предательство

В темнице стоит холод и гробовая тишина. Уверенные шаги серафима глухо раздаются на все огромное помещение. Наум не поднимает головы, гость уже привычно явился не к нему, даже та девушка заглянула совершенно случайно и быстро ушла, забрав с собой семейный перстень. Но шаги останавливаются у его камеры, пришедший молчит. Даже рождается надежда, что переговоры с братом удались. Наум поднимается, каменный и грязный пол неприятно ощущается под босыми ногами, старается сдержать слишком радостное выражение лица. Эрагон его эмоций не разделит, он смотрит с холодной яростью и почти с отвращением кривит губы. Возможно за сотни лет заточения от него просто неприятно пахнет? Отчаянием, кровью, грязью. Ладони в ссадинах хватаются за прутья решетки, цепи неприятно звенят от каждого движения. — Так и будем молчать? — Наум не выдерживает, — Вы договорились с Микаэлем? — Можно и так сказать, — наконец произносит Эрагон. Он заставляет себя унять злость. Обменять ненужного и бесполезного пленника на военачальника Ада — глупый подарок, который Микаэль слепо преподносит им. Нельзя потерять такой шанс из-за несдержанных эмоций. Но перед глазами все еще стоят отрезанные головы детей из хора и подвешенные первородные. Это просто акт необоснованной жестокости Шепфамалума, на который придется ответить. — Когда? — Наум позволяет себе робкую улыбку, дрожит от холода и нахлынувших эмоций. Скоро он увидит брата, обнимет его и простит. — Кому ты молишься? — Эрагон игнорирует вопрос, едва заметно хмурит брови. Расширенные зрачки пленника мечутся по его лицу, ищут ответы. Дрожащие пальцы нервно сжимают прутья, на каких-то едва ли есть ногти, содранные от скуки или попыток выбраться. — Никому, но за брата и нашу свободу, — Наум от слабости опирается лбом о решетку, становясь еще ближе к Эрагону. Он проходится взглядом по исхудавшему телу: тонкие, сбитые в кровь пальцы, грязные, потерявшие свой блеск крылья, навряд ли он смог бы даже взлететь, выпирающие по бокам ребра, не раз сломанные во время пыток. Есть желание спросить про поддержку Азраэля в его войне, но Эрагон не хочет проявлять еще больше ненужного внимания к пленнику. — Свободу твой брат нам очень хорошо продемонстрировал, — Эрагон направляет энергию на замок, тот щелкает, открывая проход в камеру. Наум со страхом пятится назад, пока не упирается крыльями в стену. Давно выработанный рефлекс, все мышцы тела напрягаются, ожидая боли, — Думаешь, что все еще есть смысл пытать тебя? Юноша хмурится, бросая на серафима возмущенный взгляд, сильнее вжимается в каменную стену. Пытается уйти от прикосновения, но Эрагон смахивает упавшие на глаза пряди светлых волос, дотрагиваясь кончиками пальцев до лба. Чужое тело ненормально горячей температуры, пленника лихорадит. Он, оставленный без возможности пользоваться собственными силами, не может исцелить свое тело. Наум ощущается как пустое и разбитое существо. "Глупый, недальновидный ребенок". Если у Азраэля получилось внести смуту и сомнения в его разум, получится и у Эрагона. Он тянется к ошейнику, обрамляющему тонкую шею, мягко проводит пальцами по тонкой коже и позволяет ему с грохотом упасть рядом. Наум свободно вдыхает, с шоком ощупывая свою шею. Сила очень медленно возвращается в тело. — Спасибо, — звучит почти шепотом, Наум с неловкостью опускает глаза в пол. Эрагон поднимает его лицо за подбородок, оставляя пальцы на чужой коже, и пристально разглядывает. Глаза красные, в одном лопнувший капилляр, но на глубине плещется отчаянная надежда и борьба. Наум не пробует вырваться и прекратить телесный контакт, только нервно сжимает зубы. — Хочу рассказать тебе кое-что, — с притворной нежностью ангел поглаживает чужую щеку, — Мне интересно