🩷🐾🩷🐾🩷🐾
19 ноября 2025 г., 18:01
Хёнджин замечает движущийся грузовик ещё до того, как допивает свой утренний кофе.
Он с грохотом несётся по тихой пригородной улице, неуклюжий стальной зверь, поднимающий в воздух клубы пыли, словно возвещая о грядущих переменах.
Дом по соседству уже много лет пустует, ставни обветшали, лужайка заросла, и он выглядит как пустое место на картине, изображающей окрестности. Хёнджин часто смотрел на него из окна своей студии, гадая, кто же там в конце концов поселится. Пара пенсионеров? Семья с тремя малышами с липкими пальчиками? Отшельник средних лет с подозрительно занавешенными шторами?
Конечно, нет…
Мужчина, который спускается с водительского сиденья, выглядит так, будто сошёл с обложки журнала. Ему где-то от 35 до 40 лет, широкие плечи натягивают футболку так, что становится ясно – он проводит время в спортзале, но в нём есть и мягкость — плоть поверх мышц, комфорт поверх тщеславия. У него каштановые слегка вьющиеся волосы, а выражение лица спокойное и целеустремлённое.
Хёнджин чуть не роняет кружку.
— Ох, — выдыхает он, обращаясь лишь к Кками, который запрыгнул на диван рядом с ним и навострил уши.
— Он горяч. Наш новый сосед горяч. Он… нет, он невероятно горяч, Кками.
Кками тявкает не впечатлёный.
Мужчина на мгновение исчезает в доме, а затем возвращается с собакой на розовом поводке. Крошечный кавалер кинг-чарльз-спаниель каштаново-белый, с блестящей шерстью, похожей на взбитые сливки, смешанные с карамелью. Он весело бежит рядом с хозяином, виляя хвостом, как метрономом.
Хёнджин крепче сжимает чашку с кофе.
— Конечно, у него есть собака. И конечно, она идеальна. Посмотри на неё… она как ходячий зефир. А вы, сэр, — он указывает на Кками, который теперь скалит зубы в окне, — гоблин.
Новая собака бежит на поводке, с любопытством разглядывая каждую травинку. Кками низко рычит, и этот звук отдаётся в руке Хёнджина, который держит собаку.
— Нет, нет, нет. Ты будешь хорошо обращаться с этой собачкой, — шипит Хёнджин, словно уговаривая малыша. — Это мой шанс, ясно? Мой единственный шанс на счастливую жизнь в пригороде. Не порть мне всё.
Снаружи мужчина опускается на колени, чтобы поправить ошейник собаки. Его рубашка задирается, обнажая полоску бледной и гладкой кожи на пояснице. Хёнджин издаёт такой сдавленный звук, что даже Кками оборачивается, чтобы посмотреть на него.
— Мне нужно что-нибудь испечь, — выпаливает Хёнджин, вскакивая с дивана и пугая собаку, которую он держал на руках. — Печенье. Маффины. Что-нибудь тёплое, уютное, домашнее!
Он открывает холодильник: на него смотрят полбутылки белого вина, кимчи и три грустных яйца.
— Или в магазине, — бормочет он, уже засовывая ноги в кроссовки.
К тому времени, как он выскакивает за дверь, держа Кками под мышкой, как мохнатый ворчливый футбольный мяч, мужчина уже стоит во дворе с поводком в руке и вежливо улыбается проходящему мимо соседу. Его голос звучит низко и тепло, как мёд, размешанный в чае. Хёнджин с трудом сглатывает. Он собирается представиться. Он собирается сказать: «Добро пожаловать в наш район». Он собирается говорить круто, изысканно, по-взрослому.
Но, конечно же, Кками именно в этот момент начинает пронзительно лаять прямо на спаниеля, который лишь склоняет голову и ангельски виляет хвостом, словно спрашивая: «В чём твоя проблема, маленький господин?»
Хёнджин хочет, чтобы земля поглотила его целиком.
Мужчина замечает его первым. Хёнджин находится на полпути между двумя домами и пытается шикнуть на Кками, когда эти тёплые карие глаза поднимаются и встречаются с его взглядом. Уголки его губ слегка приподнимаются в доброй улыбке, а рот изгибается в вежливом приветствии.
— Привет, — зовёт мужчина. Его голос звучит мелодично, и эта нота отзывается в груди Хёнджина.
Кками отвечает злобным рычанием, похожим на звук ржавой миниатюрной бензопилы.
Хёнджин натянуто улыбается и крепче прижимает извивающегося чихуахуа к груди. — Прости! Он… полон энтузиазма.
Спаниель, само изящество, послушно сидит у ног мужчины и смотрит на Кками со святым терпением.
— Не волнуйся, — усмехается мужчина. Его акцент слегка смягчает слова. — Она привыкла к другим собакам. Он указывает вниз. — Это Берри.
— Берри, — мечтательно повторяет Хёнджин, а затем краснеет и пытается взять себя в руки. — Я имею в виду, это… очаровательно. Меня зовут Хёнджин. Я живу по соседству.
Мужчина перекладывает поводок Берри в одну руку, а другую протягивает.
— Чан.
Рукопожатие тёплое, крепкое, неторопливое. Хёнджин клянется, что мир вокруг замедляется. Солнечный свет льется на плечи Чана, словно он приберёг его специально для этого момента, и даже яростное тявканье Кками кажется саундтреком судьбы.
Вот только от судьбы слегка попахивает псиной.
Хёнджин прочищает горло.
— Ну... Добро пожаловать в наш район. Я как раз шёл в магазин. — Он неопределённо машет рукой, в которой нет извивающейся собаки. — Чтобы купить… всякое. Обычные продукты.
Чан весело усмехается.
— А что, есть какие-то необычные продукты?
— Э-э, конечно, — настаивает Хёнджин, уже отступая назад с горящими щеками. — В любом случае. Приятно познакомиться, Чан. И тебе, Берри.
Берри виляет хвостом. Кками рычит.
Хёнджин с достоинством, на какое только способен, неся на руках воющую чихуахуа, спускается по подъездной дорожке, бормоча себе под нос:
— Ты разрушаешь мою жизнь, Кками.
