aeternitas tecum

***

No right

      Перемена стояла шумная, как и всегда теперь в их университетской жизни — насыщенная, полная скрытой динамики. Поток голосов в коридоре тянулся плотной рябью, как бесконечный фон, от которого уставали уши и гудела голова. Хёнджин сидел за последней партой, уткнувшись локтём в стол, делая вид, что читает конспект. На самом деле, взгляд упрямо цеплялся за одно и то же место уже пару минут так точно.       Там, у окна, Феликс стоял с кем-то из группы. С тем самым парнем, что вечно пропускал объясняемый материал по собственной невнимательности, ветрености. Он был обычным. Совершенно. Никаких особых манер, никаких попыток выделяться.       И всё же — он стоял слишком близко.       Феликс что-то объяснял, негромко, подбирая слова. Его руки двигались в воздухе, рисовали какие-то линии, жестикулировали в одном необычном стиле, что Хёнджин успел уже поневоле подметить и запомнить. Он всегда так делал, когда рассказывал что-то, когда искренне хотел, чтобы поняли, если вдруг знания языка подводили.       Парень кивал. Улыбался. Иногда наклонял голову ближе, чем хотелось бы сидящему вдали Хёнджину.       Феликс позволял. Он не отступал. Не закрывался.       И это — резало. Не острым лезвием. Скорее притуплённым, медленным. Он, водил по мягкой коже с грубоватым нажимом, по одному и тому же месту около сотни раз. Снова и снова заставляет кожу жечь изнутри, разливаться неведомой кислотной жидкости по органам. Она разъедает внутренности медленно, тянет, смакует каждый кусочек, рвёт хрупкие нервы, как нити одну за другой. А затем вонзается прямо в голову, так, что от ощущений хочется поморщиться.

***

      Хёнджин раздражённо сжимал и разжимал пальцы, хотя раздражением тут едва пахло. Это было неправильное чувство. Он не помнил, чтобы когда-то ревновал. К чему? Кому? Кого? У него никогда не было того, чего можно бояться потерять.       Но сейчас внутри поднималось что-то вязкое, тёмное, похожее на густой дым, который начинает заполнять лёгкие изнутри, подобно дыму от сигарет. Когда никотина в организме слишком много — он удушает заживо без возможности на счастливый конец.       Почему он так улыбается?       Этот вопрос застрял и не хотел формулироваться честно. Потому что честный вариант звучал слишком громко в его голове:       …и почему он так не улыбается мне?       И от этого мысль стала ещё хуже.       Хёнджин отводит взгляд резко, как будто после отрезвляющего удара. Уперевшись взглядом в конспект, он чувствует, как в груди медленно растёт что-то опасное. Не злость на того парня, нет. На себя. Он не имеет права ревновать. Не имеет права злиться на Феликса, который даже знать не знает, что стал причиной его бессонных ночей и тёмных синяков под глазами.       Он прекрасно знает, что это всё глупость. Что это ничто. Что Феликс просто объясняет домашку, что он просто общается, что никому ничего не должен. Тем более ему. Хёнджину.       И всё-таки…       Почему мне так тяжело дышать?       Руки дрогнули. Сердце стукнуло один раз, сильно, будто выталкивая из груди глухое напряжение, которое там уже попросту не помещалось.       «Хватит», — сказал он себе.       Раз — ничего.       Два — тоже.       На третьем — встал.       Резко. Слишком. Так, что стул громко скрипнул, привлекая пару голов вокруг, но он даже не заметил. Шёл через аудиторию, будто сквозь вязкий, плотный туман, в котором слышно только гул крови в ушах, по ту сторону мыслей, что давно уже стали чужими. Не его.       Подходя ближе, видя как Феликс улыбается, он чувствовал что только сильнее выворачивается наизнанку, теряет всё самообладание на котором держится, на котором живёт. Он теряет себя в этом гнетущем омуте ненужных никому чувств.       — Феликс. — звучит ровно и просто. Внутренне он кричит.       Блондин сразу поднимает взгляд. Быстрый, живой, будто рад видеть его. Будто ждал.       — О, Хёнджин,— Феликс чуть выпрямился. — Ты по поводу темы? Сейчас, подожди секунду, я…       — Нет, — перебил он тихо, гораздо мягче, чем ожидал от себя. — Не секунду. Сейчас.       Тот одногруппник отступил на шаг. Феликс моргнул, удивлённо, но без раздражения.       Хёнджин чувствовал, как горячо отдаёт по шее пульс. Он никогда не подходил так резко. Никогда не требовал внимания так упрямо. Он привык жить либо с самым минимальным, либо с полным его отсутствием. С ранних лет вбито было — для внимания нужно быть полезным, заслужить, доказать. Никто просто так не смотрит. Никто просто так не остаётся.       И сейчас он сделал то, что запретил себе давным-давно:       — Я хотел уточнить детали по нашему проекту.       Феликс улыбнулся шире, искреннее.       — Хорошо. Что именно?       Вот так просто. Так, будто он и правда знал, что Хёнджин подойдёт. Будто хотел этого. Будто не было никого рядом пять секунд назад.       И от этой простоты стало ещё тяжелее.       Хёнджин коротко кивнул, мягко, почти ввинчаясь голосом в его пространство:       — Можно отойти? На пару минут. Чтобы обсудить спокойно.       Феликс обернулся к одногруппнику. Тот уже поднял руки, показывая, что не обижается.       — Да, конечно. Я подожду, — сказал он.       Но Хёнджин даже не слушал.       Феликс повернулся к нему снова.       — Пойдём?       И в этот момент внутри что-то отпустило. Не полностью — остатки жгли. Но стало легче дышать.       Потому что Феликс встал рядом. Потому что пошёл за ним без колебаний, облегчил внутренние терзания.       Хёнджин выдохнул незаметно и коснулся пальцами края стола, чтобы вернуть себе контроль, прежде чем покинуть аудиторию.

