Stripped (Раздетый)

Всё начинается с обычной просьбы: я хочу тебя увидеть. Ван Чжи перехватывает взгляд Дин Жуна в отражении зеркала, его руки всё ещё заняты укладкой волос. Ты видишь меня всё время. Дин Жун подходит ближе, склонив голову набок, будто животное, озадаченное внезапной проблемой. В такие моменты Ван Чжи вспоминает, что он такой и есть под маской человека из плоти. Всего тебя. И вот к чему это приводит. Ван Чжи стоит на месте, затем медленно поворачивается и встречается взглядом с пытливыми карими глазами, которые не скрывают ничего и одновременно скрывают всё. Бесстыдное любопытство, за которым кроется ещё множество непознанных глубин. Не отводя взгляда, Ван Чжи медленно распутывает завязки на тонком нижнем халате, в который он только что облачился после ванны. Дин Жун наблюдает за каждым его движением, и если его зрачки расширились (или раздвоились?), Ван Чжи никак это не комментирует. Одежда соскальзывает к его ногам, и Ван Чжи с вызовом поднимает подбородок. «Вот он я», — пытается он сказать одним лишь взглядом; он не уверен, что его голос не дрогнет. Ван Чжи не стыдится своего тела, однако обнажиться перед кем-то, лишённым человеческого обличья — кем-то, кто имеет для него значение — это испытание для его доверия. Однако Дин Жун — не единственный, кто умеет носить маски. Ван Чжи использует разные выражения лица, будто макияж, и старается, чтобы язык его тела был максимально непринуждённым. Он не знает, чего ожидать, но точно не этого: пожирающего взгляда, словно щупальца пламени на его коже, и низкого заинтересованного пощёлкивания, зарождающегося где-то в горле Дин Жуна. Читать Дин Жуна порой бывает непросто, но Ван Чжи определённо не испытывает отвращения. На самом деле, совсем наоборот, и Ван Чжи позволяет себе лукаво улыбнуться, приподняв уголки губ. — Ты хотел только посмотреть? Дин Жун моргает — раз, другой, будто в его голову не приходила мысль о чём-то большем. И возможно, Ван Чжи и сам до этого момента не предполагал, что хочет чего-то большего. Но теперь, когда эта мысль пробудилась в его сознании, она уже не уснёт. Переступив через брошенную одежду, Ван Чжи подходит к кровати и опускается на неё, быстро выдыхая и расслабленно укладываясь на мягкой простыне. Как только он устроился, Дин Жун подходит ближе, опускается на колени на кровать рядом с Ван Чжи и смотрит на него. Ван Чжи смотрит в потолок, подчёркнуто избегая его взгляда. Его сердце колотится от этой близости и внезапного волнения. Он не стыдится своего тела, нет — но возможно, это потому, что большую часть времени он едва ли ощущает своё тело как нечто, принадлежащее именно ему. Он принадлежит императору, и душой, и телом, и его тело — всего лишь инструмент для этого служения. Инстинкт подсказывает ему, что несмотря на бесспорный голод, скрытый где-то в глубине, взгляд Дин Жуна на него — всего лишь клинический осмотр, выискивающий недостатки или признаки здоровья, как делает покупатель, осматривая лошадь, выставленную на продажу. В этом взгляде нет почтительности влюблённого. Первое прикосновение прохладных пальцев к его коже заставляет Ван Чжи вздрогнуть с тихим, приглушённым звуком. Он чувствует, как две большие ладони ложатся ему на рёбра, а большие пальцы медленно скользят вверх и вниз, мягко, успокаивающе лаская. Ван Чжи знает, что Дин Жун чувствует в этот момент, как учащается ритм его сердца, но он молчит, просто сосредотачивается на том, как равномерно поднимается и опускается его грудь в такт дыханию. Одна рука Дин Жуна медленно опускается вдоль бока Ван Чжи, поглаживая нежную кожу, в то время как другая поднимается выше, поглаживает сосок и скользит к ключице. Каждое его касание нежное, бережное, и измотанный мозг Ван Чжи начинает осознавать, что это всё же не осмотр. Вспышка внезапного жара приливает к его щекам. Ван Чжи закрывает глаза, но тут же снова открывает и слегка приподнимает голову, чтобы посмотреть на Дин Жуна, устроившегося рядом с ним на коленях — его глаза