🐾🐾🐾
Хёнджин не столько ходит в магазин, сколько бежит туда. Свет и пиликающие звуки кажутся ему жестокими после тёплого, как мёд, голоса Чана и он проводит немало времени в отделе выпечки, разглядывая смеси в коробках и размышляя, можно ли считать «домашним» то, что он просто разбивает яйцо в заранее отмеренную смесь. К тому времени, как он возвращается домой, у него уже есть бумажный пакет с самым необходимым: смесью для брауни, смесью для печенья и поскольку он Хёнджин — двумя бутылками вина и новым блокнотом для стихов. Но точно не стихи в духе «горячего соседа», потому что это было бы странно и жутко. Верно? Он говорит себе, что не будет печь сразу. Он говорит себе, что ведёт себя непринуждённо, не слишком усердствует, просто рад гостям. И всё же… когда он просыпается на следующее утро и солнечный свет льётся сквозь шторы, словно жидкое золото, первое, что он делает, — вскакивает с кровати и бормочет: — Сегодня тот самый день. Кками скептически наблюдает за тем, как Хёнджин повязывает фартук на талию. — Это печенье изменит нашу жизнь, — говорит ему Хёнджин, слишком сильно разбивая яйцо. Осколки скорлупы, словно шрапнель, падают в миску с тестом. — Ладно. Может, и не нашу жизнь. Но точно мою личную жизнь. Вскоре на кухне начинает пахнуть подгоревшим сахаром. Хёнджин драматично взмахивает кухонным полотенцем, кашляя в дыму, но в конце концов ему удаётся спасти две дюжины печений, которые выглядят вполне сносно, если прищуриться. Вкус — совсем другое дело: подгоревшие по краям, слегка сырые в середине, но выложенные на тарелке с достаточным количеством сахарной пудры, чтобы скрыть их недостатки. — Идеально, — шепчет Хёнджин, словно перед ним шедевр. Во второй половине дня он направляется в соседний дом, а Кками обиженно семенит за ним на поводке. Его сердце бешено колотится, отдаваясь в руках. Он репетирует приветствие: «Ещё раз привет, я просто решил принести это», или может быть, «У меня осталось немного, подумал, что тебе может понравиться». Непринуждённо. Дружелюбно. Без отчаяния. Когда он приходит, Берри лежит, растянувшись на крыльце и заметив его, навострила уши. Она подскакивает к нему, виляя хвостом, и чуть не выбивает тарелку из рук Хёнджина. Кками, конечно же рычит, изображая ярость всеми шестью фунтами своего меха. А затем распахивается входная дверь. На этот раз Чан не один. Первым выбегает мальчик лет восьми-девяти, его кроссовки скользят по крыльцу, а смех разносится по округе. За ним следует Чан, который почему-то выглядит мягче, а на его лице играет отцовская улыбка. — Привет, Хёнджин, — говорит Чан тёплым, но немного удивлённым голосом. — Что это? Хёнджин протягивает тарелку. — Печенье. Для тебя. И… привет. — Он смотрит на мальчика, который улыбается ему в точности как Чан, щуря глаза. — Твой? — Сынок, — мягко говорит Чан, кладя руку мальчику на плечо. — Это Джисок. — Привет, — щебечет Джисок, уже с подозрением поглядывая на печенье. Он без колебаний берёт одно, откусывает и замирает. Его лицо медленно искажается. — Они… они должны быть съедобными, — в ужасе выпаливает Хёнджин. Джисок глотает с театральным страданием, как шекспировский актёр. — Папа, — серьёзно говорит он, — они на вкус как мел. Чан кашляет в кулак, явно сдерживая смех. — Джисок… — Но с сахаром, — услужливо добавляет мальчик. Хёнджин мечтает, чтобы молния ударила в него прямо здесь и сейчас. — Я… наверное, пойду, — он протягивает Чан тарелку, и его щёки горят. — В любом случае! просто хотел сказать, что ты дома. Хорошо. Пока! Он разворачивается и бежит, таща Кками за собой по дорожке и бормоча так, что наверное, слышно только собакам: — Мы больше никогда не будем печь. Никогда. Ты меня понимаешь, Кками? Мы неудачники. Трагические неудачники. Позади него раздаётся тёплый смех Чана.🐾🐾🐾
Хёнджин захлопывает за собой дверь, и этот звук эхом разносится по его слишком тихому дому. Он поворачивается к Кками. Он смотрит на него с коврика, моргая, навострив уши и слегка виляя хвостом, словно говоря: «Что? Я ничего не сделал. Я невиновен». — Ты, — говорит Хёнджин, драматично указывая на него пальцем. — Ты всё портишь. — Кками зевает. Хёнджин приседает перед ним, упираясь руками в колени. — Послушай. Та собака, Берри, она буквально ангел, облачённый в шёлковый мех. Она выглядит и ведёт себя идеально. А ты! — он яростно жестикулирует, указывая на выпученные глаза Кками, — ты ведёшь себя так, будто у тебя бешенство. Кками наклоняет голову, его глаза смотрят в разные стороны: один подозрительно устремлён в окно, а другой словно… устремлён куда-то ещё, возможно, в другое измерение. Хёнджин стонет, проводя руками по лицу. — Я умоляю тебя. Просто притворись, что ты в порядке. Всего один раз. Ради меня. Чтобы я не выглядел как сумасшедший сосед с сумасшедшей собакой. — Кками чихает. — Это не ответ! — Хёнджин падает навзничь на пол, уставившись в потолок и беззвучно моля высшие силы о пощаде. — Ты не понимаешь, Кками. Он засмеялся. И не в хорошем смысле, не потому, что я очаровательный или милый, а потому, что его ребёнок сравнил моё печенье с мелом. — Он драматично переворачивается на живот, прижимаясь щекой к ковру. — Я никогда не оправлюсь. Кками подбегает, цокая крошечными коготками, и лижет его за ухом, прежде чем вернуться на свою подушку. Хёнджин вздыхает. — Ладно. Ты победил. Но клянусь богом, если Берри снова попросит тебя стать её другом, ты будешь вилять своим маленьким хвостом и тебе это понравится.🐾🐾🐾
В гостиной Хёнджина едва уловимо пахнет акриловой краской и неудачей. Тарелка с меловым печеньем, которое не прошло отбор, стоит на кофейном столике, как улика на месте преступления, а трое его ближайших друзей собрались вокруг неё, как стервятники. Феликс аккуратно берёт одну из них. — Так вот что разрушило твои шансы на настоящую любовь? Его австралийский акцент звучит почти нежно, но улыбка у него безжалостная. — Они не такие плохие, — слабо возражает Хёнджин, свернувшись калачиком в углу дивана и прижав к груди декоративную подушку. — Дети безжалостны. Минхо откусывает кусочек, разжёвывает и выплёвывает прямо в салфетку. — Безжалостны? Нет. У этого ребёнка есть инстинкт выживания. Сынмин не притронулся к печенью. Он сидит в кресле, скрестив ноги, и потягивает чай, словно судья на заседании. — Давай проясним. Ты познакомился с самым сексуальным мужчиной на свете, а затем представился, отравив его отпрыска. — Это был не яд! — стонет Хёнджин, бросая в него подушку. — Просто он был недожарен! Феликс фыркает. — И почему-то подгорел. Надо было просто попросить меня помочь. — Ничто так не говорит о романтике, как сальмонелла, — невозмутимо отвечает Минхо. Феликс, благослови его Господь, осторожно откусывает кусочек печенья. На его лице отражается сложная гамма чувств. — Оно… хрустящее, — говорит он, но это звучит как вопрос. — Видишь! — Хёнджин оживляется, ухватившись за проблеск надежды. — Хрустящее. Феликс с трудом сглатывает, запивая газировкой. — А ещё сырое. Как такое возможно? Хёнджин закрывает лицо руками. — Надо было просто купить кексы, как нормальный человек. Теперь Чан думает, что я... — он неопределённо машет руками, — какой-то кулинарный неудачник. — Чан? — медленно повторяет Минхо, приподнимая бровь. — А-а-а. Ты уже на «ты». Сынмин подаётся вперёд, его взгляд становится пронзительным. — Так когда же ты начал фантазировать о том, чтобы стать отчимом? Хёнджин возмущённо поднимает голову. — Я не такой! Он просто такой сексуальный, ребята. Если бы вы его увидели, то поняли бы. Феликс хихикает в рукав. Минхо ухмыляется, как кот, поймавший канарейку. — Ты живёшь в романтической комедии с доминантным мужчиной, Хёнджин. И ты проигрываешь. Хёнджин стонет и откидывается на подушки дивана. Кками вскакивает и гордо усаживается ему на бедро, глядя на друзей с той же отсутствующей сосредоточенностью, что и всегда. — Не смотри на меня так, — бормочет Хёнджин в подушку. — Ты должен мне помогать. Феликс не может перестать смеяться. Сынмин просто потягивает чай. Минхо отпускает плоские шуточки. А Хёнджин, с горящими щеками, смотрит в потолок и задаётся вопросом, не настолько ли жестока судьба, чтобы позволить ему умереть в одиночестве в соседнем доме.🐾🐾🐾