будет узнать совпадает ли твоя свобода с трактовкой твоего брата. Пленник едва заметно мотает головой, зажмурив глаза. Прикосновения пробуждают гадкие чувства, желание прижаться ближе к источнику заботы. Чужие пальцы сухие и приятно теплые, что хочется почувствовать их сильнее на других частях тела. — Чтобы не сделал Микаэль, мне все равно, — Наум неуверенно запинается, — Не знаю чего ты хочешь этим добиться. Эрагон ведет пальцами вниз, обводя выступающие ключицы, заставляя ангела судорожно вздохнуть. От ласки в напряжении сводит живот. Наум упирается руками в чужую грудь, но сил оттолкнуть в нем нет. — Последние события вынуждают меня это делать, — серафим шагает ближе, обхватывая скованные запястья, — Мертвые дети вызывают во мне сомнения по поводу этой сделки. Он заслуживает вернуть семью, когда стольких ее лишил? Слова вызывают интерес и неуверенность, юноша жаждет опровержения. Эрагон освобождает и руки от оков, опускает ладони поверх натёртых ран, пропускает через чужую плоть свою энергию, не лечит, но помогает восстановить собственные силы. Наум вглядывается в глаза напротив, Эрагон не моргает. — Что произошло? — уголки рта едва заметно приподнимаются с благодарностью. Сила серафима ощущается, как прохладный, спокойный поток, окутывающий тело. Золотые крылья укрывают со всех сторон. Чужое тело слишком близко, они почти соприкасаются носами. — Единственное чего я просил — один день перемирия на Рождество, — в глазах Эрагона мелькает глубокая ненависть, — Те, кого там убили даже не были войнами, они и не защищались. — Микаэль их убил? — бормочет ангел, цепляясь пальцами за одеяние серафима. Он символично полностью в черном. Можно было бы солгать, но у Наума будет возможность узнать истину, и Эрагон качает головой. — Только его подчиненные, — он опускает ладони на узкую талию, впалый живот под пальцами судорожно дрожит, — Стало теплее? — Да, но это лишнее, — такая желанная нежность от собственного тюремщика. Румянец заливает щеки, — Перестань, прошу, — совсем тихо. В светлых глазах Наума мольба и просьба, но он сам неуверенно поддается вперед, утыкаясь лбом в плечо. Эрагон обвивает его руками, смыкая объятия, успокаивающе гладит по спине. — Подвесили мертвых первородных над потолком, — шепчет, обдавая влажным дыханием чужое ухо, — Они свободы не заслужили, я правильно понимаю? Наум вздрагивает. Слезы противно щиплят раздраженные глаза, стекают по грязным щекам и капают с подбородка, утопая в черной одежде. Все слишком сложно. В такой перспективе выбор Микаэля уже не кажется правильным, но у него должно быть были на то причины. Нельзя поддаваться. — Я не знаю, — ангел сам тянется к чужим губам, выдыхает в них, — Не говори больше ничего. От Эрагона приятно пахнет свежестью, его губы идеально мягкие. Он напрягается, но на поцелуй отвечает, медленно и тягуче, почти целомудренно. Вкус Наума соленый от слез и крови из трещин на сухих губах. Его волосы грязные и слипшиеся, но Эрагон все равно зарывается в них пальцами и тянет голову назад. — Так соскучился по ласке? — проводит носом по шее, прикасаясь к ямочке между ключицами, — Не хотел заставлять тебя плохо думать про брата, — притворно и лицемерно. — Я так и не думаю, — Наум прерывисто всхлипывает, телесный контакт сводит с ума, — Я не могу тебе верить. — Можешь, — короткие, влажные поцелуи покрывают всю шею, — Очаровательный, — Эрагон прячет ложь и равнодушие в напускной улыбке. Наум смущенно краснеет, обхватывает ладонями чужое лицо и жадно притягивает к себе. С непривычки дёргается от соприкосновения языками, приоткрывает рот, позволяя Эрагону вести. Волосы серафима шелковистые, ангел пропускает пряди между пальцами. Его образ чистый, неземной. Истинный