полуприкрыты, взгляд мягкий, но сосредоточенный. Дин Жун не встречается взглядом с Ван Чжи и, похоже, вообще не замечает его движений. Как будто бледная нежная кожа у него перед глазами загипнотизировала его, погрузив в транс, полный удовольствия. Ван Чжи никогда раньше не видел у него такого взгляда, никогда он не смотрел на него так, никогда в его глазах не было столько искренности и тепла. Ван Чжи обнаруживает, что у него нет слов. Дин Жун подаётся вперёд и закидывает одну свою длинную ногу на Ван Чжи. Руки Ван Чжи тут же ложатся на бёдра Дин Жуна, чтобы обеспечить ему устойчивость, и тот без лишнего шума устраивается поудобнее. Таким образом, Дин Жун получает полный доступ к телу Ван Чжи, и он не теряет времени зря: его ловкие руки скользят по его груди, вверх вдоль шеи, длинные пальцы оглаживают линию подбородка, в то время как Ван Чжи, не удержавшись, сглатывает, чувствуя, как обжигающий жар охватывает всё, к чему прикасается Дин Жун. Дин Жун наклоняется ниже, так близко, что Ван Чжи чувствует его дыхание, видит золотисто-зелёные блики, мелькающие в его зрачках. Ван Чжи лежит неподвижно, совсем неподвижно, позволяя Дин Жуну насытиться. У него перехватывает дыхание, когда Дин Жун наклоняется ближе и касается носом его щеки, а затем, довольно фыркая, утыкается лицом в шею. За этим следует нежное, будто пёрышко, прикосновение губ к коже и… ох. Ван Чжи со вздохом выныривает в реальность, выгибается навстречу тёплому телу рядом с ним, тянется к волосам Дин Жуна, к его шее, удерживая его именно там, где ему надо. Он скорее чувствует, чем слышит тихие пощёлкивания Дин Жуна, резкие вибрации на чувствительной коже, и позволяет себе ещё один довольный одобрительный звук, зарываясь пальцами в волосы Дин Жуна. Дин Жун кажется вдохновлённым. Он целует Ван Чжи снова, затем ещё, задерживая губы на бьющемся пульсе у него на шее. Удерживая баланс, Дин Жун начинает двигаться ниже, кончики пальцев бережно скользят по коже Ван Чжи, губы следуют за ними, выжигая каждое прикосновение, будто клеймо, будто он хочет впечатать свои поцелуи в кожу Ван Чжи для лучшей сохранности. Ван Чжи позволяет Дин Жуну почувствовать свою реакцию. Он шумно дышит, когда зубы Дин Жуна осторожно прикусывают его сосок. Вздрагивает, когда пальцы Дин Жуна снова охватывают его рёбра, крепко и надёжно. Дин Жун не упускает ни одного участка его тела. Он ласкает, гладит, исследует пальцами, губами и языком, и Ван Чжи не может припомнить, чтобы когда-нибудь в жизни испытывал что-то подобное. Эти ощущения не отстранённые, осознаваемые на расстоянии, как будто что-то происходит с его телом, а совершенно новые, неизведанные, где каждое ощущение принадлежит ему, его собственное, восстановленное преданностью этого монстра, хотя он уже считал, что люди навсегда лишили его возможности чувствовать такое. Это очень хорошо, всё очень хорошо… но тут Дин Жун наконец добирается до шрама. Щедрые ласки внезапно прекращаются, и Ван Чжи чувствует, как его челюсти непроизвольно сжимаются. Он знает, что Дин Жуну известно, что это такое. Дин Жун достаточно знает о жизни Ван Чжи и вообще о евнухах, чтобы сойти за человека, но знать в теории и видеть суровую реальность — не одно и то же. Опустив взгляд, Ван Чжи видит, как Дин Жун с любопытством рассматривает шрам, склонив голову набок, и щёлкает языком, изучая старую рану. Ван Чжи готов сорваться и запретить Дин Жуну смотреть на него, велеть ему двигаться дальше, но тут Дин Жун делает нечто странное. Он прижимается щекой к шраму и начинает мурчать. Сжатые челюсти Ван Чжи расслабляются, и он смотрит на Дин Жуна, не пытаясь скрыть удивления, зная, что с такого ракурса Дин Жун не увидит его лица. Тот сохраняет неподвижность, его глубокое урчание почти щекочет живот Ван Чжи, и ему приходится собрать все силы, чтобы не отстраниться. Мозг Ван Чжи, затуманенный удовольствием, пытается осмыслить это изменение поведения Дин Жуна, потому что с чего бы Дин Жуну так мурлыкать, если только… Оу. Если