Хёнджину потребовалось три дня, чтобы набраться смелости и снова выйти на улицу. Три дня он представлял себе мрачное личико и слышал во сне фразу «мел с сахаром». Три дня Сынмин присылал ему сообщения вроде эра отчима отменена, а Минхо заходил просто спросить, не признали ли его духовку местом преступления. На четвёртый день Кками расхаживал по квартире, как заводная игрушка, которая вот-вот взорвётся, и стучал когтями по деревянному полу в знак протеста против того, что ему не разрешают выходить на ночные прогулки. Хёнджин сдался. — Ладно, — вздыхает он, натягивая поводок. — Но послушай, ладно? Если мы их увидим, ты будешь вести себя хорошо. Ты будешь дружелюбным. Понял? Кками смотрит, слегка скосив один глаз, а другим не мигая глядя на своего хозяина. — Идеально, — бормочет Хёнджин. Воздух снаружи прохладный, с запахом скошенной травы и чьего-то далёкого барбекю. Уличные фонари сияют над тротуарами, словно нимбы. Какое-то время царит умиротворение — до тех пор, пока не появляется Берри, бегущая рысью по противоположной стороне улицы, её уши подпрыгивают, как шёлковые ленты. Хёнджин замирает. Конечно. Конечно, судьба подстерегла его, когда он был в спортивных штанах в пятнах краски и старой толстовке с капюшоном. И конечно же, рядом был Чан: в одной руке поводок, в другой — телефон, и выглядел он слишком хорошо для того, кто гуляет с собакой. Уличный фонарь окрашивал его в мягкий золотистый цвет: широкие плечи, непринуждённая улыбка, от одного вида которой у Хёнджина подводило живот. Берри замечает Кками первой и радостно виляет хвостом. Кками в ответ издаёт звук, похожий на демонический писк игрушечного робота. Чан смеётся и убирает телефон в карман. — По крайней мере, они последовательны. Хёнджин стонет, пытаясь заставить своего шестифунтового монстра замолчать. — Клянусь, обычно он не такой… кровожадный. Я не знаю, что с ним не так. — Может, это территориальный инстинкт, — легкомысленно говорит Чан, слегка натягивая поводок, пока Берри сидит, ангельски виляя хвостиком. Эти слова попадают в Хёнджина, как камешек в воду, и расходятся кругами. Он моргает, чувствуя, как к шее приливает кровь, и не знает, что ответить. Чан откашливается, смягчая тон. — Как дела? Хёнджин выпаливает: — Питаюсь остатками этого ужасного печенья. Затем ему тут же хочется спрятаться в ближайшем кустах. Чан приподнимает уголки губ. — Джисок немного перегнул палку. — Немного? — пищит Хёнджин. Это вызывает у него смех, искренний и тёплый, от которого глаза Чана становятся похожими на полумесяцы, а вокруг них появляются едва заметные морщинки. Хёнджин сглатывает, ослеплённый, на мгновение забывая о том, что Кками всё ещё пытается совершить убийство прямо на тротуаре. — Что ж, — говорит Чан после небольшой паузы более мягким тоном, — я ценю твои старания. Правда. Это было… мило. Мозг Хёнджина зависает на слове «мило». Это не совсем тот бурный роман, о котором он мечтает, но исходя из слов Чана, можно подумать, что ему вручили редкую монету — обычную для кого-то, но бесценную для него. Кками снова делает выпад, заставляя Хёнджина отступить на полшага. Он едва не сталкивается с Чаном, который придерживает его за локоть. — Прости, — запинаясь, говорит Хёнджин. — Он, всё ещё работает над своими социальными навыками. Чан улыбается. — Разве не все мы такие? Они ещё немного постояли в тишине, которая была на удивление уютной и нарушалась лишь тихим дыханием Берри и возмущёнными вздохами Кками. В конце концов Чан слегка машет рукой. — Увидимся, Хёнджин. Хёнджин смотрит им вслед: хвост Берри развевается, плечи Чана расслаблены в свете уличного фонаря. Он выдыхает, чувствуя, как сердце подпрыгивает к горлу, и смотрит на Кками, который сейчас исполняет танец «Мне нужно в туалет». — Ты меня убиваешь, — шепчет он, разворачиваясь в другую сторону.🐾🐾🐾
В течение следующих нескольких недель Хёнджин знакомится с видом, открывающимся из его окна. Он говорит себе, что не наблюдает, по крайней мере не совсем. Он просто случайно замечает, как низкий гул газонокосилки разносится по саду, и переводит взгляд на Чана, который уверенно толкает её вперёд и назад, напрягая предплечья и покрываясь по́том, от которого темнеет его футболка. Он просто случайно поднимает взгляд от мольберта, когда по подъездной дорожке скользят фары и на пороге появляется Чан в рубашке на пуговицах, с уложенными волосами, явно направляющийся куда-то или возвращающийся откуда-то. Хёнджин чуть не падает в обморок при виде того, как он поправляет манжеты, демонстрируя непринуждённую элегантность. Иногда, ближе к вечеру, Хёнджин замирает с кистью в руке, когда снаружи доносится смех. Чан и Джисок лежат на лужайке, а между ними извивается Берри. Отец и сын так широко улыбаются, что Хёнджин тоже не может сдержать улыбку. Каждый такой момент — новый цвет на холсте безнадёжной влюблённости Хёнджина. Вместе они создают портрет, настолько яркий, настолько болезненно совершенный, что он начинает чувствовать себя персонажем собственной истории любви — вот только он застрял по ту сторону стекла и наблюдает, как всё разворачивается без него. — Боже, — стонет он однажды вечером, проводя рукой по лицу, пока Кками смотрит на него с дивана. — Я сталкер. Безнадёжный, жалкий сталкер, который травится печеньем. Кками фыркает, и Хёнджин воспринимает это как осуждение. — Ладно. Ты прав. Мне нужно что-то сделать. — Он садится, и в груди у него крепнет решимость. — Я приглашу его на ужин. Настоящий ужин, а не печенье. На этот раз никакой сырой муки, Кками, нормальная еда. Двумя ночами позже судьба предоставляет ему прекрасную возможность. Хёнджин тащит свой мусорный бак к обочине, когда замечает, что Чан направляется к его дому, а Берри радостно бежит рядом. Свет уличного фонаря падает на его волосы, и Хёнджин клянется, что чувствует едва уловимый сладковатый запах. А может, у него уже галлюцинации. — Привет, — вежливо улыбается Чан. — Привет, — выпаливает Хёнджин и тут же впадает в панику. Его мозг лихорадочно работает, слова путаются, пытаясь вырваться наружу. — Я тут подумал... ну, в смысле, я иногда готовлю. На самом деле я много готовлю. И у меня это хорошо получается. Просто не в плане выпечки. — Он машет рукой, словно пытаясь стереть из памяти драматический отзыв Джисока о печенье. Чан наклоняет голову, и уголок его рта приподнимается, словно он слегка удивлён. — Ладно… Хёнджин с трудом сглатывает, его ладони становятся липкими