Мой друг Крис

      – Ну что, как там поживает мой брат? Или мне уже называть его твоим парнем? – спросила Саша однажды утром, когда я зашёл к ней перекусить, после частного урока живописи с двумя учениками. Позднее я должен был увидеться с Крисом, у нас были билеты на дневной сеанс одного французского фильма, который крутили в маленьком кинотеатре в Йельтауне в рамках фестиваля европейского кино, и хотя, насколько мне было известно, Саша изначально была приглашена тоже, она отказалась, а теперь углядела в этой затее что-то подозрительное.       – Да каким ещё парнем, шутишь? – я присел рядом с ней на свободный кусочек шезлонга, в котором она лежала, согнув колени, – её любимое субботнее времяпрепровождение летом, никуда её невозможно было вытащить, пока не придёт в себя после рабочей недели, – и погладил её по ноге.       Балкон у неё в квартире, надо сказать, идеально подходил для этого занятия: открытый, выходящий на восток, он добрых полдня позволял ей лежать под солнцем, и она надевала бикини, брала книжку, на столике рядом с собой подготавливала всё, чего ей может захотеться (стакан кофе со льдом, стакан воды, пепельница, сигареты, солнцезащитный крем для лица, бальзам для губ, телефон и так далее), и читала либо спала, положив раскрытую книжку себе на живот (когда я пришёл, открыв дверь своими ключами, именно этим она и занималась).       – Ну а что? – она закинула руки над головой и внимательно на меня посмотрела. – Вечно куда-то ходите вдвоём, прямо как на свидания, и потом, эти бесконечные ночёвки у него дома… – Тут я хотел было ей возразить, поскольку ночёвок уже толком не было, но она сделала рукой жест, призванный меня остановить, и быстро проговорила: – Да знаю, знаю. Но выглядит так, будто ваши отношения вышли на новый уровень.       У меня невольно вырвался смешок.       – Знаешь, когда я в последний раз его видела? – спросила она.       – В начале прошлой недели. – Это я точно знал, потому что мы были все вместе в кондитерской вечером.       – Угу. А до этого? – Это было уже сложнее, они теперь виделись не так часто. – Понимаешь, к чему я? Ты украл моего близнеца.       – Господи, успокойся, – сказал я, хотя она и так была совершенно спокойна, в смысле – ничего мне не предъявляла. – Он абсолютно свободен, я не держу его в заложниках. Всего-то и надо, что позвонить и договориться о встрече. Он будет рад.       – Да ладно, – слегка улыбнулась она, – не буду мешать.       – Мне вот интересно, что такого, ты думаешь, мы делаем, что ты говоришь мне такие вещи?       – Без понятия. Честно говоря, меня это не волнует. – (Ну конечно, сейчас!) – Делайте, что хотите. Только умоляю, Глеб, не разругайтесь друг с другом, иначе даже думать не хочу, что будет.       – Да с чего нам ругаться-то? – беззаботно спросил я, на самом деле хорошо понимая, о чём она говорит: если между нами что-то произойдёт, это неизбежно затронет всех троих. Это мы уже проходили.       – Ну-у… так бывает в жизни, люди ссорятся по самым разным поводам. Сам знаешь. Так что вы оба должны позаботиться о том, чтобы этого не случилось.       Но я-то как раз об этом очень заботился, как Крис – не знаю. Учитывая то, что временами он бывал здорово вредным, мне кажется, его это не сильно-то волновало. В некоторые моменты выдерживать его поведение было откровенно тяжело, и только из любви к нему я стискивал зубы и сносил это, списывая всё на его расшатанное состояние.       – Ладно. Всё между нами в порядке, – сказал я и посмотрел время в её телефоне. – Ну я побегу уже, мы в половину договорились.       – Вечером вернёшься? – спросила Саша.       – Не знаю.       – А завтра?       – Думаю, да. Я постараюсь, – сказал я и наклонился к ней, чтобы поцеловать.       На самом деле она очень даже манила остаться – при этом ничего для этого не делая, а просто лёжа в своём открытом купальнике и уж точно не прося меня об этом, – но я и правда совсем не мог. Опрокинуть Криса с кино? Это было просто немыслимо, когда он наконец-то стал выбираться в город не только ради работы и всё чаще бывал в хорошем настроении, и мне ни за что не хотелось, чтобы всё вернулось к тому, как было весной.                            