанбина, имитируя падение.
Вместо падения происходит нечто иное. На тёмно-синей рубашке Чанбина расплывается чёрное пятно. Оно должно быть ярко-алым, как и усмехающиеся губы Минхо, который, разражаясь зловещим смехом, утирает их запястьем.
— ТЫ?!.. — гаркает Чанбин чрезмерно сердито.
Хёнджин остервенело дёргает Минхо назад, потому что этот придурок вместо того, чтобы отступить, сталкивается с Чанбином грудью и намеревается вступить в перепалку, которая обернётся дракой в полицейском участке, откуда уже никто не выйдет сухим. Благо, Сынмин теснит Чанбина, заливающегося ругательствами, в сторону, за пределы зоны поражения, а потом и вовсе выталкивает за дверь, увещевая, что ему стоит привести себя в порядок, пока не нагрянуло начальство.
Хёнджин даёт себе секунду. Десять секунд. На то, чтобы не накинуться следом. Выдыхает. Трёт пальцами переносицу. Тщетно. Желание накинуться с кулаками не утихает. Перед глазами всплывает смеющийся образ Минхо. Свет подвисной лампы красиво вплетается в его светло-фиолетовые волосы, превращая их в лазурное море где-то на Чеджу, а следом всплывает миловидная девушка с чёлкой-штрихкодом, и Хёнджина отделяет секунда-десять от нервного срыва.
— Почему ты меня избегаешь?
Голос Минхо выравнивается, ему больше ничего не мешает. Это не больное горло, а больная башка, потому что всё это время за его щекой пряталась капсула с поддельной кровью и искажала звук. Хёнджину же мешает мыслить здраво не капсула, а гнев, плотоядно облизывающий рёбра.
— Что?.. — недоуменно шипит он вполоборота.
Глаз без линзы смягчается, выглядя виновато-вопросительным, из-за чего Хёнджин недоуменно моргает. Для того, чтобы избегать, им стоить видеться чаще раза в месяц, стоит взаимодействовать больше вдвоём, чем в общей компании друзей, и говорить словами через рот, а не пялиться друг на друга через расстояние в сто метров. Минхо открывает рот, чтобы что-то сказать, но в кармане вибрирует телефон, и Хёнджин уже знает, кто звонит.
Мама бестактно пунктуальна.
— Дай мне три минуты, — говорит он устало и отчаянно, принимая вызов.
Три минуты на то, чтобы в очередной раз убедиться, что он безнадёжен. Хёнджин горько усмехается. Ему хватит и одной.
— Да?
Он отходит чуть в сторону, плотнее прижимая мобильник к уху, и поправляет свободной рукой фотографию семьи Хван в рамке и казённый пенал с канцелярскими принадлежностями, которые бесцеремонно сдвинул Сынмин. С фотографии улыбается мама, окруженная тремя детьми — Йеджи и Суджин прижимаются к ней по бокам, жмурясь от яркого солнечного света, Хёнджин стоит за спиной, прижавшись щекой к её голове. Это лето после его выпуска из школы, последнее беззаботное время. Он машинально стирает пыль с рамки, проводя по ней кончиком большого пальца. Пыли нет, остаётся слабая тоска.
Не хочется, чтобы Минхо услышал что-то и тем более узнал. Он остаётся где-то позади, предоставленный сам себе. Обычно это противоречит протоколу. Они не оставляют без присмотра, даже косвенного, всех, кто скован наручниками, но это Минхо. Хёнджину, вероятно, пора прекратить объяснить свои нелогичные действия этим аргументом, но он слаб и огорчён случившимся в субботу, а потому звук его голоса звучит отстранённо.
— Хёнджин-и, мальчик мой, — мама же говорит радостно и одухотворённо, и тепло его всё-таки настигает, пока на фоне ритмично стучит венчик, — прости, что отвлекаю. Я очень быстро. Знаю, мы все тебя уже одолели. Но ченчи уже скоро, осталась пара денёчков. Йеджи вся нервах, ты же знаешь, как ревностно она относится к подготовке. Ей нужно знать, ты придёшь с кем-то или?..
Как всегда, его мама — памятник неугасающему оптимизму.
— Оппа-а-а, — страдальчески тянет Суджин, наверняка стекая спиной по креслу. Из неё вырывается серия слезливых вздохов прежде, чем она продолжает, — просто скажи уже, один или нет, они все мне мозг вынесли! Йеджи слетела с катушек! Я перезаполняла гостевые карточки с именами три раза!
Его разбирает сострадание и отголоски смеха. В доме привычно процветает эмоциональный терроризм.
— Я…
В затылок прилетает скомканный бумажный лист. Он отодвигает телефон, возмущенно оборачивается, чтобы пнуть негодника, но тот уже дышит ему в ухо, опаляя кожу горячей катастрофой:
— Малыш, может, вернёшься в постель?..