от пота, когда он кладёт их на крышку мусорного ведра. — Итак. Я подумал, может ты мог бы как-нибудь прийти ко мне на ужин? Только ты. И я обещаю, что печенья не будет. На мгновение Чан не находит, что ответить. Он отводит взгляд в сторону, на тихую улицу, а затем снова смотрит на него. Он по-прежнему улыбается, но теперь его улыбка мягче, почти нерешительная. Как будто он балансирует на грани, скрывая что-то за своим безупречным образом. У Хёнджина сводит желудок. — Если только ты не против, — быстро добавляет он, и слова сами слетают с его губ. — Это совершенно нормально. Я просто подумал... соседи. Ужин. Нормальная... человеческая черта. Чан тяжело вздыхает, словно выпускает воздух из воздушного шарика. Затем он кивает. — Ужин — это здорово. Хёнджин испытывает такое облегчение, что у него чуть не подкашиваются колени. — Отлично! Потрясающе! Завтра вечером? — Завтра подойдёт, — говорит Чан, всё ещё улыбаясь, но в его глазах мелькает что-то тихое, виноватое, что исчезает так же быстро, как и появляется. Берри весело гавкает, словно желая закрепить сделку. — Идеально, — говорит Хёнджин, поглаживая Берри по голове и погружая пальцы в мягкий, как шёлк, мех. — Всё будет идеально. Чан исчезает в своём доме, оставив Хёнджина стоять в свете уличного фонаря, дрожа от волнения и страха в равной степени.🐾🐾🐾
В танцевальной студии пахнет смолой — этот запах Хёнджин научился ассоциировать с уютом. Солнечный свет льётся сквозь высокие окна, цепляясь за пылинки, которые лениво кружатся над полированным полом. Занятие закончилось: дети, занимающиеся хип-хопом, уже выбежали в коридор, стуча кроссовками и смеясь. Феликс всё ещё сидит на колонке и листает телефон, а Минхо растягивает ноги в шпагате, как будто гравитация на него не действует. Хёнджин лежит на полу, растянувшись на спине, и смотрит в потолок. — Итак. Я пригласил Чана на ужин. Наступает тишина. Затем Феликс взвизгивает и чуть не роняет телефон. Минхо даже не моргает, но на его губах медленно появляется ухмылка. — Ты что? — спрашивает Феликс, опускаясь на пол и скрещивая ноги. — Хёнджин, этот человек думает, что ты печёшь мел. И ты пригласил его к себе? — На этот раз всё по-другому! — Хёнджин протестует и так резко садится, что его волосы падают на глаза. — Я умею готовить. У меня хорошо получается. Просто… выпечка — это сложно. — Недосказанность года, — бормочет Минхо, вытягивая руки над головой. Глаза Феликса блестят от едва сдерживаемого смеха. — Так что ты готовишь? Пасту? Стейк? Что-нибудь изысканное? Хёнджин моргает. — Я тут подумал… может, рамен? Они оба стонут в унисон. — Ну уж точно не рамен быстрого приготовления! Хёнджин фыркает. — Знаешь, я могу сварить бульон с нуля. Минхо поднимает бровь. — У тебя хватит терпения? Хёнджин хмурится. — Я найду его для него. Феликс хихикает и прикрывает рот рукой. — Ты уже такой покорный, боже мой. Хёнджин со стоном падает на пол. — Я не... просто... каждый раз, когда я его вижу, у меня как будто... не знаю, сердце делает сальто. — Это аритмия, — услужливо подсказывает Минхо. Феликс бросает в него полотенце. — Веди себя прилично! Хёнджин влюблён. Хёнджин закрывает лицо рукой и стонет, приглушая голос. — Я не влюблён. — Пауза. —Пока. Студия наполняется звонким и приятным смехом Феликса, а Минхо качает головой, как многострадальный родитель. Но когда шум стихает, Минхо откидывается на руки, и выражение его лица становится более задумчивым. — Послушай, — говорит он уже более мягким тоном. — Если ты серьёзно настроен, не переусердствуй. Не превращай это в представление. Просто приготовь что-нибудь, с чем тебе комфортно работать. Что-нибудь, что ты приготовил бы для себя. Так он поймёт, что это по-настоящему. Хёнджин выглядывает из-под его руки, застигнутый врасплох такой искренностью. — Ты так думаешь? Минхо пожимает плечами и на мгновение отводит взгляд. — Думаю, аутентичные ритмы идеальны. В присутствии друзей он не так сильно нервничает. Они, конечно, подшучивают над ним, но в то же время по-своему болеют за него. Он садится, и в его взгляде снова появляется решимость. — Хорошо. Я сделаю это. Настоящий ужин. — Прогресс, — сухо говорит Минхо, вставая и отряхивая штаны. Феликс сияет. — Ты справишься. А если ничего не получится…— Он хихикает, снова прикрывая рот рукой. — По крайней мере, ты достаточно привлекателен, чтобы отвлечь его от еды. Хёнджин стонет, закрыв лицо руками, но образ не исчезает, заставляя его сердце биться чаще. Он надеется.🐾🐾🐾
Супермаркет не создан для романтики, но Хёнджин всё равно пытается. — Что говорит о том, что я способный и утончённый, но при этом доступный? — бормочет он себе под нос. Пожилая женщина, перебирающая болгарский перец, бросает на него настороженный взгляд и уходит. Хёнджин вздыхает и берёт немного бок-чой, затем колеблется, но всё же берёт ещё. Он добавляет чеснок, имбирь, пучок зелёного лука, мясо и после долгих внутренних колебаний — букет цветов, о котором он даже не помнил, пока тот не оказался в его тележке. К тому времени, как он расплачивается, он набрал еды на небольшую армию и чувствует себя немного идиотом. Или нервным двадцатилетним парнем, который пытается произвести впечатление на свою невероятно привлекательную соседку. Вернувшись домой, Хёнджин завязывает фартук, полный решимости не испортить всё. Кками наблюдает за ним, и в его глазах горит озорной огонёк. — Даже не думай об этом, — предупреждает Хёнджин, ставя на пол пакет с продуктами. Кками невинно хлопает глазами. Первые пятнадцать минут проходят спокойно. Бульон варится, овощи нарезаны, на заднем плане тихо играет музыка. Хёнджин даже начинает расслабляться и напевает себе под нос, помешивая суп. А потом, потому что жизнь, кажется, просто говорит «пошёл ты» Хёнджину в случайные моменты дня, начинается хаос. Кками бросается на столешницу, хватает зелёный лук и проносится по кухне, как пушистая ракета. — Кками! — вскрикивает Хёнджин, чуть не выронив половник. Он бросается в погоню, огибая углы, а Кками победно рычит, свесив с зубов луковицу, как трофей. К тому времени, как Хёнджин возвращает её, пёс переходит ко второму этапу: он беспрестанно лает на кипящий котёл, возможно, отгоняя злого духа, которого Хёнджин не видит. — Это суп, чудовище! — стонет Хёнджин, пытаясь помешивать одной рукой и одновременно отталкивая Кками ногой. Собака обижается, кусает его за лодыжку и начинает бешено носиться по кухне. — Кками, пожалуйста, я тебя умоляю, это вопрос жизни и смерти! — Хёнджин роняет зубчик чеснока. Кками тут же подхватывает его и уносится прочь. — НЕТ, только не чеснок! Хёнджин бросается вперёд, спотыкается о собаку и чуть не врезается лицом в прилавок. Позже, когда бульон процежен, а овощи готовы, Хёнджин весь взмок, его фартук забрызган, а самообладание на исходе. Кками лежит на подушке, самодовольный и тяжело дышащий, со стеблем кинзы, прилипшим ко лбу. Хёнджин указывает на него деревянной ложкой. — Ты не испортишь мне всё. Ты меня слышишь? Этот ужин состоится, даже если он меня убьёт. А он может и убить, если подумать. И всё же, несмотря на всё это, на кухне приятно пахнет — пикантно и тепло, с нотками имбиря и чеснока. На мгновение Хёнджин осмеливается поверить, что у него всё получится. Может быть.🐾🐾🐾