ангел. Внутренности переворачивает от противоречий: они должны быть врагами, он враг брата. Уставший, изголодавшийся по ласке и нежности разум и не задумывается о мотивах Эрагона. Хочется почувствовать его руки везде, хоть какое-то тепло чужого прикосновения. Зубы легко прикусывают нижнюю губу, и серафим отстраняется, прижимаясь к чужому лбу. Наум едва держится на ногах. У Эрагона слегка сбитое дыхание, но в остальном он не проявляет никаких признаков возбуждения и желания. Ангельская выдержка. Наум тянется к воротнику его одеяния, но серафим твердо произносит: — Нет. — Но почему? — ангел игриво трётся носом о чужую шею, не вызывая никакой реакции. Эрагон разрешает себе скривить губы, пока пленник не видит. — Не забивай голову, — выдавливает из себя ласку, — Позволь позаботиться о тебе. Уверенные руки подхватывают под бедра, упирая ангела в стену. Наум сдавленно стонет сквозь зубы, когда пальцы сжимают его ягодицы, до боли цепляется пальцами за чужие плечи. Пах тесно прижимается к торсу Эрагона, на лице которого мелькает заинтересованность. Он покачивает тело в руках, отмечая какой ангел лёгкий, следит за наслаждением, отражающимся на лице напротив: как тот закусывает влажные губы и прикрывает лихорадочно блестящие глаза. Наум доверчиво откидывает голову, открывая шею. Нежные поцелуи сменяются на более глубокие и долгие: на бледной коже остаются яркие следы. Эрагон кусает ключицу, на что юноша вскрикивает, дёргая того за волосы. — Будь тише, — приходится зажимать его рот ладонью, чувствуя влажность губ. Если его застанут в таком положении с пленником, от позора будет не отмыться. Хотя действия вне решений совета Ордена приносят внутреннее удовлетворение. Ангел кивает, нетерпеливо ёрзая в руках Эрагона, который заставляет себя бережно положить его на край твердой кровати. Серафим упирается коленом между разведенных ног, оглядывая тело сверху. Ангел дрожит, комкает в непослушных пальцах изрядно истрепавшуюся ткань покрывала, кем-то давно оставленный плащ. Осталось самое трудное, но стоить признать, что брат Микаэля вызывает неоднозначные эмоции. Он очевидно возбужден, чего не скрывают легкие тюремные штаны, но его образ так невинен. Эрагон тяжело сглатывает, задерживая взгляд на выпирающих тазовых косточках, на впалом животе, но заставляет себя вспомнить о цели. Позволять себе думать о пленнике больше нужного — заведомо обреченная идея. — Орден желает мира, я хочу, чтобы ты это понимал, — перехватывает чужую руку, целуя запястье, — Ты не заслуживаешь тех страданий, которые принесет Шепфамалум. — Вашего мира я тоже не хочу, — Наум трогательно поджимает губы и хмурит брови, — Небеса пытали меня. Вы держите меня в темноте, в цепях, без еды. — Небес давно нет, — Эрагон проводит ладонями по животу, наклоняется, прикасаясь губами к открытой коже над штанами, — Есть только темный бог и Орден. Наум глубоко вздыхает, прикрывая глаза. Тело слишком чувствительно реагирует, заставляя выгибаться от ощущения теплого дыхания на животе. Собственная нагота смущает на фоне закрытого Эрагона. Смущают его почти равнодушное лицо, холодные синие глаза. Наум прикасается к его щеке и заправляет прядь светлых волос за ухо, притягивая к себе за затылок. Колено теснее упирается между ног, когда серафим нависает над ним. Пряди щекочут грудь и шею. — Ты всегда такой отстраненный? — голова становится еще более ватной от жара, и выдерживать прямой зрительный контакт тяжелее. — Как и большинство ангелов, — хочет прильнуть к чужим губам, но Наум раздраженно отворачивается, — Пылкость и похоть больше присуща демонам. — Это все чушь, которую тебе внушили. Ты волен быть каким хочешь, — он цепляется за черное одеяние, стараясь расстегнуть замысловатый