А следом на его запястье неприлично громко защёлкивается наручник, связывая их с Минхо, потому что второй блестит на его запястье. Когда успел выбраться? И главное, как он это провернул?! Неужели вытащил ключи из кармана Чанбина, когда пачкал ему рубашку бутафорской кровью?
Нет ни одного шанса, что ни мать, ни сестра не услышали этой фразы и последующего щелчка, не оставляющего места для фантазии.
Он краснеет до кончиков ногтей и расширяющимися зрачками наблюдает за Минхо, который постепенно теряет игривый запал, расслышав за помехами на линии отчётливое: «Мам, я боюсь, тебе не понравится, если я скажу, чему именно принадлежал этот звук». Уши Минхо вспыхивают с впечатляющей скоростью. Это даже мило, но больше страшно, потому что по его вине они оказываются здесь.
Как бы это описать? В полной заднице? Возможно.
Скрипит дверь, зашедший наполовину Сынмин стреляет по ним проверяющим взглядом и, трезво оценив обстановку, толкает не успевшего войти Чанбина обратно. За стеной раздаётся сильный грохот, затем летят хлёсткие маты.
Хёнджин солидарен. Ему бы тоже вытолкнуть кого-то в коридор и от души покричать. Желательно на зомби, которое виновато улыбается ему, а потом с досадой закатывает глаза так, что Хёнджин видит белок глаза без линзы на протяжении двадцати секунд, пока обезображенные губы Минхо бесшумно шепчат какие-то само-сокрушающиеся ругательства.
— Хёнджин-и, — мама тактично прокашливается, тщательно подбирая слова, как будто застукала его за просмотром порно, хотя порно объяснить легче, чем эту выходку Минхо, — а кт…
Вот точно пранк, вышедший из-под контроля.
— Кто это рядом с тобой?
Суджин еле сдерживает восторженно-неверящий писк.
Он прибьёт её и Минхо, а потом себя, если выживет сегодня.
— Это… — он гулко сглатывает, панически шаря глазами по кабинету, как будто ответы приподнесут ему на блюдечке, — это, в общем…
Минхо аккуратно касается кончиками пальцев его запястной косточки и одними губами просит передать телефон ему. Он сохраняет осторожность, словно Хёнджин ударит его, и это факт. Хёнджин ударит его, но спустя двадцать минут и не так сильно, как прокручивает это в голове. Просто толкнет в плечо, а затем сползёт спиной по дверце шкафа и накроет ладонями пылающее лицо.
Минхо смотрит на него умоляюще ещё несколько секунд немого диалога, после чего Хёнджин всё же передаёт ему телефон, ощущая, как интенсивность пламени, которое поджаривает подошву его туфель последние несколько дней, усиливается в разы. По спине стекает капля пота. Запястье неприятно сводит, он крутит им, позабывшись, и наручники бесстыже бряцают. Они с Минхо морщатся синхронно, а мама и Суджин снова прерываются обескураженным молчанием.
Где-то вдали слышно продолжающуюся перепалку Сынмина и Чанбина.
— Здравствуйте, госпожа Хван, — Минхо выпрямляется, — меня зовут Ли Минхо. Приятно познакомиться.
Дальнейший разговор Хёнджин не слышит, впадая в полуистеричное онемение. Только бестолково наблюдает, как шевелятся губы Минхо, как подскакивают брови, как язык толкается за щёку, и Хёнджин прикрывает глаза, надеясь, что, когда он их откроет, то окажется, что случившийся абсурд — плод его утомленного работой сознания.
Но Хёнджин глаза не открывает, он их распахивает в ужасе, неверии и не свойственном, противоречащем его пацифистской натуре желании убивать.
— Да, конечно, мы приедем. С радостью познакомлюсь со всеми вами. Хёнджин-и много мне о вас рассказывал, — Минхо улыбается и завершает звонок. Он медленно опускает хёнджинов телефон на стол поблизости и говорит, смиряясь с грядущей расправой, которая его ожидает, — пойму, если ударишь меня.
— Что ты только что сделал? — почему-то шёпотом вопрошает Хёнджин, словно если повысить громкость, случится что-то ужасное.
— Превратил нашу жизнь в клише, — Минхо дёргает плечом, отходит в сторону, позабыв, что они скованы, и оступается. Трёт покрасневшее запястье, шипя, — и притворился твоим парнем.
У Хёнджина дёргается глаз. И, если начистоту, рука для замаха — тоже.
«С Минхо или без — неважно».
— Это правда, что новый напиток в сезонном меню в кафе Джисона назван в мою честь?
Глаза Минхо — тёмные шарики тапиоки — расширяются. Он убирает телефон в сторону и садится, словно ему нужно время, чтобы собраться и сказать, что это значит. Хёнджину нужно время, чтобы понять, с чего это он вдруг завёл об этом разговор. С порога. Без преамбулы. С убыстрившимся пульсом.