Вообще-то, Саша была права: за последние полгода наши отношения действительно перешли на другой уровень, но объяснить ей, в чём это заключалось, не описав ей всех наших взаимодействий, не описав каждой ночи, что я провёл в его постели, в чём, кстати, не было ничего сексуального, каждого разговора, от самых тупых и до мучительных, каждой его просьбы, что я выполнял, став уже практически его партнёром не только по бизнесу, но и по жизни, было попросту невозможно – так же, как мне невозможно было полностью понять те отношения, что сложились между ними за всю жизнь, потому что я не был их непосредственным участником. Отношения двух людей, притом вовсе не обязательно романтические, – это вообще всегда таинство, которого не постичь никому из окружающих: ни членам семьи, ни близким друзьям, которые обычно думают, что всё знают, – но нет – даже при том условии, что их во многое посвящают, на самом-то деле они могут только догадываться, что те из себя представляют.       Всё началось, думаю, с того момента, как мы выяснили, что Крис алкоголик, точнее даже раньше – когда он позвонил мне одним зимним вечером в полном раздрае и признался, что, кажется, дошёл до той точки, когда ему правда нужна помощь, а уж потом пошли всякие врачи, стерильно-белая частная клиника в центре города, психиатр-нарколог, лекарства, от которых было неясно, есть ли вообще какой-нибудь толк, потому что казалось, что действовали они на него хуже, чем подействовала бы бутылка портвейна. Надо сказать, я был приятно удивлён (насколько можно быть приятно удивлённым в сложившейся ситуации), что он сам осознал проблему и сам обратился ко мне за помощью. Далеко не все на это способны – Саша, к примеру, этого точно бы не сделала, её крики о помощи обычно были беззвучными; ну, и то, что он выбрал меня, не её – хотя тут, вероятно, дело было в том, что 1) я уже наседал на него с этой темой, и 2) ему не хотелось предстать перед ней настолько потерянным, ведь это он из них двоих всегда был тем, кто держит всё под контролем, – я всё равно возгордился тем, какой хороший я друг, на время даже забыв, что я, возможно, и был причиной, по которой он так запил (одной из причин так точно). Хотя стоит признать и то, что я с первых лет нашей дружбы видел в нём эту склонность.       – Он всегда был слегка алкоголиком, – сказал я тогда Саше, пребывавшей в полном смятении от того, до чего всё дошло.       – Ну, точно не больше, чем ты, – хмуро ответила она.       – Больше-больше.       – Неправда.       – Да кому ты рассказываешь? Это ж не ты с ним бухала все эти годы. Уж я-то знаю, сколько он мог в себя влить.       На это ей уже нечего было сказать, и она лишь поджала губы. Как бы хорошо она ни знала своего близнеца, а всё-таки были некоторые моменты, насчёт которых она оставалась в полном неведении.       Если её как-то и задело, что Крис в эту пору стал ближе со мною, чем с ней, то она никак этого не выказала, а просто уступила мне своё место, словно благословив меня на то, чтобы его опекать. Но если честно, то учитывая их историю, не уверен, что она была подходящим для этого человеком. Не то чтобы я им прям был, но я явно поболее, чем она годился на эту роль. И чтобы утвердиться для себя в ней, я сразу решил, что между нами не должно быть никаких неловкостей – строго друзья, и, ну подумаешь, разок поцеловались – сейчас это не имеет никакого значения, а я уж точно ничего такого инициировать снова не буду.       Ломало его в первое время нехило. Абстинентный синдром, так это, как выяснилось, называется – это когда ты резко бросаешь пить, и тебя начинает хорошенько плющить. У Криса от этого подрагивали руки, отчего он стал боялся водить машину, он плохо спал, голова постоянно трещала, а ещё он стал ультратревожным. В общем, бизнес он открыл совсем в неподходящий момент – уж не знаю, как он планировал им заниматься (видимо, с помощью бутылки), но после того, как он начал лечение, стало совершенно очевидно, что один он его не вытягивает, а там, как назло, вечно случалась какая-нибудь лажа: то заболеет кассир, то уборщик не выйдет на смену, а потом оказывается, что он вообще бесследно исчез, а компания, которая занимается их подбором, даже не думает присылать замену, пока не позвонишь и не наорёшь на них (тут загвоздка была ещё в том, что Крис вообще не умел орать на таких людей и все разговоры вёл в приторно-вежливом тоне – простите-извините, у меня тут проблема нарисовалась, не будете ли вы так добры мне помочь?), то кофемашина забарахлит, а то и поставщик сорвёт сроки доставки какого-нибудь молока, и кто должен срочно бежать за ним в магазин? – правильно, Крис, ну, либо я.       