воротник, — Что двигает нами сейчас? — Нами? — Эрагон снисходительно фыркает, — Ты все строишь из себя непокорного. Пытки и заточение не сломили твою волю, это дорогого стоит, признаю. Наум зло кусает его за открывшуюся шею, вымещая недовольство за высокомерный тон, нетерпеливо трётся о колено между ног. Следы зубов моментально заживают на светлой коже. Чувствуется движение кадыка под языком. Серафим толкает обратно на кровать, рывком стягивая штаны. Наум рефлекторно сводит ноги, холодный воздух неприятно касается обнаженной кожи. Усмешка возникает на лице Эрагона. — Смущение присуще именно ангельской стороне, — пальцы сжимают худые щиколотки, обводя выступающие кости, — Свобода воли иллюзорна, но мы боролись и продолжаем бороться за нее, чего не скажешь о стороне твоего брата. — Ты очень любишь болтать, я понял, — Наум учащённо дышит, не вслушиваясь, улавливая лишь общую суть, — Демон бы не тратил на это время, — звучит недовольно. Он приглашающе разводит ноги, головка члена упирается в живот, оставляя влажный след на коже. Ангел с надеждой вглядывается в чужие черты лица, но Эрагон лишь скептически выгибает бровь. — Ты еще больше доказываешь мне, что несдержанность туманит разум, — ведет ладонями по бёдрам, обхватывает талию, притягивая ближе. Губы замирают на коже за ухом. Хочется оставить на пленнике еще больше следов, как напоминание, как знак принадлежности, чтобы тот никогда не смог отмыться, чтобы будущая метка Шепфамалума затерялась среди них. Сделаю тебя презренным и выставлю тебя на позор. Наконец сухие пальцы уверенно касаются возбуждённой плоти. Наум всхлипывает, сжимая пальцы на плечах серафима. Глаза против воли наполняются благодарными слезами, так невыносимо приятно вновь ощущать заботу и внимание от другого существа. Эрагон мягко двигает ладонью по всей длине, поглаживая большим пальцем влажную головку. Ангел закатывает глаза от удовольствия, закусывая губы. — Готов выслушать твои пожелания, — пробует увеличить темп или сжать сильнее, отрешённо наблюдая за изменениями на чужом лице. — Мне все равно, — Наум сдавленно стонет сквозь зубы, — Просто не останавливайся. Для Эрагона за сотни лет подобный процесс давно перестал иметь значение, но тело все равно чувствительно реагирует в местах соприкосновения с кожей пленника, сердце ощутимо бьется быстрее при взгляде на его румянец, на зажмуренные от удовольствия глаза. Тяжелое дыхание нарушает тишину камеры. Очевидно, что сухая ладонь доставляет неудобства, но Эрагон с неким злорадством ждет унизительной просьбы и мольбы в глазах. Попроси, попроси. От такого желания щеки краснеют, серафим прячет предательскую дрожь в чужом плече, сжимая зубы на ключице. — Больно вообще-то, — ангел вскрикивает и дёргается под ним, выгибаясь. Эрагон придерживает его за бедро на месте, оставляя следы пальцев на бледной коже. Она липкая и влажная от пота, опороченная шрамами разной формы, которые больше никогда не исчезнут. — Терпи, — утыкается лбом в изгиб шеи, чувствует учащенное дыхание на макушке. Непослушные пальцы ложатся сверху, робко поглаживают голову. Наум нерешительно, в попытке быть ласковым, целует его в висок. Эрагон зажмуривает глаза от ощущений, от жаркой тяжести внизу живота. Бесконечно много времени назад он позволял так к себе прикасаться. Места явно недостаточно, крылья соприкасаются, отгораживая от всего внешнего мира, переплетаясь перьями. Безопасность. Колени болят от жесткой поверхности тюремной кровати, и Эрагон устало опускается на тело под собой, слышит неразборчивый шепот над ухом. Мольба, его имя или что-то еще. Ладонь, уже влажная от смазки, двигается легче и быстрее. Как бы не хотелось довести юношу до конца мучительно медленно, но времени осталось