***

      Коридор встретил их тишиной, да такой, что даже дышать в ней становится лишним. Гул отдаётся внутри, вибрирует под кожей, доводя до странной дрожи, когда думаешь, что вот сейчас — наконец — можно вдохнуть, но воздух почему-то такой плотный, будто в нём растворены чужие слова, взгляды, вопросы, и приходится продираться сквозь него так же, как продираются сквозь ватные остатки сна утром, когда не хочешь просыпаться, но мир всё равно зовёт.       Феликс идёт рядом шаг в шаг, совпадает с Хёнджином не специально, а потому что так получается у людей, которые умеют быть внимательными даже в мелочах, и именно эта естественность раздражает особенно сильно, поднимая где-то под рёбрами тяжёлое, медленное ощущение, похожее на горячую влагу, что собирается перед дождём.       Им хватает нескольких секунд тишины, прежде чем Феликс, слегка повернув голову, говорит:       — Ты сегодня какой-то… напряжённый. Что-то случилось?       Хёнджин чувствует, как эта фраза, простая, почти бытовая, падает внутрь, как камешек в запечатанную банку, ударяясь о стеклянные стенки — звонко, слишком отчётливо, оставляя за собой крошечную трещину, от которой расходятся тонкие, едва видимые линии. Он проглатывает сухость в горле.       — Всё нормально. — Это неправда, и Феликс слышит это по тому, как чересчур быстро выходит воздух из лёгких, будто они пытаются избавиться от слов, не сказанных.       Ли останавливается плавно, так, что Хёнджин вынужден тоже сбавить шаг, будто врезается в невидимую паузу между словами.       — Знаешь, я замечаю, когда не нормально, — произносит он тихо, не давя, не требуя объяснений, просто констатируя факт, так же естественно, как замечают погоду за окном или запах кофе на перемене.       И это ещё хуже.       Потому что Хёнджин не знает, как с этим обращаться. Как обращаться с вниманием, которое даётся не в обмен на полезность, не в счёт одолжений, не за хорошее поведение, а просто так. Без условий. Без обязательств. И от этого оно кажется слишком ярким, как свет лампы после темноты: глаза щурятся, мозг сопротивляется, а сердце — глохнет.       Он переводит взгляд в сторону, на окно, где стекло отбрасывает тусклое отражение обоих. Два силуэта, стоящие слишком близко, и не похоже, что один из них умеет контролировать собственные реакции сегодня.       — Мне просто… показалось. — Он почти срывается на смех, глухой, неуместный. — Глупая фигня.       Феликс не отстаёт.       — Какая?       Да какая угодно, лишь бы ты не улыбался ему так, — хотелось бы сказать. Лишь бы не стоял так близко. Лишь бы не показывал то, что я по ошибке считаю своим, хотя ничего моего в тебе нет, никогда не было и вряд ли будет когда-либо.       Но Хёнджин сглатывает всё это вместе, одним движением, почти болезненным и остро ощутимым.       — Ты слишком… — он вздыхает и обрывает фразу, понимая, что любое слово будет звучать либо жалко, либо грубо. — Ладно. Забей.       Феликс хмурит брови совсем немного, на долю секунды, словно обдумывая варианты того, что именно он мог сделать не так. И это добивает.       — Если я сделал что-то неприятное для тебя, скажи, — спокойно, без обиды, без настороженности. — Я не хочу…       «Не хочу тебя терять», — добавляет мозг.       