Иногда мы с ним до позднего вечера сидели у него дома и разбирались в бухгалтерии. Тут надо отдать ему должное: как бы херово ему ни было, а в деньгах он шарил – перешло ему всё-таки что-то отцовское, притом, на мой взгляд, тут ему повезло, поскольку это было лучшее из того, что вообще могло от него перейти, учитывая, что тот, как один из богатейших владельцев бизнеса в провинции, был тем ещё снобом, нарциссом и психопатом. Крис и меня ввёл в курс дела, хотя по большому счёту делал всё сам, но что-то простое, вроде сверки счетов с заказами и накладными или подготовки платёжек мог доверить и мне. Насколько я мог судить, дела у него шли для начала нормально: был некий план, с которым он сверялся каждый месяц, и вроде бы он был доволен – хотя вернее будет сказать, не расстроен – тем, как всё продвигалось.       В такие дни я оставался у него на ночь, мы спали несколько часов, но уже в пять звонил его будильник и ему пора было снова работать, ну и я, само собой, вставал вместе с ним, вёз его в кондитерскую по ещё совсем тёмному городу и в зависимости от его состояния либо оставался там с ним до открытия, либо ехал домой досыпать.       Услышав об этом впервые, Саша очень странно на меня покосилась.       – Встаёшь в пять утра? Ты? И едешь с ним туда – чтобы что?..       – Ну, он же сейчас не водит сам… И там надо немного помочь.       – С пирожными?!       – Вообще-то, со всем… Но в основном да, на кухне.       Я знаю, что она думала – наверно, что я свихнулся, потому что никогда, ни для кого и ни для чего (кроме полётов) я в такую рань не вставал, а с тех пор, как вернулся в Ванкувер, спал часов до одиннадцати, потом медленно завтракал, проводил несколько частных уроков в день, а дальше был волен делать, что хочется. Я не был официально трудоустроен и особенно к этому не стремился, и мой образ жизни меня устраивал. Крис считал, что мне нужно открыть свою студию – днём проводить индивидуальные уроки с детьми и подростками, а вечером устраивать мастер-классы по рисованию для взрослых, такие, где каждый за пару часов создаёт картину и забирает её домой, причём, по его словам, это было интересно в том числе и компаниям как вариант тимбилдинга, но я был не уверен, что мне этого хочется. Мне всегда казалось, что таким страдают не самые выдающиеся, а ещё – настроенные скорее на коммерческую деятельность, нежели на совершенствование своего таланта. “Так я же не говорю каждый день этим заниматься, – настаивал он. – Просто как дополнительный источник дохода. (Источник дохода – типичное словосочетание из лексикона Криса). Захотел провести что-то такое – провёл, а не хочешь – закрыл себе двери и сиди, твори в одиночестве”. Но мне, если честно, пока что хватало его кондитерской.       Не прошло и месяца, а я уже знал, в чём отличие швейцарской меренги от французской, как пользоваться кухонным термометром с щупом, что такое кули, компоте и конфи, что белки лучше взбиваются, если они комнатной температуры, а сырые яйца, оказывается, нужно мыть перед использованием. Не то чтобы я это как-то нарочно запоминал и не то чтобы всё это могло пригодиться мне в жизни (кроме, пожалуй, последнего), но, находясь в мире Криса, я впитывал это на автомате. Вскоре я был знаком со всеми его рецептами, которые варьировались в зависимости от дня недели, и мог без проблем взбить какой-нибудь крем без его участия, хотя он всё равно, как бы незаметно, время от времени бросал на меня взгляд, параллельно делая что-то сам.       