Когда суп готов и стол накрыт, Хёнджин наконец-то вздыхает с облегчением. Его волосы взъерошены от пара, фартук пострадал от многочисленных кулинарных экспериментов, а Кками выглядит чертовски самодовольным, свернувшись на диване, как крошечный король гремлинов. — Душ, мне нужен душ, — бормочет Хёнджин, принюхиваясь к своему рукаву. Чеснок, пот... нервы. Не сексуально. Он мчится наверх, оставив Кками строгие указания («Не. Двигайся. И не дыши.»), а затем моется под горячей водой, пока кожа не начинает розоветь. Когда он выходит через пятнадцать минут, с влажными волосами и в чистой одежде, которая приятно облегает тело, он снова почти чувствует себя полноценным взрослым. Почти, потому что в этот момент раздается стук, и он снова оказывается в пятнадцатилетнем возрасте, безнадежно влюбленным в парня старше себя, которого он не может заполучить. Сердце Хёнджина подпрыгивает к горлу. Он бежит по лестнице, чуть не спотыкается о Кками и открывает дверь. Чан выглядит непринуждённо, но невероятно привлекательно в тёмном свитере и джинсах. Берри послушно сидит рядом с ним. Он слегка улыбается, но улыбка искренняя, и Хёнджин тут же забывает, как работают лёгкие. — Привет, — говорит он, поднимая бутылку вина. — Я подумал, что это подойдёт к ужину. У Хёнджина в голове что-то щёлкает. Вино. Ужин. Чан стоит в дверях. Это происходит. Он приглашает его войти, бормоча что-то о вине, супе и ... о боже, о цветах. Они всё ещё стоят на столе, на виду. Беда уже случилась, и он никогда, никогда не будет счастлив. Чан тут же переводит взгляд на них и слегка приподнимает брови. — Это для...? Хёнджин издаёт звук, похожий то ли на смех, то ли на предсмертный крик птицы. — О! Это? Ничего! — Он делает выпад, сгребает букет со стойки и отбрасывает его за спину с изяществом рушащегося здания. Раздаётся глухой стук, когда цветы падают на пол. Чан моргает. На его лице читается нечто среднее между удивлением и глубоким замешательством. Хёнджин смотрит на него, и его лицо пылает так, что вот-вот вспыхнет. — Ладно! — выпаливает он, вскидывая руки. — Они были для тебя. Ясно? Они были для тебя. Но потом я подумал: нет, это странно, не стоит дарить цветы своему горячему соседу на первом совместном ужине, это выглядит как отчаянное признание в гействе, так что я не стал. Но, видимо, я ещё и не умею скрывать улики, так что теперь ты знаешь, и я умру. Последовавшая за этим тишина была удушающей. Хёнджин подумывал о том, чтобы залезть в котёл и свариться заживо. Но потом Чан улыбается. Не вежливо и не нерешительно, нет — это настоящая, тёплая улыбка, от которой в уголках его глаз появляются морщинки, а сердце Хёнджина делает забавный кульбит. — Хёнджин, — мягко говорит он, и его голос подобен солнечному свету. — Они прекрасны. Спасибо. Хёнджин моргает, не в силах произнести ни слова. Чан наклоняется, поднимает с пола слегка помятый букет и аккуратно ставит его на стойку. — Мне уже давно никто не дарил цветов. Он сглатывает, на этот раз тише. — Что ж. Ты их заслужил. Взгляд Чана задерживается на нём, и в нём столько тепла, что Хёнджину хочется вспыхнуть. На мгновение кажется, что вся кухня затаила дыхание. Затем его пёс-гоблин рычит на Берри, и время снова ускоряется. Хёнджин бросается к половнику. — Суп! Да, суп готов. Чан усмехается, усаживаясь за стол, и сердце Хёнджина начинает биться как барабанная дробь.🐾🐾🐾
От супа исходит сладкий, приторный аромат. Он ставит на стол дымящиеся тарелки с максимально возможным изяществом, стараясь не замечать, как дрожат его руки. Чан садится напротив него, откупоривает бутылку вина и разливает его по бокалам с непринуждённой лёгкостью человека, который действительно знает, как вести себя по-взрослому. Рукава его свитера закатаны, обнажая предплечья, которые не должны быть такими отвлекающими и такими жилистыми. Серьёзно, Хёнджин такой гей, что ему требуется время, чтобы снова сосредоточиться на ложке. — Значит, — говорит Чан, — ты действительно всё это сделал сам? — Конечно, — быстро, слишком быстро отвечает Хёнджин, едва не расплескав бульон. — Я же говорил, что умею готовить. Выпечка — это… совсем другое дело. Чан усмехается и осторожно помешивает. — Что ж, выглядит потрясающе. Хёнджин старается не обращать внимания на то, как его сердце подпрыгивает, словно испуганная рыба, при слове потрясающе. Сначала они едят в дружеской тишине, нарушаемой лишь звоном ложек и довольным мычанием Чана. Хёнджину хочется навсегда сохранить этот звук. «Бульон хорош», — думает он, наваристый. Не ресторанный, но тёплый и пикантный, и будем надеяться, этого достаточно, чтобы спасти его от катастрофы с печеньем. — Итак, — говорит в конце концов Чан, слегка отклоняясь назад. — Ты художник, верно? Ты рисуешь? Хёнджин удивлённо улыбается и опускает руки. — Я рисую. Много. Это… вроде как моё. Ты заметил? Чан задумчиво кивает. — Иногда ты выставляешь их сушиться на заднем дворе. Хорошо, когда есть что-то подобное. — Он ненадолго опускает взгляд в свой бокал, и в уголках его улыбки появляется тень. — Раньше я сочинял музыку. Давным-давно. Хёнджин оживляется. — Серьёзно? Это потрясающе. Почему ты остановился? Чан колеблется, покручивая бокал с вином. — Жизнь. Работа, обязанности... — Его тон непринужденный, но Хёнджин замечает, как напрягаются его плечи, как он делает небольшую паузу перед тем, как сделать еще один глоток. — Легче не... слишком надеяться на то, что может ни к чему не привести. Хёнджин смотрит на него, и у него сжимается сердце. Он знает, каково это — любить что-то так сильно, что становится больно, и сомневаться в том, что ты достоин этого. Прежде чем он успевает что-то сказать, Кками запрыгивает к нему на колени, впивается крошечными коготками в его бедро и яростно лает через весь стол. Берри, милая ангелоподобная Берри, пододвигается ближе, виляет хвостом и смотрит на него большими полными надежды глазами. — Кками, нет, — шипит Хёнджин, сжимая извивающееся существо. — Берри пытается стать твоим другом, разве ты не понимаешь? Чан усмехается. — Она старается изо всех сил. Кками снова рычит, его маленькая грудка вибрирует, как неисправная игрушка. Хёнджин зажмуривается. — Мне так жаль его. Берри продолжает вилять задом, не обращая на это внимания, словно решив завоевать его расположение. Чан улыбается, глядя на него через стол, и в его глазах появляется теплота. — По крайней мере, нельзя сказать, что он не защищает тебя. — Сомневаюсь, что он меня защищает, — бормочет Хёнджин, укладывая Кками обратно на пол. — Он просто не в себе. Хаос разряжает обстановку, и они оба смеются, пока Берри опирается подбородком на ногу Чана, а Кками сверлит её взглядом из-под стола. Когда смех стихает, становится легче дышать. Чан слегка наклоняется вперёд, упираясь локтями в стол. — Так зачем нам ужин? Хёнджин моргает. — А? Чан улыбается с любопытством, но беззлобно. — Ты мог бы просто поздороваться в следующий раз, когда мы встретимся. Но ты всё это приготовил. — Он указывает на стол. — Ты так старался. Хёнджин сглатывает, вертя в руках ложку. Правда поднимается в нём, как приливная волна, и её невозможно сдержать. — Потому что я хотел этого, — тихо говорит он. — Потому что ты... — У него перехватывает дыхание, но он продолжает, чувствуя, как горят его щёки. — Может быть, я хотел сделать что-то, чтобы завоевать тебя. Как... как попытку, понимаешь? Чтобы ты знал, что я делаю это от