— Я думал, я не такой очевидный, — усмехается он тихо. — Так ты посмотрел мой влог?
— Нет, — Хёнджин мнётся, переступая с ноги на ногу.
Но все остальные — да, и не раз. Он этого не говорит.
— Откуда тогда знаешь?
— Сынмин сказал.
Минхо усмехается.
— Забавно. Его выложил Джисон. Мы оба не имеем к нему никакого отношения в этом плане. А что касается напитка... да, он назван в твою честь. Ты знаешь, что входит в его состав?
Хёнджин находит в себе смелость сесть на заправленную постель и посмотреть прямо. Покрывало немного смялось из-за Минхо, и только оно разделяет их. Он отрицательно мотает головой, уже не раз пожалев о том, что не посмотрел этот влог. Не самое приятное чувство — быть в чём-то неосведомлённым. Кощунственно с профессиональной точки зрения.
— Молекулярная кухня. Много нюансов, — пожимает плечами Минхо, отводя свой. И это что-то новое. Обычно Минхо смотрит пристально и долго. Сквозь все полупрозрачные стены в кафе Джисона, редких прохожих, когда они пересекаются на улице, и окна машин, когда делают это на дороге в утренних пробках. — Но в основе гранат. И выглядит всё как истекающее кровью сердце.
— Заметен твой почерк, — хмыкает Хёнджин, нервно перебирая ворс покрывала пальцами. Не заземляет.
— Я старался.
— Но при этом не хотел быть таким очевидным? — хмурится Хёнджин, чувствуя себя в тупике, и Минхо — тот, кто его туда загоняет. — Я не понимаю. Почему, Минхо? Всё это. Почему ты согласился притвориться, что мы в отношениях?
— Потому что, — Минхо выдыхает, его ресницы трепещат, а пальцы сжимаются, сталкиваются с его собственными по ошибке, поспешно сдвигаются, но не исчезают. Их мизинцы обмениваются остаточным теплом, застенчиво соприкасаясь, — ты избегал меня, Хёнджин, и я подумал, что у тебя кто-то появился. Целый день провел в кафе Джисона, капая ему на мозги из-за этого. Он назвал меня жалким, уехал по делам и оставил на кухне. Повара предложили заняться делом, и я придумал этот напиток. Истекающее кровью сердце… Это метафора. Но оно моё. Оно таковое из-за тебя.
Это происходит снова. Маленький взрыв сверхновой, только теперь локализация — дом Хёнджина в Соннаме. Сбивчивый поток слов от Минхо непривычно нервный. Это не Минхо. Он не нервничает, его взгляд не бегает от предмета к предмету.
— А потом тот пранк, твои коллеги и звонок. Ты так быстро ответил и улыбался. Мне показалось, что это тот человек, из-за которого ты меня избегал. Я подумал, что прошло ещё немного времени и не всё потеряно, что я могу снова завладеть твоим вниманием, поэтому сделал то, что сделал, и мы оказались здесь. Прости. Это было по-идиотски.
Это имеет смысл и не имеет смысла одновременно. Их взаимные — идентичные — сомнения. Страх, что второй нашёл кого-то, кто может прекратить их странные переглядки сквозь все полупрозрачные стены в кафе Джисона, редких прохожих, когда они пересекаются на улице, и окна машин, когда делают это на дороге в утренних пробках, хронологически растянутые в три года.
— Я думал, что ты встречаешься с той девушкой из бара, — выпаливает Хёнджин чистосердечное, Минхо медленно моргает, стараясь переварить услышанное.
— Что? С какой?.. — переваривается запоздало. — А! Фу, боже, Хёнджин, это моя сестра.
— Я уже понял, услышал, как ты говорил это Сынмину вечером, когда тебя задержали. Так… — он тянет слова, ёрзая, — твоё сердце истекает кровью из-за меня?
— Это метафора разбитого сердца, Хёнджин-а.
Минхо переплетает их мизинцы и склоняет голову так, что теперь видно только тёмный и влажный блеск его глаз в обрамлении пушистых ресниц.
— Я могу оказать первую помощь.
Уголок губ Минхо дёргается. Азартно, хищнически. Абсолютно влюблённо.
— Можешь меня исцелить, да? Тогда иди сюда.
Он успевает подцепить его подбородок пальцами, как крючком, приподнимая для лучшего угла, когда Хёнджин запальчиво подаётся навстречу. В результате пальцы Минхо по инерции сползают по его горлу, плавно перетекая в ладонь, ложащуюся на заднюю часть шеи. Рука Хёнджина сжимает его бедро сквозь плотную ткань тёмных брюк, а пальцы второй зарываются в его волосы на загривке, и Минхо шумно выдыхает сквозь яростный поцелуй. Они размыкают губы лишь на пару секунд, чтобы обменяться мерцающими смешливостью взглядами в полумраке комнаты, а затем столкнуться в новом поцелуе. Нежном, обстоятельном, снова перетекающем в неистовый.