Гладко, однако, было далеко не всегда – взять хотя бы тот раз, когда я испортил два литра сливок (не нарочно, конечно, но всё-таки). Их всего-то и надо было, что взбить, ну, то есть включить миксер, который взобьёт их сам – даже в руках держать не надо, но что-то пошло не так, и я довзбивал до того, что они расслоились на жидкую часть и маслянистые густые комки неаппетитного вида. Ужас как неловко, я даже пару секунд размышлял, удастся ли это как-нибудь скрыть, но пришёл к выводу, что всё же они непригодны к использованию, и показал их Крису, а он просто взглянул на них и сказал: “Ничего страшного. Оставь это пока”. Оказалось, нельзя было столько держать их в морозилке, а ещё – то ли слишком долго, то ли слишком быстро взбивать, а может, всё вместе, – короче, тонкостей там было много, но он утверждал, что это всё дело опыта. А меня поражало и восхищало, откуда он всё это знает и умеет, ведь хоть я и знал, что он всегда любил готовить, но всё-таки делал он всё – как настоящий профи, к тому же с любовью, это было видно, а ещё весь такой – в этом фартуке, в шапке, чтоб волосы не попали (он и меня заставлял это носить, вот только я в этом прикиде выглядел самозванцем, а он – реальным шефом). По сути, меня там, конечно, быть не должно было, и я не думаю, что кто-то из посетителей был бы в восторге, узнав, что к их “Павловой” приложил руку человек, не имеющий к кулинарии вообще никакого отношения, и хотя мы никогда об этом не говорили, мне как-то было понятно, что распространяться про это не следует.       И всё-таки, я ему был там нужен – это стало понятно в тот первый день, когда я поехал туда с ним. Ночка выдалась неспокойная, он постоянно ворочался, пинал меня во сне ногами, достаточно длинными, чтоб доставать до меня с другой половины своей огромной кровати, просыпался, и я просыпался тоже, ещё не решаясь его обнять (я же типа решил, что всё должно быть строго по-дружески, ага). Он тогда только начал пить свои таблетки, противотревожные и ещё какие-то, по идее, подавляющие желание выпить, – у него там был целый коктейль в небольших дозах, и я ещё долго видел, как он режет крошечные кругляшки напополам, но сначала от них было будто бы только хуже (хотя, наверное, дело было не в них, а в самой завязке) и он был вообще никакой – ему бы лечь на месяц-другой в какой-нибудь санаторий для вот таких ребят, но нет, об этом речи даже не шло, он не мог позволить себе закрыться, он даже не мог позволить себе продавать только кофе с готовыми сэндвичами, которые можно было бы закупать и просто выкладывать на прилавок (это я ему предлагал – само собой, временно, но он не хотел ничего слышать), и уж, конечно, не мог он себе позволить нанять кондитера, который бы взял на себя готовку. (Говоря “не мог позволить”, я имею в виду не только финансово – он и морально бы этого не допустил.)       Мы приехали туда к половине шестого – оба изрядно помятые, Крис весь бледный, с каким-то болотным оттенком лица, как будто сейчас стошнит, жутко хочется спать – и потихоньку начали готовить. Мне казалось, я очень много чего сделал в тот раз, хотя, может быть, это была иллюзия, ведь я многое делал впервые и ещё не мог определить, какую ценность имеют мои действия, а ещё был настолько сосредоточен на них и указаниях Криса, что едва замечал, что делает он, – только знал, что он крутится рядом и тоже работает. Гудение миксеров перемежалось с писком таймеров на духовках, шелестом пекарской бумаги, шуршанием кондитерских мешков, что-то кругом вечно лязгало или постукивало, и от этого, на первый взгляд, негармоничного сочетания звуков было на самом деле так комфортно, так неожиданно хорошо, что спустя час я начал слышать в нём некую симфонию, а спустя два – был в каком-то трансе. Когда мы наконец закончили, Крис опустился на крутящийся железный табурет и приник ко мне, обняв двумя руками за торс. “Я не знаю, как это вынесу”, – зажмурив глаза, сказал он. И там в конце настолько слышалось “без тебя”, что я в ту же секунду понял, что сделаю для него всё, особенно, если он об этом попросит.       