чистого сердца. Глаза Чана слегка расширяются. Затем он снова опускает взгляд в свой бокал, поджимая губы так, что это говорит больше, чем любые слова. Когда он снова поднимает взгляд, в нём читается теплота, но в то же время в нём сквозит тихая и тяжёлая вина. — Ты не обязан делать это для меня, — мягко говорит он. — Я не... Он замолкает и качает головой, словно отгоняя эту мысль. — Я просто твой сосед. От этих слов у Хёнджина сжимается сердце, но он выдавливает из себя улыбку. — Ты мой великолепный сосед. Большая разница. Это вызывает у него удивлённый смешок, который Чан пытается заглушить, прикрыв рот рукой. Хёнджин торжествующе улыбается. Остаток ужина проходит в таком деликатном ритме: мягкие улыбки, взрывы смеха, короткие паузы, когда их взгляды слишком долго встречаются. Берри счастливо дремлет под столом, время от времени дёргая хвостом. Кками в конце концов сворачивается калачиком в своей постели, всё ещё сверля их взглядом, но уже не так яростно. Бутылка вина опустела наполовину, и атмосфера между ними изменилась. Может быть, теплее. Хёнджин не знает, к чему это ведёт, но боже, он надеется, что это его спальня.🐾🐾🐾
Посуда так и остаётся в раковине. Хёнджин предлагает сесть на диван и выпить ещё вина, и Чан без колебаний следует его примеру, а Берри идёт за ними, как маленькая милая тень. С Чаном в гостиной становится теснее. И уютнее. Свет лампы заливает диван тёплым золотистым светом, когда они садятся — Хёнджин с одного края, Чан с другого, бутылка между ними, а подушки дюйм за дюймом сокращают расстояние. Берри тут же забирается к Чану на колени и довольно вздыхает. Кками наблюдает за ними из кресла, не сводя с них глаз, как подозрительный частный детектив. — Значит, вы учите детей? — спрашивает Чан, возвращаясь к предыдущей теме разговора. Хёнджин покручивает бокал в руке, глядя на тёмно-красную жидкость. — Да, детей. Шесть, семь лет. — Он слегка усмехается. — Это хаос. По сути, я занимаюсь тем, что вожу за собой котят. Но когда кто-то из них действительно делает ход, пусть даже случайно, — это так приятно. Чан улыбается и рассеянно поглаживает Берри по ушам. — Звучит... заманчиво. — Так и есть, — говорит Хёнджин уже мягче. — Раньше я думал, что искусство должно быть масштабным и драматичным, что оно должно менять мир. Но эти дети. Иногда даже самый маленький шаг кажется шедевром. Взгляд Чана задерживается на нём чуть дольше, чем следовало бы, тёплый и изучающий, прежде чем он делает ещё один глоток. Хёнджин наклоняет голову, в нём просыпается любопытство. — А ты? Я имею в виду, я знаю, что у тебя есть работа в офисе. Но раньше…? Чан медленно выдыхает и откидывается на спинку стула. Его рука продолжает поглаживать шерсть Берри, успокаивая его. — Я собирался заняться музыкой, но потом... знаешь, жизнь иногда преподносит сюрпризы. Познакомился с девушкой, женился, развелся... и теперь у нас с ней есть Джисок. Просто нет времени на что-то, что может сработать, а может и нет. Моя нынешняя работа стабильна и предсказуема, и мне это нравится. Хёнджин ловит каждое его слово. — А твоя жена? — Бывшая жена, — с улыбкой поправляет Чан. — Мы в хороших отношениях. Но официально развелись. Хёнджин прикусывает губу, не зная, стоит ли ему лезть не в своё дело. — Можно спросить почему? Я не хочу показаться грубым. Чан слегка улыбается. — Я понял, хоть и с опозданием, что не могу продолжать притворяться тем, кем не являюсь. Что касается того, чего я хотел. — Он делает паузу и смотрит на Хёнджина. — Кого я на самом деле хотел. В воздухе повисает тишина. Хёнджин чувствует, как эти слова отзываются в нём смесью грусти и восхищения. — Должно быть, тебе было тяжело, — тихо говорит он. Чан пожимает плечами. — Так и было. Иногда так и есть. Чувство вины просто так… не исчезает. Но теперь нам обоим стало лучше. Джисок счастлив, а это самое главное. Хёнджин кивает, чувствуя, как сжимается сердце. Ему хочется протянуть руку, прикоснуться к нему, сказать что-то большее, чем просто слова. Они допивают вино. Бутылка пустеет, но разговор продолжается. Они говорят о мелочах: об одержимости Берри носками, о том, что Хёнджин плачет во время рождественских рекламных роликов, о провале его последней попытки собрать мебель из «Икеи» в одиночку. Они смеются, сами того не замечая, придвигаясь ближе друг к другу, и подушки становятся не преградой, а мостом. В какой-то момент Хёнджин замечает, что его колени почти соприкасаются с коленями Чана. Что его плечо, находящееся всего в нескольких сантиметрах от плеча Чана, кажется тёплым. Что улыбка Чана стала мягче. Берри тихо посапывает на коленях у Чана, Кками драматично вздыхает, сидя в кресле, а остальной мир словно отдаляется. Хёнджин сглатывает, его губы дрожат от желания сказать что-то, что угодно, что могло бы превратить этот момент в нечто большее. Но он остаётся ни с чем. В конце концов Чан меняет позу. Он в последний раз гладит Берри по ушам, аккуратно опускает её на пол и встаёт. — Мне пора возвращаться. Сердце Хёнджина сжимается, но он выдавливает из себя улыбку. — Верно. Да. Конечно. Он провожает Чана до двери, Кками вьётся у его ног, возможно, в тщетной попытке сбить его с ног, а Берри терпеливо семенит за Чаном. На пороге воздух прохладнее, ночь окутывает их тишиной. Они стоят там, не двигаясь с места. — Ужин был... очень вкусным, — тихо, почти застенчиво говорит Чан. — Спасибо. Хёнджин опускает голову, его щёки краснеют. — Я рад. Спасибо, что пришёл. На мгновение воцаряется тишина. Взгляд Чана задерживается на его лице, ненадолго опускается к губам, а затем снова поднимается. У Хёнджина учащается пульс. Он клянется, что мир словно наклоняется ближе, словно хочет столкнуть их друг с другом. На одну секунду, когда он перестает дышать, это почти происходит — сближение, общий воздух, притяжение. Хёнджин чувствует это кожей. Но затем Чан прочищает горло, отступает и вместо этого улыбается. — Спокойной ночи, Хёнджин. Дверь тихо закрывается за ним. Хёнджин прижимается к ней спиной, его сердце колотится так сильно, что ему кажется, будто Кками действительно может его услышать. Он проводит рукой по лицу и стонет. — Боже. Я был готов. Я был так готов. Он отталкивается от двери, смирившись с тем, что ему придётся в одиночестве разбираться в своих чувствах, и тут раздаётся стук. Хёнджин оборачивается, и надежда вспыхивает в нём, как фейерверк, хотя, скорее всего, это что-то незначительное, например, Чан случайно что-то забыл. Он распахивает дверь, и у него перехватывает дыхание. Чан стоит перед ним, раскрасневшийся, возможно, от вина. Он прекрасен. Его волосы растрепались от ночного ветра, глаза широко раскрыты, но полны решимости. Прежде чем Хёнджин успевает что-то сказать, Чан наклоняется и целует его. Поцелуй не долгий и не страстный: просто тёплые губы касаются его губ, уверенно и настойчиво, отчего у Хёнджина подкашиваются ноги. Когда Чан отстраняется, его улыбка становится едва заметной, но искренней, такой мягкой, какой Хёнджин никогда её не видел. — Пока. На этот раз по-настоящему. Хёнджин ошеломлённо смотрит на него, его губы дрожат, а слова застревают в горле. Он застывает в дверном проёме, прижав руку ко рту, а его сердце бешено колотится. Кками разражается резким осуждающим лаем, но Хёнджин лишь задыхается от смеха и закрывает за собой дверь.🐾🐾🐾