мало. Нужно еще так много сказать. — Пожалуйста... — звучит тихо и хрипло, Наум ищет его взгляд, встречается с потемневшими глазами, отражающими такое же ответное желание, темное и глубокое. Ловит чужой вздох губами, вжимается в него сильнее, обхватывая ногами за талию. — Тише, — Эрагон чувствует как тело в объятьях крупно дрожит и горячую, вязкую жидкость на ладони, — Вот так, молодец. Серафим ожидает прилива отвращения, но получает только сладкое удовлетворение от единения с другим живым существом. Соблазн оставить его себе возрастает. Эрагон позволяет себе передышку, пытается унять собственное возбуждение, утирает ладонь о чужую одежду. Вздыхая, подхватывает юношу под бедра и усаживает на колени. Пленник почти проваливается в пустоту, но серафим хлопает его ладонью по щекам, вглядывается в лицо. За расширенными зрачками почти не видно радужки. Наум отрешённо улыбается, все еще слабый и потерянный после оргазма, обводит дрожащими пальцами чужие губы, спускается ниже по открытой шее, пока не находит ширинку брюк. — Нет, перестань, — Эрагон дёргается и приглушенно стонет, — Посмотри на меня, Наум. Сдержать собственные порывы оказывается сложнее, чем чужие руки. Запястья ангела тонкие, стёртые в кровь от оков, серафим неосознанно сжимает пальцы сильнее, вызывая болезненный всхлип. Хочется вновь прикоснуться к нему губами. — Завтра мы обменяем вас, — Эрагон пытается вернуть утраченные самообладание и холодную отстранённость, — Но если ты хоть на мгновение усомнишься в правильности всего этого, я приму тебя назад. Юноша долго смотрит в ответ, на лице проступает осознание. Он с отвращением морщится, пытаясь вырвать руки из чужой хватки. Соленые слезы застилают глаза, обида мерзко сжимает что-то в груди, но винить нужно только себя за глупую надежду. Вот зачем все это было... — Но не без условий, да? — сдавленно смеется. — Очевидно, что мне нужна информация, — Эрагон отводит глаза, стараясь фокусироваться на чем угодно другом. Он плачет, обнаженный и сидящий у него на коленях, — Все, что ты сможешь добыть. — Мог бы предложить мне это и без такого унижения, — Наум до боли сжимает зубы, чтобы унять боль и тревогу, но учащенный пульс явно выдает его. — Моей целью не было унизить тебя или причинить боль, — только заставить хотеть вернуться ко мне, — Я правда нахожу тебя очаровательным, — звучит тихо от искреннего смущения. Эрагон опускает руки на талию, заводит ладони дальше, оглаживая выступающий позвоночник и зарывается пальцами в перья у основания крыльев. Язык не поворачивается, чтобы выразить словами все, что хочется с ним сделать: собственнически сжимать бедра, целовать и трогать все тело. Наум нерешительно опускает освобождённые ладони на его плечи, выгибаясь от прикосновений. — Но ты волен остаться там и служить их цели, — Эрагон едва заметно хмурит брови, — Или помогать Ордену, мне, — на последнее слово юноша хмыкает, кривя губы. Наступает долгая тишина, но серафим позволяет размышлять столько, сколько потребуется. — Я подумаю, но только с условием, — Наум цепляется за чужой подбородок, заглядывая в чужие глаза в поисках лжи, — Мы с братом будем свободны. Никакого наказания, никаких санкций, ничего. — Цель слишком важна, — Эрагон согласно кивает, — придется пойти на такую несправедливость. Нужно уходить, но неосознанно хочется побыть еще немного рядом. С ним даже дышится свободнее, можно забыть о всех проблемах Ордена и о войне. Уткнуться бы еще раз в его плечо. Но Наум ответно кивает и сбрасывает чужие руки, усаживаясь рядом, как можно дальше, насколько позволяет койка. — Уходи, — в голосе чувствуется неприкрытая обида. Эрагон молча поднимается, переполненный неоднозначными эмоциями, — Как с вами связаться? — Мы