Кожа к коже

Зимний лес молчит, оглушительно и звонко. Вокруг бело настолько, что больно глазам, и взгляд невольно цепляется за черные стволы деревьев, но все, что они способны рассказать об окружающем мире — что их много и что лес — большой. Можно идти хоть днями. Впереди виднеется гора, и взгляд Гоуста магнитится к ней, но она как будто становится только дальше. Каждый новый шаг по глубокому снегу — испытание на прочность. Особенно с Соупом, прихрамывающим на одну ногу. Если у слова «ебеня» существует в мире реальное воплощение — то это оно. Замороженная глушь России, заброшенная военная база времен давно уже оконченной войны. И лес — на много, много километров вокруг. Гоуст искренне проклинает тот день, когда ему показалось, что их посылают только в «горячие точки». Сейчас он отдал бы все за Мексику или Афганистан, согласен был обливаться потом и подыхать от жары — только чтобы холод перестал выедать глаза. Мороз кусает щеки, щиплет кожу даже сквозь одежду, неумолимо ворует последние остатки тепла. Кровь замедляется, сердце — напротив рвется с удвоенной силой, как будто стараясь разогнать стынущий в жилах свинец. Они продвигаются сквозь лес — и пуля находит каждого, кто пытается их преследовать. Винтовка Гоуста не знает промаха, особенно когда на кону жизнь Соупа. Первый. Второй. Третий. Тела врагов падают одно за другим, оставаясь черным на белом, яркая алая кровь выжигает на снегу свои причудливые узоры. Лес быстро зализывает раны от этого вмешательства, превращая уродливые черные холмы трупов в сугробы, спешно замазывая их белым. Они быстро оставляют это место позади. Идут — молча, слышно только тяжелое дыхание Соупа. Сержант старается изо всех сил, но все равно периодически повисает на Гоусте, и его приходится тащить, чтобы не сбавлять темп. Останавливаться нельзя. Мороз — враг, которого не победить. Зверь, идущий по их следу и терпеливо ждущий, когда кто-то из них свалится, чтобы тут же впиться своими клыками и уже больше никогда не отпустить. Снежинки падают с неба — калейдоскоп одноцветных частиц, но каждая попытка их сморгнуть, каждая короткая вспышка тьмы под опустившимися веками — и они складываются в новый узор, завораживают, сбивают с пути. Соуп сжимает зубы, подавляя стон, а Гоуст загоняет назад в клетку ребер рвущееся изнутри раздражение. Подвернуть ногу, бросившись в сторону от пуль — лучше, чем их поймать, но сейчас пустяковая, ничего не значащая травма может их сгубить. Потому что блядский лес — против них, он хочет похоронить их под тонной снега, неумолимо валящегося с неба. Задание практически выполнено — и ровно в той же мере почти провалено. Во внутреннем кармане Гоуста спрятана добытая флешка, но погода глушит сигнал, и он никак не может вызвать базу. — Оставь меня здесь, — в какой-то момент выдает Соуп. Гоуст останавливается на мгновение, чтобы смерить его злым взглядом. Сейчас лицо сержанта настолько бледное, что его серые глаза, подсвеченные болью, кажутся на нем двумя яркими пятнами. — Ты мог бы… — пытается докончить мысль Соуп, но лейтенант Райли лает: — Заткнись, Джонни. И тот захлопывает рот. Обычно Гоуст не так груб, но сейчас — нихуя не обычно. Если они не доберутся до вершины горы и не свяжутся со штабом — холод прикончит их раньше, чем они найдут какое-то укрытие. И лес укроет их так же, как тела убитых врагов, поглотит без следа вместе с флешкой и такой чертовски важной информацией на ней. Никто даже не узнает, что именно с ними случилось. Что Соуп погиб, потому что подвернул треклятую ногу, а Гоуст — загнулся следом, потому что был упрям, как осёл. Правильно было бы оставить сержанта здесь и добраться до вершины горы самому. Вызвать подкрепление — и тогда уже вернуться за ним. Но Гоуст боится, что после его уже не найдет. Не сможет вернуться по своим следам, потому что снег моментально кроет их белым ковром. Поэтому когда Соуп спотыкается и едва не падает, Гоуст дергает его и рычит: — Соберись, блядь. Обращаясь больше к себе самому. Они идут дальше. Упрямо тащатся по сугробам, продираются сквозь снег и усталость. Соуп тщетно старается совладать с дрожью, но его челюсть нещадно клацает, и этот звук отдается внутри Гоуста глухой, протяжной болью. Его тело тоже постепенно становится ватным, но лейтенант стискивает зубы и напрягает мышцы, выжимая из них все до последней капли. Несмотря на то, как упорно они движутся к цели, к скалистому боку горы они добираются лишь под вечер. Смотрят друг на друга — и Соуп молчит. Не потому, что тон Гоуста оказался действенным, а потому, что он слишком замерз. Сержант выглядит устрашающе тихо и блекло — синюшные губы