И это третий маленький взрыв сверхновой, не напрочь стирающий существующее, а образующий что-то новое. Не метафору.
///
Изо рта вырывается сдавленный стон. Утром пятницы, когда ему нужно выезжать домой, он сидит в салоне своей машины, сложив руки на руле и бьётся об него лбом. Хочется спать, попасть под мусоровоз, исчезнуть, что угодно, лишь бы не разбираться с последствиями маленького спектакля, который вот-вот должен был прийти в действие. Он ждёт в машине, отправив Минхо сообщение о том, что прибыл, и теряет остатки рассудка. Заспанный голос Сынмина, доносящийся из включенного телефона, сочится подртуниваниями. – Ты удивительный человек, хён. Успел узнать всю его подноготую, за исключением реально важных фактов. — Я не знаю никакую его подноготную! — Да? А кто в субботу вечером, набухавшись в дрова, потому что увидел Минхо в компании девушки, прочитал мне целую лекцию про зомби? Хотел ли я знать, что существуют муравьи-зомби или то, что в Америке есть специальный регламент действий на случай зомби-апокалипсиса? Или то, что Ли Минхо не просто бежит марафон в костюме зомби каждый октябрь, а собирает пожертвования для какой-то там благотворительной организации по помощи бездомным? Вместо страданий ты мог бы хоть раз намотать сопли на кулак и подойти к нему тогда, чтобы выяснить, что в том баре он был со старшей сестрой, а не своей девушкой. У тебя был шанс разрешить ваш многолетний ситуэйшншип столько раз, но ты им так и не воспользовался. Что ж, да. Хёнджин знает дату публикации первого влога на канале Минхо в ютубе, фирму любимого пудинга в Осаке, потому что он светился с ним на бэкстэйджах, когда снимал очередной пранк, даже таймкоды в некоторых его работах, потому что пересматривал их неприличное количество раз, но Хёнджин не знает, что у Минхо есть старшая сестра и нет девушки, которая составила бы ему конкуренцию без конкуренции. И почему Минхо, чёрт возьми, вообще устроил эту сцену в отделе вечером в день его задержания, почему не прикинулся неизвестным его семье приятелем и не свёл всё к несмешной шутке. Почему Хёнджин не обрубил ложь на корню и почему они собираются реализовать этот глупый клишированный план в принципе? Они не в дораме или ромкоме, это его дурацкая жизнь с глупыми решениями и ужасными последствиями, но всё ещё его жизнь, за которую он несёт ответственность. И он не настолько отчаялся, чтобы прибегать к подобным трюкам. — Ты слишком много думаешь, хён, — усмехается Сынмин, размешивая сахар в картонном стакане из-под кофе. Пластиковая палочка издаёт мягкий комфортный стук. — Я слышу это, даже не находясь рядом. Сам посуди. Парень твоей мечты притворяется твоим парнем. Наслаждайся! Выжми из этой странной сделки по максимуму и двигайся дальше. С Минхо или без — неважно. Хёнджин капризно стонет, зажмуриваясь до белых пятен под веками. — Знаю, выбросить из головы сводку фанфактов о Ли Минхо будет сложно, — продолжает Сынмин, судя по звуку запрыгивая на его рабочий стол и сдвигая задницей фотографию семьи Хван в рамке и казённый пенал с канцелярскими принадлежностями, и нижнее правое веко Хёнджина нервно дёргается, — но ты справишься. Кстати, видел его новый влог? — Нет. — Почему? — Сынмин обжигается, отпивая напиток, и шипит. Хёнджин называет это мгновенной кармой. — Ащ. Я думал, у тебя уведомления на него стоят. И, ну, не только. Уведомления (и не только) стоят, но он не нашёл в себе сил добраться до нового влога и посмотреть, потому что был занят предстоящей ложью и прописыванием всех нюансов в своей голове. Как они вообще собираются притворяться парой? У них должна быть убедительная история знакомства, они должны знать привычки друг друга и… Проблема в том, что они знают, но это слишком сложно, чтобы объяснить и себе, и окружающим. Особенно себе. Хёнджин панически боится сегодняшнего дня. Он хочет отказаться, как только Минхо сядет в салон, и они расставят всё по своим местам, именно поэтому он звонит Сынмину. За моральной поддержкой, которая не оказывается. — Я был занят. — Чем? — Неважно, — фыркает Хёнджин, устало потирая виски. — Его долго нет. Может, он сам передумал? Это помогло бы им избежать неловкого разговора с подачи Хёнджина, потому что он бы состоялся с подачи Минхо. «Извини, Хёнджин, мне стало тебя жаль, и я соврал твоей семье. Но потом прошло время, и я понял, что поступил неправильно. Я бы не хотел притворяться твоим парнем…» Что-то такое. Многослойное и горькое, как гель для приёма внутрь после похмелья. — Дай