Но вслух звучит:       — …задевать тебя случайно.       Хёнджин закрывает глаза на мгновение, потому что от этих слов становится слишком тепло, а это тепло — неправильное, дикая смесь смущения, злости на себя и облегчения, которое он не заслужил.       — Ты слишком... — вновь повторяет Хван, но понимает, что не может признаться. Знает, что вследствие всё разобьётся на мелкие осколки, что разотрутся в пух и прах, вонзятся под кожу и будут колоть бесконечно. Одним лишь простым словом он может либо разрушить то, что ещё даже не начало строиться, либо поспособствовать развитию. Он выбрал молчать. — Слишком легкомысленно относишься к нашему проекту.       Он прочищает горло и отводит взгляд. Сдерживается от того, чтобы ударить себя. Какой же бред он сморозил только что.       Феликс в секундном удивлении замирает, брови взлетают вверх. Он не ожидал.       А Хван продолжает, потому что надо вытягивать как-то этот разговор, зашедший совершенно не туда, куда хотелось бы:       — Я имею в виду, что... До сдачи проекта осталось пять дней, а мы так и не начали работать. — в районе солнечного сплетения нечто жгучее вздымается вновь, и он уже не знает куда деться в смущении. — А ты вроде как хотел начать работать пораньше...       Хван замолкает, кусает полные губы, чувствуя себя самым последний идиотом на земле. В голове мелькает их с Феликсом последний разговор, где тот берёт его номер телефона и просит написать, когда и где будет удобно встретиться. Он крутил эти воспоминания и после того момента дома. Открывал чат с ним, смотрел на пустой диалог, на аватарку. Ничем не примечательная фотография: он стоит напротив зеркала, основной свет отсутствует, подсветка синего цвета очерчивает фигуру, выделяет её. Обычное селфи, на которое Хёнджин «залип», мягко говоря. И смелости написать первым ему не хватило. Ни через день, ни через два.       — А... — Феликс кивает головой. Чувствует неловкость, исходящую от собеседника чуть ли не собственным телом. Но улыбается, как и всегда, при любом раскладе. — Да, ты прав, наверное. Извини.       Феликс делает шаг ближе, не большой, но ощутимый каждой клеточкой тела. Заставляет обратить на себя внимание даже без слов.       — Тогда давай начнём работать. Когда тебе будет удобно? — блондин наклоняет голову к плечу.       Улыбка ослепляет, обезоруживает, заставляет запнуться перед ответом.       — В... За... Кхм. Завтра, в три.       Феликс кивает, задерживается взглядом на чужих глазах цвета выразительной смоли, они смотрят на него исподлобья, цепко.       — Тогда от тебя я жду адрес, куда приходить.       Он разворачивается на сто восемьдесят, но перед уходом обратно в аудиторию смотрит через плечо, моргает часто, выглядит практически уязвимо.       — Ты ведь не в обиде на меня?       И получая утвердительный кивок — одаривает мягкой улыбкой вновь и уходит окончательно.       Хёнджин наконец вдыхает спокойнее, полной грудью, да так, что голова кружится и перед глазами мушки летают.       Как же ведёт его от этого блондина.       Как же он не готов признавать это для себя.