полуоткрыты, взгляд расфокусирован. Гоусту приходится внести корректировки в свой и без того сшитый белыми нитками план. Снегопад становится все слабее, и вместо него лес накрывают сумерки. Небо затянуто сизой ватой, темнота колышется между деревьями, но не может погасить светящуюся белизну под ними. Гоуст спешно находит место для ночевки — впадину у склона, где почти нет ветра, и роет снег, как зверь, выкапывая яму. Соуп, сидящий на земле чуть поодаль, безучастно наблюдает за ним, и его противоестественная молчаливость подстегивает Гоуста рыть быстрее. Яма получается мелкой, но достаточно и такой. Лейтенант кидает на дно их рюкзаки, затем — зимний, армейский мешок. Соуп не сопротивляется, когда он расстегивает его куртку. Онемевшие пальцы плохо слушаются, но Гоуст избавляет его и себя от верхней одежды, и помогает Соупу забраться в спальник. Теперь ему предстоит дело более сложное — втиснуться вместе с ним, чтобы согреть его своим теплом. Кожа к коже — единственное, что может ему сейчас помочь, потому что одежда уже не способна согреть остывшее, отдающее лишь холод тело. Гоуст матерится и ерзает, но все-таки справляется с задачей. Последнее усилие уходит на то, чтобы накрыть их сверху камуфляжным тарпом и застегнуть капюшон мешка, оставляя лишь небольшое отверстие для дыхания. Теперь тьма становится окончательной, глубокой — в отличие от нерешительной, мерцающей ночи вокруг их укрытия. Гоуст избавляется от маски, чтобы греть Соупа своим дыханием эффективнее, вжимается грудью в спину сержанта, крепко обхватывает его руками. Его тело — мягкое и податливое. Ледяное, как и все вокруг. Какое-то время Соуп не двигается — и Гоуст вторит его оцепенению. Страх запускает в его сердце свои когти, вырывает кусок за куском. Он лежит, взведенный, как курок, вслушиваясь в прерывистое дыхание сержанта и отчаянно, постыдно, панически боится, что в какой-то момент тишина проглотит даже этот слабый звук. Он контролирует дыхание Соупа так тщательно, словно от этого зависит его собственное. В спальнике нет ни миллиметра свободного пространства. Их тела тесно впечатываются, повторяя контуры друг в друга, но Гоусту кажется, что и этого недостаточно. Если бы он мог — то пустил бы Соупа даже себе под кожу, вскрыл бы себе грудь, делясь с ним теплом плоти, пока та еще исходит паром. Пальцы сжимаются, бессильно скребут ногтями по тонкой ткани — и Гоуст чувствует, что мышцы Соупа под термобельем снова напрягаются. По ним проходит дрожь — сначала это лишь слабый отголосок, но постепенно он превращается в настоящую тряску, сопровождаемую отчетливым клацаньем зубов. Теперь Гоуст очень рад слышать этот звук. — Холодно, — шипит сержант еле слышно — и от этого дурацкого, прямолинейного заявления Гоусту хочется засмеяться в голос. Вместо этого он дышит Соупу в шею, готовый отдать все, что есть в легких — лишь бы его согреть. Постепенно это срабатывает, и Соуп стихает в его объятиях. Но теперь это не шок от обморожения, а спокойствие. Гоуст лежит, утыкаясь лицом в его волосы, и вдыхает запах его геля для душа, который странной, совершенно не вяжущейся с происходящим ноткой постепенно заполянет душное пространство спальника. Умиротворяет, вместе с тем ускоряя сердце. Гоуст пытается сосредоточиться на собственном дыхании. Вдох — раз, два, три, четыре. Пауза. Легкие полны до отказа, ноздри щекочет посторонний, нереальный, будоражащий цитрусовый запах. Такой же яркий и солнечный, как и сам Соуп. Выдох, медленный, опустошающий все внутри, расслабляющий все натянутые нервы, обезвреживающий взрывоопасные мысли. Раз, два, три, четыре. Перед внутренним взором как вспышка — зубы, блеснувшие в улыбке. Гоуст продолжает дышать по схеме, постепенно погружаясь в какой-то транс. Не сон, а беспамятство, настороженное и чуткое. Он почти забывает об обстоятельствах, которые заставляют его крепко сжимать Соупа в своих объятиях, но в какой-то момент сержант начинает ерзать, словно пытаясь устроиться поудобнее — и весь самоконтроль Гоуста летит к чертям. Реакция тела возникает так внезапно, что по щекам моментально идет жар. Но это не может сравниться с его концентрацией в паху, где сжимается тугой, болезненный узел — будто чья-то безжалостная рука сгребает все внутренности в кулак. Гоуст прерывисто дышит, сердце исправно гоняет кровь, но она больше не насыщает кислородом, а захлестывает горячим удушьем. Гоуст обмирает, борясь с резким, как удар под дых, желанием отстраниться от Соупа, но это физически невозможно — они вжаты друг в друга так плотно, что сержант наверняка ощущает каждый затвердевший дюйм его возбуждения. Они лежат, тщательно и тщетно