ему время. Его отпустили из камеры полчаса назад. — Разве его друг, — Хёнджин жуёт губу, делая вид, что не помнит его имени. Сынмин не ведётся, потому что Хёнджин помнит, и они оба это знают, — не приходил вчера, чтобы ещё раз объяснить Чанбин-хёну, что та женщина не собирается писать на него заявление? — Приходил и объяснял, даже позвонил госпоже Чхве и она проговорила своё решение вслух. Но Чанбин выпустил его только сегодня. По официальной версии, в воспитательных целях. По неофициальной — из жажды мести. Хёнджин снова ударяется лбом об руль. — Так что там с влогом? Что-то не так? — Да нет, — подозрительно хмыкает Сынмин, — в кафе его друга, где проводился пранк, новое сезонное меню. Тебе обязательно нужно сходить. — Зачем? — Новый напиток назван в твою честь. Он полностью разработан Минхо. Хёнджин замирает перед очередным ударом. Открывается дверь машины и в неё запрыгивает Минхо. С улице тянет прохладной свежестью и лениво окрашивающимися в жёлтый листьями. Он быстро нажимает завершить звонок, не попрощавшись с Сынмином, и неловко оборачивается. Без чьей-либо подачи. — Всё в порядке? — брови Минхо обеспокоенно хмурятся. Он закидывает спортивную сумку на заднее сидение и оглядывает его с ног до головы. — У тебя красный лоб. Чёрт. — Да, всё в порядке, это пустяки. Как ты?.. Минхо выглядит сонным, но старается держаться бодро. От него веет спокойствием. Каким-то образом почти всегда, за исключением моментов, когда он держит в руке камеру/телефон или собирается наброситься на людей, разукрашенный до неузнаваемости и издающий злобные утробные звуки, имитирующие зомби. Хёнджин становился непосредственным участником нападения как минимум восемь раз (и это только те, которые он помнит) и бледнел/ несолидно для для должности и репутации убегал/ спотыкался и путался в конечностях/ кричал на всю округу и хватался за сердце, но каждый раз после этого Минхо извинялся. И это могло бы быть названо нездоровым взаимодействием или, что ещё хуже, стокгольмским синдромом, но Хёнджин находил всё это, если отбросить сопутствующий выброс адреналина, забавным. Минхо был забавным. В том, как упорно продолжал заниматься тем, что ему нравилось, невзирая на непонимание и осуждение со стороны. В том, как через доставку присылал ему маленькие вкусные десерты, большие стаканы кофе или домашнюю еду в контейнерах, когда перегибал с хоррор-перформансем накануне. В том, каким был от головы до кончиков пальцев. — Отлично, — улыбается он, откидываясь на спинку кресла, и делает голос серьёзным. Хёнджин ёжится, когда спина покрывается крупными мурашками. — Хёнджин-а, уже придумал легенду? — Какую? — Наших отношений. Хёнджин заводит двигатель, вцепляясь в руль вместо того, чтобы вцепиться в лицо Минхо, потому что его выходка злит больше, чем позволяет насладиться их взаимодействие за пределами общей компании друзей, но согласно мычит. — Ничего особенного, — говоря это, он вспыхивает лицом, и Минхо мычит что-то, но не поясняет. Боковым зрением Хёнджин видит, как тот абсолютно незаинтересованно изучает главную улицу, проносящуюся в окне. — Познакомились в Сеуле, когда ты переехал из Пусана три года назад. В магазине. Потому что не поделили последний пудинг. — Это же не легенда, а правда. — Чем больше будет правды, тем лучше. Не хочу им лгать, — он виновато поджимает губы, сосредоточиваясь на дороге. — Потом стали часто пересекаться в общей компании друзей, разговорились и… начали встречаться. — Вот так просто? — А что не так? — Назови мне хотя бы кого-нибудь из наших общих друзей, у которых так было, — он вздыхает, и это как минимум оскорбительно. Да, Хёнджин не может никого назвать, но это не значит, что такого не было. — Ладно. Допустим. Что насчёт первого свидания? — М-м, парк аттракционов. Комната страха, колесо обозрения, американские горки, сладкая вата и… — ... первый поцелуй? — лукаво приподняв бровь, добавляет он. — В том числе, — Хёнджин гордится тем, что сохраняет спокойствие, пусть внутри всё обрывается от волнения, а ладони потеют. — Так не пойдёт. У меня принципы. Никаких первых поцелуев на первых свиданиях. — Что?! — хохочет Хёнджин. — Да ты бы полез целоваться прежде, чем мы добрались до парка аттракционов. — Как хорошо ты меня знаешь, Хёнджин-а, — он расплывается в бесстыдной улыбке, из-за чего его хочется одинаково сильно и ударить, и поцеловать. — Что дальше? Они говорят ещё половину пути, прерываясь на незлые перепалки, смех и неоднозначные переглядки, пока