сообщим тебе завтра, — не по плану, нужно было сказать все сейчас. Камера вновь погружается в тишину, и только тогда Наум позволяет слезам скатиться по щекам, устало трет глаза, опускаясь всем телом на жестокую кровать. Снова становится жутко холодно, но прикрыть нагое тело сил уже нет, да и плевать — он заслужил. Мерзкий предатель. Опять. Просыпается уже укрытый одеялом. И зачем только? Натягивает штаны и закутывается в теплую ткань, сползая вниз. На полу стоит скудный набор еды: вода, хлеб, нечто похожее на кашу. Орден сам голодает или не желает давать ему нормальную еду? Все давно остывшее и почти безвкусное, для голодного в течении полугода желудка даже это приносит наслаждение. Рядом лежит потрёпанная записка с незамысловатым на первый взгляд шифром. Наум не пытается разгадать и, не придавая этому значения, кладет ее в карман. Не сейчас. Эрагон больше не появляется, не приходит с ними на передачу, отдает все под чужую ответственность. Будто это вовсе перестает его интересовать. Ветер треплет флаги, издающие раздражающий хлопающий звук. Брат не отводит от него глаз, Наум лишь сдержано улыбается. Он так изменился, но все равно остался таким недосягаемым. Девушка-метис предусмотрительно держит ладонь на спине пленника, пока демоны перекидываются фразами через пропасть. Слыша раздраженный голос Микаэля, она, наконец, подталкивает его к качающемуся мосту. От высоты тошнота подбирается к горлу. Главное не смотреть вниз. Спустя бесконечность стопы касаются твердой земли, а плечи обхватывают руки брата. Наум оборачивается, встречая ее ожидающий взгляд. Неопределенно мотает головой. Чтобы принять решение, нужно еще разобраться. *** Под ключицей алеет знак принадлежности Шепфамалума, горит и чешется. Микаэль всегда взволновано крутится рядом, постоянно прикасаясь к брату: придерживает за плечо, приобнимает, следит за каждым движением взглядом. Будто не может поверить, что он тут. Живой и настоящий. Наум заставляет себя не кривиться каждый раз, когда надоедливо нарушают его желаемое одиночество. Как делал он сам раньше, когда-то очень давно. В стенах замка невыносимо холодно, похоже на привычную тюремную камеру. Звуки шагов отчетливо разносятся по всем комнатам и пройти незамеченным невозможно. Благо в этот раз проскользнуть мимо зала совещаний удается. Часть бывших астрейцев отбыла по заданию Шепфамалума в неизвестный земной город. Ангел крутит в голове его название, чтобы не забыть. Из жуткой лаборатории Уфира как и всегда слышны крики, крики его собратьев. Тянет кровью и мерзким разложением гниющей плоти, похожий запах витает и в месте обитания Шепфамалума. С Уфиром легче не встречаться вовсе, чем пытаться выдавить доброжелательность. Но Микаэлю и его товарищам будто наплевать. Это вызывает приступы тошноты от отвращения, от несправедливости. Снаружи в нос бьет приятный прохладный и свежий воздух. Ветер развивает светлые волосы, треплет белые перья и тяжелое темное одеяние. Снег хрустит под ногами. Тело уже в состоянии поддерживать нормальную температуру, и мороз лишь отрезвляет голову. Наум разминает крылья, все еще не привыкший к полетам после долгого заточения. Патрули видят в нем своего, лишь беспомощного брата Микаэля, и пропускают без вопросов. С каждым разом летать становится все легче, и в этот даже получается добраться до расшифрованного из записки места. Почти в срок. На горизонте мелькают развалины старой школы, всеми забытой и оставленной. Кажется, что в прошлой жизни он приходил сюда ребенком. Покрытый тенью идеального брата. Слишком узнаваемое место для тайной встречи. Никакой иной энергии при входе в главное здание Наум не чувствует. Может быть не то время или Эрагон слишком занят? Но глухой вздох пугает