вслушиваясь в сопение друг друга — словно в нем зашифровано некое послание, которое можно сложить из длительности вдохов и пауз между ними. Но минуты идут, а ясность так и не наступает. — Тебе все еще холодно? — спрашивает Гоуст — просто чтобы сказать хоть что-то. — Ничуть, — отвечает Соуп, и его голос дрожит, как задетая струна. Его тело рядом, окаменевшее и собранное, словно он ждет нападения. Гоуст зачем-то ведет рукой по его животу, расправляя подскочившую от возни термокофту, желая только сохранить его тепло — и натыкается на обжигающую полоску кожи над самой резинкой штанов. Соуп ощутимо вздрагивает в его объятиях, гася судорожное движение Гоуста, похожее на попытку отдернуть руку. Они замирают, как перед взрывом. Оба оглушенные и завороженные близостью чего-то неизбежного, которое еще мгновение назад можно было предотвратить. Рука Гоуста скользит ниже, следуя за дорожкой мягких темных волос. Он много раз проводил по ней взглядом, безразличным, как ему самому казалось, а теперь он закусывает губу в предвкушении и исследует ее пальцами, от начала и до конца. Дорожка бежит вниз и теряется в мелких, более плотных завитках, которые Гоуст ворошит ладонью. Кажется, на этом моменте Соуп перестает дышать. В трусах у него уже влажно и горячо. Это открытие взрывается в голове Гоуста фейерверком — ярким и громким. Он прижимается губами к шее Соупа и чувствует, что его кожа покрыта мурашками. Сержант молчит, когда Гоуст ведет рукой по его члену. Места настолько мало, что не получается даже обхватить как следует — только тереть ладонью, размазывая по коже смазку. Больше дразня, чем действительно лаская. Гоусту пока достаточно и этого. Он исследует Соупа с неожиданным любопытством, неторопливо находит пальцами места, которые вызывают отдачу — такую искреннюю и пылкую, что хочется сосредоточиться только на них. Тело Соупа, исчерченное шрамами и закаленное боями, способное вынести любые испытания, оказывается невероятно податливым и чутким. Каждое прикосновение вызывает у него новый стон, и кажется, он даже не пытается себя сдерживать. Гоуст продолжает выдерживать нужный темп, не замедляясь, но и не ускоряясь раньше времени. Чужие пальцы ложатся ему на руку — нажимают, направляют, помогают подобрать угол. Соуп ерзает и выгибается, возбуждая его еще больше, и Гоуст невольно трется об него тоже. Каким-то неведомым образом это срабатывает как надо, а, может, тому виной тихие, почти всхлипывающие стоны Соупа, который движением бедер — ограниченным, недостаточным, просит его продолжать. Он представляет, как губы Соупа складываются в идеальную «о», когда он снова откидывает голову и протяжно стонет — и Гоусту хочется накрыть их поцелуем, слизать языком каждый издаваемый сержантом звук, ощутить вкус его слюны в своем рту. Но все, что он сейчас может — это лишь вжиматься в широкую спину, утыкаться в коротко стриженый затылок и двигать рукой, неумолимо приближая его к финишу. Член Соупа становится каменным в его руке, на нем отчетливо проступают венки. Сержант мечется в его объятиях, елозит крепкими ягодицами по его паху. Это даже немного больно, грубая ткань трет далеко не так нежно, как могли бы пальцы Соупа — но одна мысль о них, скользящих по его члену, и Гоуст рычит, слегка прикусывая кожу на шее сержанта. Толкает бедрами, коротко, отчаянно, врезаясь в его тело, мечтая быть в нем. Эта мысль пронзает низ живота судорогой, и Гоуст сжимает пальцы крепче, обхватывает, резко двигает рукой снизу вверх. Теперь в этом нет ни капли нежности — только жесткая, бескомпромиссная хватка и быстрый темп. Ногти Соупа впиваются ему в кожу, его спина изгибается, а из груди рвется клокочущий рык. Он изливается горячими струями, пышет жаром, неконтролируемо дрожит — и Гоуст с замиранием сердца ловит каждый отголосок его оргазма, наслаждаясь им, будто своим собственным. Он хватает Соупа за бедра и снова проходится пахом по его ягодицам. Сержант улавливает его намерение, вжимается плотнее, имитируя встречные движения, шепчет надломлено, почти нежно: — Давай, Саймон, ну же. … и этого хватает, чтобы Гоуст кончил, куда более мощно и ярко, чем от любых стимуляций руками. Он шумно выдыхает Соупу в затылок — и снова вдыхает, наполняясь до краев его запахом. Они лежат, все еще изредка подрагивая и обмениваясь жаром тел. Гоуст улыбается и знает, что Соуп — тоже. Обсуждать нечего, потому что все тайны уже рассказаны — и то, что происходит между ними, теперь будет их общим секретом. В этой богом забытой глуши, среди спящего мертвым сном леса, на снегу, захватившем нестерпимой белизной многие километры вокруг. Им больше не холодно.