речь не заходит о том, что не нравится самому Минхо, и атмосфера между ними неуловимо меняется. — Я ненавижу две вещи. Полицию и людей, которые не понимают юмор. Офицер Со выбил комбо. Слова звучат неожиданным откровением и отдаются особенно неприятным стуком в груди. — Он не такой. Чанбин — душка, на самом деле. Он всегда приносит мне кофе с утра и иногда клубничный пончик, — лепечет Хёнджин, перестраиваясь в другой ряд. — Почему ты ненавидишь полицию? Минхо незаметно натягивает рукава худи на запястья, и это тревожный знак. Хёнджин знает его достаточно, чтобы понять, что это уязвимая и неизведанная территория. — Потому что не все такие благородные, как ты, Хёнджин, — тихо отвечает он, и солнечные лучи вплетаются в его ровные выцветшие пряди. — Мы уехали из Пусана три года назад, потому что… — Эй, — шепчет Хёнджин, бросив на него проверяющий взгляд, — не нужно, если не хочешь. — Всё в порядке, — заверяет он и даже улыбается, но слабо и не искренне. Наш с сестрой отец погиб в случайной перестрелке по дороге домой. И следователь, который занимался его делом, спускал всё на тормозах. Расследование протекало вяло. В итоге убийце дали три года. И, вероятно, сейчас он разгуливает на свободе. Так что, да, есть неприятные вещи, связанные с полицией, но это не касается тебя. Это никогда не касалось тебя, Хёнджин. Он снова делает это. Смотрит пристально и нечитаемо, и Хёнджин путается. Хорошо, что не в педалях. На оживлённой трассе ему необходимо сохранять концентрацию. — Мне очень жаль, хён. — Знаю. Всем жаль. Мне тоже. Но это ничего не исправит, — он перевоплощается слишком быстро, неуловимо, но болезненный оттиск на его лице сохраняется до конца поездки. Хёнджину хочется его обнять, но, как и всегда, он лишь отмахивается от этого желания. Всё слишком запутанно. — Так, что, мы ещё успеваем заехать в магазин? Я не могу приехать с пустыми руками к семье своего любимого парня. Сверни вон там!///
Ченчи выглядит не так, как он себе его представлял. На территории дома полно людей — не все из них ему знакомы, а те, что известны, пробегают мимо с периодичностью в двадцать минут в полном хаосе, обнимают его и знакомятся с Минхо, обводя его такими удивлёнными глазами, как будто не могут поверить, что он существует. Хёнджин их искренне понимает. Он испытывает то же самое уже столько лет, что принимает как должное. А ещё ченчи это утомительно. Это не свадьба, но и не знакомство с родителями, потому что до первого ещё месяц, а второе успешно пройдено. С толикой напряжения —потому что родители Рюджин скрепя сердце продирались сквозь заросли принципов корейской семьи в традиционном её понимании, но всё-таки любили единственную дочь больше, чем социальные конструкты —но пройдено. Теперь это шумное застолье с самыми близкими родственниками и бесконечное обсуждение практических вопросов запланированного торжества, которое прерывается только на рандомную фотосессию от Суджин в трёх различных локациях дома и на улице и перманентное желание спрятаться ото всех подальше. В такой суматохе притворяться влюблёнными несложно. Хёнджину даже усилий особых прилагать не требуется, наоборот, он получает карт-бланш, и любуется Минхо без зазрения совести по поводу и без. Когда тот помогает накрыть стол, или принести от соседей ещё пару стульев, или осторожно подкидывает чьего-то ребёнка в воздух, который смеётся заливисто и звонко, или почесать за ухом Хоши — собаку Йеджи и Рюджин, бесконечно бегающую во дворе без присмотра и в перспективе собирающуюся обесточить весь район посредством плохо лежащих проводов. Легко играть на расстоянии, но вот когда расстояние предельно сужается — их насильно заталкивают в кадр под властные реплики настраивающей камеру Суджин — Хёнджин теряет слабые актёрские навыки. Минхо в последние момент хватает его за руку, плотно переплетая пальцы, и заставляет задушенно ахнуть. Хёнджин знает, что на этой фотографии он получится ужасно. Ужасно влюблённым в парня с волосами, вымывшимися до нежно-розового, который широко улыбается, щурясь из-за солнечных пятен, расползающихся по земле сквозь разорванные облака. Он получится смотрящим только на него, испуганно и тоскливо. Пока все остальные, включая Минхо, смотрят в объектив. Эта фотография будет его преследовать во снах и наяву, в семейном альбоме, в котором непременно окажется среди таких же фотографий, на которых изображена его семья, которой Минхо никогда не стать. Потому что они с Минхо могут быть