только он не думает, что тебе больно. Глаза жжёт от влажного тепла, когда он проглатывает комок эмоций. Он пытается исцелить тебя. — Дин Жун, — хрипло шепчет Ван Чжи. Дин Жун коротко щёлкает, но не двигается с места. — Всё в порядке. Тебе не нужно это делать. Всё давно уже зажило. Урчание замедляется до нескольких тихих щелчков прежде чем прекратиться. Дин Жун поднимает голову, чтобы посмотреть на Ван Чжи, и его лицо омрачается, когда он видит его заплаканные щёки. — Я тебя расстраиваю, — бормочет Дин Жун. Да, хочет сказать Ван Чжи. Да, ты меня расстраиваешь, всё это время ты только и делал, что расстраивал меня, и не смей теперь останавливаться. Но он знает, что Дин Жун может не понять этой тонкой игры слов, и вместо этого улыбается, смахивая слезинку. — Вовсе нет. Пожалуйста, продолжай. Дин Жун колеблется, гладит большими пальцами бёдра Ван Чжи и, прежде чем сделать, что ему велено, бросает последний взгляд на шрам, будто угрожая ему не сметь больше причинять боль Ван Чжи. Он опускается ниже, целует кожу выше и ниже шрама, бережно придерживая бёдра Ван Чжи ладонями. Он сдвигается ниже, и Ван Чжи расслабляется, когда Дин Жун ласкает его бёдра, похоже, наслаждаясь прикосновениями к его мягкой нежной коже, потому что делает это снова и снова, а затем повторяет это губами. Внизу живота Ван Чжи разливается тепло, и в нём просыпается интерес к чему-то большему — как будут эти пальцы ощущаться внутри него? Однако эту мысль он приберегает на следующую ночь. На данный момент этого и так больше, чем достаточно. Поцеловав Ван Чжи там в последний раз, Дин Жун выпрямляется. Его ладони скользят вверх и вниз по ногам Ван Чжи. — Ты прекрасен, — говорит Дин Жун, и Ван Чжи едва не смеётся над его сосредоточенным тоном, как будто он перечисляет ингредиенты лекарства или комментирует прогноз погоды. Никакой слащавой романтики, сочащейся с губ суровых мужчин, которую Ван Чжи доводилось слышать в борделе. И от этого намного приятнее. — Ты видел не так уж много человеческих тел, откуда тебе знать? — с улыбкой поддразнивает Ван Чжи. Дин Жун не понимает шутку. Он хмурится, серьёзно смотрит на Ван Чжи. — Мне это не нужно. Они — не ты. Ван Чжи привык каждый день использовать свой язык, как оружие, но почему-то эти простые безыскусные слова цепляют его сильнее, чем могли бы речи самого красноречивого придворного. Ох, Дин Жун. Глаза Ван Чжи снова щиплет, но он не решается отвести взгляд. Дин Жун закрывает глаза, и прежде, чем Ван Чжи успевает спросить, что не так, снова открывает их. И не только их. Ван Чжи с изумлением смотрит, как кожа на щеках и на лбу Дин Жуна морщится, и шесть других золотисто-зелёных глаз устремляют взгляд на него, как будто одной пары глаз недостаточно, чтобы разглядеть как следует. Это странно и слегка нервирует, что столько глаз сразу устремлены на него одного, но когда Дин Жун охватывает его с головы до ног немигающим взглядом, Ван Чжи понимает, что Дин Жун не лжёт. Он почему-то уверен, что Дин Жуну действительно не хочется смотреть ни на кого другого. Наконец Дин Жун моргает медленно и напряжённо, и другие глаза исчезают, как иллюзия, когда он снова открывает свои привычные человеческие глаза. В них теперь трудно что-то прочитать. Никаких ожиданий, только мягкая, непоколебимая уверенность. Честность, которую Ван Чжи всегда находил только в нём одном. Ван Чжи приподнимается на локте, и Дин Жун догадывается, что нужно отстраниться, чтобы Ван Чжи мог нормально сесть на кровати. Ван Чжи изучает щёки Дин Жуна — чистая кожа не выдаёт никаких признаков монстра, таящегося под ней. Дин Жун сидит неподвижно, позволяя Ван Чжи его рассматривать так же, как сам рассматривал его только что. Чувствуя лёгкое головокружение, Ван Чжи обхватывает лицо Дин Жуна и, наклонившись, целует его туда, где недавно на него смотрели те чудовищные глаза. Эта часть Дин Жуна, как и все остальные, тоже прекрасна. Когда Дин Жун наклоняется к нему и издаёт тихое мурчание, Ван Чжи кажется, что он понимает.