так, что сердце непроизвольно замирает. Это те, кого он ждал. Знакомая девушка, задумчиво утирает кровь из-под носа и недовольно поджимает губы. Эрагон похлопывает ее по плечу, скорее как наставник, чем друг. — Вы скрыли свое присутствие, — это необычная сила, для использования которой нужно, видимо, много энергии. — Ты задержался, — она бросает недоверчивый взгляд на Наума, — Мы очень рискуем. Надеюсь не зря? — Вики, ты перенапряглась, — Эрагон кивает на выход, — Восстанови силы. Мгновение она молчит, на лице проскальзывает желание возразить, но, громко фыркая, девушка все же послушно уходит. Когда за ней хлопает дверь, Наум тянется к Эрагону, чтобы вновь прильнуть к его тёплому телу, почувствовать его запах. Рядом с ним ощущается хоть какая-то безопасность, но едва ли так есть на самом деле. Ладонь опускается на макушку, прижимая ближе. Возможно Эрагон тоже скучал, хотя по лицу сложно понять какие эмоции он испытывает. И испытывает ли вообще? Но он все же оставляет мягкий поцелуй на порозовевшей от ветра щеке. — Что тебя задержало? — голос Эрагона звучит недовольно, и Наум не может сдержать улыбку и по-детски язвительно отвечает: — Отвык летать, — пожимает плечами, — Наверное, слишком долго сидел на цепи. Эрагон морщит нос, вздыхая, и вызывает лишь тихий смешок. Старые обиды никогда не забудутся, но ангел все равно тянется к чужим губам и, не задумываясь, впускает чужой язык. Каждый взгляд, каждое действие и прикосновение для него пропитаны нежностью, пусть и отстраненной, будто Эрагон пытается скрыть привязанность. Так хочется думать. Хочется думать, что он под защитой, что он важен. — Я подумал, что ты не явишься, — серафим тяжело выдыхает, соприкасаясь с ним лбами. Поглаживает пальцами щеки. Наум мог бы, ничто не обязывало его приходить. После освобождения, отдыхая уже в своей новой комнате в замке, действия серафима в камере казались пошлым, грязным сном, просто попыткой подбить его на предательство брата. Но Микаэль все ради него сделал, разве не так? "Он уже давно тебя похоронил", — та демоница едва заметно кивает в приветствии, каждый раз видя его, но ее брошенные слова так и не выходят из головы. Видеть безразличную реакцию Микаэля на смерти ангелов, на опыты над их телами — почти физически больно. От его подруги-человека несёт страданиями и мерзким душком Шепфамалума. В ее глазах мелькает глубокая обида, переходящая в ненависть, каждый раз когда они не смотрят на нее. Все это делает физически невыносимым нахождение в замке. Попытка забыть о предложении Эрагона идет крахом с каждым днем. — Рассказывай, — звучит уже требовательно, как приказ. "Предательство у него в крови", — гадко и удовлетворенно шепчет голос внутри головы, не затихает ни на секунду, пока юноша говорит. Выдает все, что узнал: начиная от противного запаха Шепфамалума и его плачевного состояния, заканчивая всеми ему известными лагерями противника и девушке, наполненной тьмой, несущей волю темного бога. — Мое условие в силе? — Наум пытается восстановить дыхание после долгого поцелуя. Чужие пальцы пробираются под одежду, аккуратно ощупывая выжженную метку. — Я держу слово, — Эрагон наклоняется и прикасается губами к обожжённой коже, обводит символ языком. Весь он полон обмана. Наум вздрагивает от неприятных ощущений, но знает, что в итоге позволит делать со своим телом все, что Эрагон захочет. "Выберем твоему брату лучшую камеру, а после самую безболезненную казнь". В конце Наум одаривает его очаровательной, но вымученной улыбкой, прежде чем скрыться в облаках. Эрагон пытается похоронить в себе как можно глубже чувство, что и его придется убить. Просто издержки сутиации. Это будет милосерднее, чем снова заточить в клетке. Но все равно горько.