только полицейским и задержанным без какого-либо другого подтекста, кроме прямого, друзьями, пересекающимися в общей компании друзей, или фальшивыми парнями на ченчи его сестры. Он ощущает тепло его ладони в своей весь этот мучительно длинный день. Ближе к вечеру, когда самая сложная часть остаётся позади, а провокационные вопросы касаемо их отношений — благополучно истекают, Хёнджин теряет Минхо из виду. Его поиски приводят его в заброшенную часть придомовой территории — небольшой закуток со старыми качелями, которые устанавливал ещё их отец, когда Суджин исполнилось три года. Здесь, на этих качелях, Йеджи призналась ему и Суджин раньше, чем матери, что ей нравятся девушки. Здесь он признался Суджин раньше, чем матери и Йеджи, потому что вторая уже училась в Пусане и не могла физически присутствовать рядом, что ему нравятся парни. Здесь они втроём вспоминали отца, когда его не стало, и периодически всхлипывали — надрывно и грустно, цепляясь друг за друга. Здесь происходило много трогательных разговоров. И один такой происходит между Суджин и Минхо сейчас. Внезапно. Не то что бы для трогательного разговора необходима предварительная договорённость или присутствие Хёнджина, но. Это его младшая сестра и его фальшивый парень. Хёнджин накидывает капюшон худи, чтобы спрятать алеющие уши, потому что он всё ещё ценит чужие секреты и не пересекает личные границы, но недостаточно, чтобы не подслушивать, и немного загоняется на счёт целостности своего морального кодекса. Он бесшумно прислоняется к изгороди, увитой разросшимся зелёным плющом, и притягивает колени к животу, усердно вслушиваясь в приглушённые голоса. Суджин, судя по шороху ремешка на её шее, нервно перекладывает цифровую камеру, подаренную им с Йеджи на прошлый Чусок, из руки в руку, а Минхо отталкивается ногой от лишённого травы участка, чтобы раскачать качели. — Так о чём ты хотела поговорить? — спрашивает Минхо без давления. — О Хёнджине. Упомянутый Хёнджин вытягивает шею, позабыв о моральном кодексе, потому что это чужие секреты и личные границы, касающиеся его напрямую, а значит, это легально. Состава преступления нет. — А что с ним? — Что с вами, — корректирует она, вздыхая, чтобы набраться смелости. Суджин долго сходится с новыми людьми, даже если это происходит, она не торопится, а здесь тет-а-тет — и это вопиющая внезапность. — Минхо-оппа, как ты понял, что ты в него влюблён? Хёнджин замирает. Его сердце бьётся слишком быстро и громко, это должно быть слышно в радиусе тридцати километров, то есть технически его может услышать и Сынмин, который бы прыснул и с вопроса, и с реакции. Он нервно натягивает рукава худи на запястья, потому что это тоже уязвимая и неизведанная территория, и, прикрыв глаза, слушает. — Зачем тебе это? — уточняет Минхо, и невозможно прочитать, какую эмоцию он испытывает при этом. Хёнджин в 99% случаев не уверен, что правильно понимает, что творится в его голове, но он бы хотел когда-то узнать, заглянуть внутрь и, наверное, обомлеть. В хорошем смысле. — Просто… — Суджин тушуется, — просто любопытно. Хочу понять, как это… понимают остальные. Я могла бы поговорить об этом с ним или с сестрой, но знаю, что они будут предвзяты, потому что это касается человека, которого они не одобряют. — А у них для этого есть веские причины? — Не думаю. Это своего рода недопонимание. Хёнджин мрачнеет, порываясь встать, но остаётся на месте, потому что знает, что разрушит хрупкое перемирие между ним и сестрой по этому вопросу. — Этот человек причиняет тебе боль? — вежливо и бережно вопрошает Минхо, и Хёнджин гордится им в эту самую минуту. — Нет, она бы никогда этого не сделала, — Суджин звонко смеётся, — она может показаться грубой, но она милая. — У-у-у, — Минхо вздыхает, как старый дед, чем сбивает с толку их обоих, — у меня для тебя плохие новости. — Что?! Почему?! — Когда кто-то кажется тебе милым, игра окончена. — Так было у тебя и оппы? — Да, — безаппеляционно заявляет он, и вау, актёрская игра высшего разряда, принесите ему Пэксан за то, что так правдоподобно вжился в роль. И всё же зритель встаёт и уходит, потому что, как только они вернутся в Сеул, это будет неважно. Хёнджин отряхивает брюки от земли. — Хёнджин-и… не просто милый. Зритель задерживается, сильнее прежнего изогнув шею. — Он разделяет мои увлечения. Некоторым людям они могут показаться странными, не имеющими смысла, а он… поддерживает меня и не осуждает, — Минхо хмыкает, — если что, эти увлечения никак не