Хёнджин просыпается поздно и щурится от утреннего света, пробивающегося сквозь шторы. Кками свернулся калачиком у изножья кровати, его ухо подергивается, и Хёнджин какое-то время просто лежит, вспоминая события прошлой ночи. Суп. Смех. Почти поцелуй. Настоящий поцелуй. Каждый раз, когда он думает об этом, его лицо снова заливает румянцем. Он чувствует, как его член дёргается, но решает пока не трогать себя, слишком взволнован, чтобы сосредоточиться. Он почти хватает телефон, чтобы написать Феликсу: «ты не поверишь, что произошло, Ёнбоки», но его палец зависает над экраном, а затем отступает. Если он кому-нибудь расскажет, это станет проблемой. Громкой, эхом разносящейся проблемой, которой он пока не готов делиться. Сейчас это похоже на секрет, который он прижимает к груди, хрупкий и сияющий. Он слишком ценен, чтобы рисковать, поэтому он бредет на кухню, кормит тявкающего Кками и стоит, уставившись на грязную посуду со вчерашнего вечера. Как очаровать своего невероятно привлекательного соседа, чтобы он проводил с тобой больше времени? Еще один ужин? Вечер кино? Что-то непринужденное, но не слишком, романтичное, но не навязчивое… Он всё ещё бормочет себе под нос, перебирая возможные варианты, когда раздаётся стук. Хёнджин вздрагивает и чуть не роняет пластиковый половник Кками. Он никого не ждал, но когда он открывает дверь, на пороге стоит Чан в поношенной футболке и джинсах, с ящиком для инструментов в руке. — Доброе утро, — говорит Чан, улыбаясь так, словно это самая естественная вещь на свете. — Я пришёл починить твою раковину. Хёнджин моргает. — Моя… раковина? — И полка в твоей ванной. — Чан поднимает ящик с инструментами, как будто это всё объясняет. — И покосившаяся дверца шкафа. Честно говоря, прошлой ночью меня сводили с ума как минимум три вещи. Хёнджин смотрит на него, разрываясь между унижением и восторгом. — Ты... ты всё это заметил? Чан смущённо пожимает плечами. — Я не мог перестать об этом думать. Клянусь, это не давало мне спать. Пожалуйста, дай мне их починить, чтобы я мог уснуть. Хёнджин расхохотался, прислонившись к дверному косяку для поддержки. — Ты странный. Я не думал, что ты такой. Чан ухмыляется и сдвигает коробку повыше на бедре. — Так что, можно? Сердце Хёнджина бешено колотится. Он отступает, жестом приглашая его войти. — Будь моим гостем. Герой, который повсюду открывает краны. Чан стоит на коленях у раковины, закатав рукава и снова обнажив предплечья, а Хёнджин сидит на табурете и наблюдает за ним. В том, как Чан работает, есть что-то гипнотическое — он спокоен, эффективен, его лоб нахмурен от сосредоточенности. Он такой способный. Из-за этого Хёнджину тяжело. Хёнджин вздыхает и подпирает подбородок рукой. — Это так несправедливо. Ты целуешь меня однажды ночью, а на следующее утро появляешься как какой-то… мастер на все руки. Чан поднимает взгляд и ухмыляется. — Думаешь, это фантазия? Хёнджин краснеет и закрывает лицо руками. — Не обращай на меня внимания, я гей и дурак. Но Чан лишь усмехается и возвращается к раковине, а Хёнджин клянется, что один только этот звук мог бы исправить то, что было сломано внутри него, хотя он и не подозревал об этом. Чан стонет, наклоняясь под раковиной и доставая гаечный ключ так, словно это его вторая натура. Хёнджин стоит, заложив руки за спину, и от него нет никакой пользы. — Ты подготовился, — говорит он, как будто указание на очевидное поможет ему не пялиться на то, как рубашка Чана натянулась на его плечах. Чан ухмыляется, не поднимая глаз. — Я же говорил, что не могу перестать об этом думать. Хёнджин старается не растаять на месте. Вместо этого он присаживается рядом и делает вид, что передаёт инструменты, когда его об этом просят, хотя на самом деле он просто передаёт то, что Чану на самом деле не нужно. — Плоская отвёртка, — говорит Чан. Хёнджин моргает и протягивает ему молоток. Чан с интересом смотрит на него. — Если только ты не хочешь, чтобы я разбил твою раковину... — Да, да, прости! — Хёнджин роется в коробке, наконец находит отвёртку и протягивает её. Тем временем Кками выходит из себя и рычит на ящик с инструментами, как на смертельного врага. — Кками, пожалуйста, — шипит Хёнджин, подхватывая его на руки. — Прости. Если что-то не на своём месте или появляется что-то новое, он считает это злом. Чан усмехается, затягиваясь трубкой. — Тогда он похож на меня. Хёнджин садится на табурет, прижимая Кками к груди. — Это непристойно. Я должен уйти. Чан приподнимает бровь. — Непристойно? — Да, — Хёнджин смущённо указывает на него. — Ты стоишь на коленях и что-то чинишь своими руками. Ты как... как в фильме для взрослых. На мгновение Чан замирает с гаечным ключом в руке. Затем он смеётся — не над Хёнджином, а скорее над тем, что Хёнджин такой забавный. — Что? Хочешь заплатить мне, как в тех фильмах? Губы Хёнджина двигаются быстрее, чем его мозг. — Да. Слово повисает в воздухе, резкое, неприкрытое и глупое. Чан удивлённо моргает. Хёнджин в ужасе прикрывает рот рукой. — Я... я не... я имею в виду, это было не... Чан откидывается назад, опираясь на пятки, и смотрит на Хёнджина таким взглядом, от которого у того сводит желудок. У Хёнджина кровь стучит в ушах, она приливает ко всему, кроме мозга. Кками отворачивается, но почти не замечает этого, поглощённый взглядом Чана. Чан откашливается и снова поворачивается к раковине. — Будь осторожен со своими предложениями, Хёнджин.🐾🐾🐾
Позже, когда всё убрано и приведено в порядок, как и хотел Чан, Хёнджин достаёт для него из холодильника холодное пиво — этот парень действительно заслужил его. За то, что помог, и за то, что при этом выглядел как ожившая мечта Хёнджина. Чан с тихим смешком берёт бутылку и прислоняется к стойке. Его волосы слегка растрёпаны, рукава закатаны, а рубашка у ворота влажная. Хёнджин не может отвести от него взгляд. — Спасибо, — говорит Хёнджин, и его голос слегка дрожит. — Серьёзно. За… всё это. Ты не обязан был… Чан потягивает пиво, склонив голову набок. — Я же говорил, что хотел этого. Теперь мне намного лучше. Хёнджин сглатывает, чувствуя себя одновременно смелым и безрассудным. — Как… как я могу отплатить тебе? Чан ставит бутылку на стол и пристально смотрит на Хёнджина. В его взгляде вспыхивает искра. — Поцелуй? Боже, Хёнджину не нужно повторять дважды. Он делает шаг вперёд со всей грацией неисправного аниматроника, одной рукой обхватывает Чана за талию, а другой — за бедро, и не успевает тот и глазом моргнуть, как Хёнджин затаскивает его на стойку. Чан, кажется, хочет что-то сказать, но успевает лишь удивлённо вскрикнуть, прежде чем Хёнджин начинает целовать его с жадностью, а его руки нетерпеливо блуждают по его телу. Довольно хмыкнув, Хёнджин примерно через двадцать секунд понимает, что Чан потрясающе целуется. Он не только тянет, но и толкает, а его руки блуждают по местам, от которых у Хёнджина подкашиваются ноги. Он посасывает язык Хёнджина, и боже, он пропал. У него нет ни единого шанса, когда под его пальцами находится такой Чан. Он уже возбуждается, и теснота в штанах из неудобной становится невыносимой за считаные минуты. Когда они отстраняются друг от друга, Чан не сдерживает смешка — короткого, прерывистого, от которого становится ещё жарче. — Я представлял, что наш первый раз будет… более традиционным, знаешь ли, — признаётся он