связаны со звуком защёлкивающихся наручников, которые вы с госпожей Хван услышали по телефону. На губах блуждает глупая улыбка, но рвущийся смешок Хёнджин стойко сдерживает. Суджин вопит, прикрывая уши. — Я бы больше никогда не хотела знать, чем вы там занимаетесь, пока никто не видит. Минхо заливается смехом. И в сумерках, ласково поглощающих его дом в Соннаме, Хёнджин снова влюбляется в него, будто когда-то переставал. Открыв глаза, он видит только пятна, потому что у нижних век скапливается досадная влага. Им пора заканчивать. — Но если она — хороший человек, который не причинял тебе вреда, то почему твоя семья её не одобряет? Тот факт, что она — девушка, снимается сразу. Какая вообще разница, кто с кем спит, если все высыпаются. Тем более, в вашей семье уж точно нет предубеждений по этому поводу. Тогда что? Хёнджин давится смехом, но мысленно делает пометку поговорить с Минхо на этот счёт. Да, Суджин двадцать лет, вряд ли она не знает, что такое секс, но это его младшая сестра! Минхо мог бы и не быть настолько прямолинейным. — Мы с ней не очень ладили в школе, родителей вызывали к директору из-за наших ссор, а теперь… у меня уже есть девушка, Харин, и это не она, Минхо-оппа. Это не Харин, а Шухуа, и я, кажется, в неё влюблена. Бам. Хёнджин выдыхает. Шумно. Наверное, Йеджи влюбилась в Рюджин точно так же, а ещё раньше их мама — в их отца. Внезапно. Как и все люди на планете. Вряд ли кто-то делает это целенаправленно. Это случается, и всё. Все последствия на тебе. Даже если это травмы, несовместимые с жизнью. Хёнджин приукрашивает (читать: драматизирует), но на это значительное влияние оказывает камерная полуромантичная обстановка и чувство безопасности, окутывающее его с ног до головы, когда он дома. Замешкавшийся зритель уходит прямо сейчас. Он даст понять Суджин, что всё в порядке, даже если это касается её школьной соперницы из старшей школы, и если она сочтёт нужным, то придёт к нему сама и поделится напрямую. Остальное время до глубокой ночи протекает безболезненно и недраматично. Он болтает с Рюджин и Йеджи, пока они моют посуду в залитой тёплым светом кухне, и периодически ловит себя на том, что умиляется, смотря на них. Затем он накрывает плечи вышедшей на крыльцо матери длинным тёплым кардиганом, который около пятнадцати минут в магазине одежды выбирал Минхо, придирчиво распрашивая менеджера о качествах материала. За этот день он открылся для него с ещё больших сторон — тех, которые предназначены только для близких. Например, тот факт, что он внимательно и заботливо относится к чужим предпочтениям в еде. Порция рагу из баклажанов, ошибочно поставленная перед Хёнджином матерью Рюджин, была ненавязчиво заменена на овощной салат с креветками, поставленный перед ним самим. А ещё он жонглировал шутками в моменты, когда напряжение из-за финансовой составляющей грядущей свадебной церемонии загоняло родителей и молодожёнов, в процессе их становления, в неловкое положение. Йеджи облегченно выдыхала, сжимая руку Рюджин, а сама Рюджин, пока никто не видел, подняла вверх выставленный большой палец, имея ввиду их. Это можно было считать семейным одобрением, если бы они в нём нуждались. Мама улыбается, заглядывая ему в глаза, и притягивает в объятья, сбивая с мысли. — Я очень рада за тебя, дорогой. Минхо такой отличный парень. Хёнджин согласно мычит, целуя её в линию роста волос на лбу, и тихонько уходит в свою комнату. Он знает, что ему были бы рады в любом случае, даже если бы он приехал в гордом одиночестве, но это не мешает невысказанной обиде из мыслей о том, что одного его, без кого-либо рядом в качестве партнёра, ей недостаточно. Разумеется, это не так, она желает ему счастья из благих побуждений, но это не значит, что ему легче от этого дышать. Дом постепенно проваливается в сонливую усталость. Он заглядывает в комнату Йеджи, чтобы пожелать доброй ночи, но сквозь приоткрытую дверь видит, что Рюджин, обнимающая её со спины, и она сама уже спят. Помолвочные кольца на их переплетённых пальцах блестят, вызывая счастливую улыбку. В его собственной комнате на кровати обнаруживается неспящий Минхо, лежащий вниз головой по отношению к изголовью, и что-то печатает в телефоне. Свет от экрана очерчивает его лицо острыми гранями, но взгляд, которым он встречает его, мягкий и смеющийся. Тёплый, как осеннее солнце. Осталась всего одна ночь. Хёнджин не собирается следовать совету Сынмина и брать от неё всё. Взятого достаточно, а ему ещё с этим жить.