хриплым от возбуждения голосом. — Кровать, мягкие простыни, может быть, музыка... но, думаю, и на столе сойдёт. Хёнджин фыркает и целует Чана в щёку. — Как насчёт того, чтобы я оставил наше настоящее первое свидание для кровати, а тебя трахнул прямо здесь? В ответ Чан притягивает Хёнджина для очередного поцелуя и направляет его руку себе между ног. Он прижимает ладонь к его штанам, ощущая явную выпуклость. Чан сладко вздыхает от этого прикосновения и задирает рубашку Хёнджина, чтобы прижаться к его рёбрам, почувствовать тепло его кожи, ощутить, какой он крепкий, какой живой. Он стонет, когда наконец кончает, и тут же зарывается лицом в шею Хёнджина, обжигая кожу губами. — Чёрт, Хёнджин... — слова звучат приглушённо, но от этого не становятся менее страстными. — О, — понимает Хёнджин, Чан в отчаянии — он шатается, не может удержаться на ногах, и только край стойки помогает ему сохранять равновесие; должно быть, это длится уже давно. Хёнджин так, так сильно хочет это изменить. Чан стонет прямо ему в рот, когда его пальцы наконец-то справляются с пуговицей на джинсах. Этого достаточно, чтобы Хёнджин вытащил его член, твёрдый и напряжённый, с капельками предэякулята на кончике. — Ты такой сексуальный, — выдыхает Хёнджин, касаясь дрожащих губ. — Ты ведь это знаешь, верно? Чан с обожанием тянется к его губам, умоляя о новых поцелуях. Хёнджин подчиняется, проникая языком в рот Чана с той же скоростью, с какой его рука поглаживает его. Потребность, исходящая от Чана, вызывает привыкание, она густая, как сироп, и стекает на язык Хёнджина восхитительными медовыми каплями, которые он жадно слизывает. — Боже, — Чан откидывает голову на шкаф. Его губы выглядят непристойно: они влажные, блестящие и пухлые. Хёнджин сглатывает, почти не веря, что у него есть это, что Чан здесь, с пульсирующим в руке членом и выражением удовольствия на лице. — Слишком хорошо. Хёнджин... — Хм? — бормочет он, уткнувшись в вырез рубашки Чана. Поношенная ткань щекочет его губы, пока Чан извивается, пытаясь приподняться. — Близко? Чан стонет, его бёдра дёргаются, он отчаянно пытается достичь пика. Его руки впиваются в плечи Хёнджина, костяшки пальцев белеют. — Так близко, я... просто продолжай в том же духе, я... я... На мгновение воцаряется тишина — тело Чана напрягается, губы приоткрываются, но он не вдыхает и не выдыхает. Его член дергается в кулаке Хёнджина один, два раза, прежде чем он наконец кончает, и из головки брызжет белая жидкость, а сам он задыхается, как утопающий. Хёнджин доводит Чана до оргазма, замедляя движения, пока Чан извивается под его прикосновениями, кончая на столешнице, как в грёбаном сне. Как на картине, если бы Хёнджин мог запечатлеть такую первозданную красоту. — Чёрт, — бормочет он, когда Чан откидывается назад, тяжело дыша. — Это... много спермы. Её всегда так много? Заскулив, Чан наконец отмахивается от его руки. Его блестящие, затуманенные глаза открываются и встречаются с глазами Хёнджина, на губах которого появляется улыбка. — Заткнись. Просто давно не было. Хёнджин догадался. Он смеётся, ещё раз целует покрасневшую щёку Чана и поворачивается к раковине.🐾🐾🐾
Несколько недель спустя они собираются в полном составе — взрослые, дети, собаки. По кухне Хёнджина лениво разносится запах жареного мяса, пока он в последний раз помешивает соус. — Ужин готов, — кричит он через плечо, и в гостиной оживает шум. Первым появляется Чан в чёрной футболке и джинсах, такой непринуждённый, что у Хёнджина каждый раз замирает сердце, когда он его видит. За ним идёт Джисок, заложив руки за спину и притворяясь, что всё ещё стесняется, хотя сегодня он уже один раз открылся Хёнджину. Хёнджин ставит на стол последнее блюдо. — Настоящая еда, — говорит он с наигранной драматичностью. — Съедобная. Даже вкусная. Чан тихо и ласково смеётся, а Джисок ухмыляется, демонстрируя отсутствие одного зуба. — Папа сказал, что в прошлый раз ты приготовил вкусный суп. За столом царит домашний хаос: передают тарелки, раздаётся смех, звенит посуда. Чан ест не спеша, время от времени задевая коленом Хёнджина под столом. Это лёгкое прикосновение придаёт уверенности, особенно если учесть, что от этого вечера зависит репутация Хёнджина. Джисок, сидящий напротив них, практически заглатывает еду, делая паузу лишь для того, чтобы сказать: — Очень вкусно! Хёнджин ухмыляется и победно вскидывает кулак. — Моя арка искупления. — Ещё? — дразнит Чан, уже протягивая руку за ложкой для подачи. — Да, пожалуйста, — говорит Джисок с набитым ртом. Это лучшая победа, которую когда-либо знал Хёнджин, — слышать, как кто-то просит ещё. В углу комнаты Берри и Кками достигли того, что Хёнджин когда-то считал мифическим покоем. Берри свернулась калачиком, положив голову на спину Кками, а Кками сидит неподвижно, притворяясь, что ему это не нравится. Он полузакрыл глаза, и Хёнджин почти уверен, что он думает что-то вроде: «Я терплю это из жалости, а не из любви», но его хвост предательски дёргается. Хёнджин замечает, что Чан смотрит на них с мягкой улыбкой. — Похоже, они всё уладили, — тихо говорит он. — Едва ли, — так же тихо отвечает Хёнджин. — Он всё равно не делится игрушками. — Прогресс, — говорит Чан, слегка наклонив голову и весело глядя на Хёнджина. — Некоторым вещам просто нужно время. Хёнджин встречается с ним взглядом и тает от нежности. Он готов на всё, лишь бы это стало их обычной жизнью. После ужина Джисок настаивает на том, чтобы помочь Хёнджину убрать со стола. Он сосредоточенно складывает посуду в стопки, а Берри ходит за ним по пятам в надежде, что с тарелки что-нибудь случайно не упадёт. Чан наблюдает за происходящим, то ли гордясь, то ли умиляясь. Когда на кухне становится чисто, а Джисок растягивается на диване и смотрит фильм с Берри, Чан находит Хёнджина у раковины. — Всё прошло хорошо, — говорит он тихим голосом, глядя на него добрыми глазами. — Лучше, чем в прошлый раз, не так ли? — говорит Хёнджин с улыбкой. — Никто ничего не выплюнул. Чан прислоняется к стойке рядом с ним, так близко, что их плечи соприкасаются. — Ты отлично справился. Ты ему нравишься. Хёнджин моргает, чувствуя предательскую боль в сердце. — Ты так думаешь? — Я знаю, — говорит Чан, слегка поворачиваясь к нему. — И, ты мне тоже нравишься. В его глазах мелькает теплота, и это что-то делает с Хёнджином. Чан протягивает руку и проводит костяшками пальцев по запястью Хёнджина, а затем сплетает их пальцы. Теперь это кажется таким знакомым. — Хорошо, что я тебе нравлюсь, — улыбается Хёнджин. — Потому что я уже планирую следующий ужин. — О? — дразнит Чан. — Что в меню? Хёнджин ухмыляется и подходит ближе. — Тебе... если повезёт... Смех Чана сменяется улыбкой, от которой у Хёнджина подкашиваются ноги. Он наклоняется и медленно, нежно целует Хёнджина в губы, нежно там, где первый поцелуй был отчаянным, сладко там, где когда-то было горячо. — Мне очень повезло, что я переехал к этому милому парню с его демонической собакой. Я не теряю надежды, — заявляет Чан, целуя его и уже собираясь пощекотать Джисока, когда мозг Хёнджина снова включается. Он решает, что завтра наконец-то поделится с друзьями, но, честно говоря. Ему было весело хранить то, что происходило между ним и Чаном, в секрете. Если Кками не умеет делиться своими игрушками, что ж, он должно быть, пошёл в отца.