Просил он, правда, не так уж много. Приходить по утрам в те дни, когда я у него не ночевал – а я, бывало, оставался у Саши, либо, что реже, у себя, если она была с ним, – он не просил точно, но я всё равно заглядывал, и он, как мне кажется, был мне рад, пусть с проявлением радости у него в эти дни было не очень. Все развлечения, скажем, были на мне – и то, сводились они обычно к тому, чтобы посмотреть фильм или сериал у кого-нибудь дома, и лишь изредка мне удавалось вытащить его на прогулку. Он был такой потерянный, вечно усталый, разбитый – ну просто тень того человека, которым когда-то был, – что у меня каждый раз, что я его видел, немножко сжималось сердце.       Сложно оценить, насколько эффективно продвигалось его лечение, – главным эффектом тут, видимо, было то, что он больше не пил, но у меня были собственные эгоистические ожидания на этот счёт – что нам вернут нормального, здорового, жизнерадостного Криса, а так как этого не происходило, то мне иногда казалось, что толку от всего этого мало. Порой я и вовсе думал, что он мог и сам завязать и чувствовал бы себя точно так же, – совсем забывая, что нет, не мог, не думая о том, что никто не знает, как бы всё было, если бы он туда не обратился. Думаю, нам всем свойственно ждать какого-то чуда для тех, кто нам дорог.       Хуже всего ему бывало в те дни, когда он должен был идти на психотерапию – сеансы у него стояли обычно после обеда, и вот, он весь день ходил хмурый (в смысле – более хмурый, чем обычно) в их ожидании, а потом, после них становился совсем убитый.       “Ненавижу это дерьмо”, – однажды признался мне он, выйдя оттуда на взводе. Был уже конец апреля, потеплело, я потащил его пройтись, чтобы взять мексиканской еды навынос в недавно открывшейся забегаловке недалеко от американского посольства. Я спросил у него, в чём дело. “Плохой из меня лжец, – сказал он. – Я не знаю, как она это делает, реально не знаю”. Дело всё было в том, что он не мог рассказать там о том, что между ними было, – Саша своей терапевтке тоже не рассказывала, но для неё, в отличие от него, это была не проблема, а вот Крис от этого прямо мучился, чувствуя, что водит доктора за нос, виня себя, что зря тратит их общее время. Я подумал было, что он хочет с ним это обсудить, просто что-то внутри ему не позволяет, но нет – он не хотел. Он сказал, что не может говорить об этом ни с кем, – правда, сказано это было на эмоциях, и мне показалось, что это неправда, а ещё – что ему было бы легче, если бы он мог спокойно рассказать кому-то об этом. Хотя, скорее, это мне так хотелось.       – Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной о чём угодно? – спросил я у него вечером, когда мы уже лежали в постели, каждый на своей половине.       – Угу, – отозвался он.       – Вообще обо всём, – уточнил я.       – Ладно? – И через минуту: – Спокойной ночи.       Мы с ним каждый раз это друг другу говорили, что было забавно, потому что наши ночи вместе никогда не бывали по-настоящему спокойными. Он спал всё так же неважно, какими-то урывками, и снилась ему, похоже, та ещё дичь – время от времени он бормотал во сне что-то бессвязное, не имеющее смысла, перемещаясь по кровати и утром неизменно оказываясь прилипшим ко мне.       Один раз я проснулся посреди ночи – электронные часы на ночном столике высвечивали четыре часа, – оттого что он шарил по мне рукой. Во сне, конечно, это я сразу понял, но я так и застыл, не зная, что с этим делать. Я лежал на спине, а он ближе к утру уже снова сместился ко мне, положил мне голову на плечо, закинул на меня ногу (Саша тоже так делала), а ладонь – у меня под футболкой, на животе. Меня аж в жар бросило. Я уже было хотел перевернуться, но тут он что-то там повздыхал, помямлил – нечленораздельное, убрал свою руку и успокоился, и я вскоре снова уснул. Говорить ему об этом я не стал, чтоб не смущать его, а то когда звенел будильник, он всегда так подрывался от меня прочь – будто ошпаренный, что мне казалось, это точно его вгонит в краску.       После этого я решил, что нам нужно больше выбираться из дому. Разве не это обычно советуют все врачи – свежий воздух и всё такое? Больше каких-то впечатлений, больше активностей – может, и сон тогда наладится? Человек, в конце концов, не создан только для того, чтобы извечно чередовать работу со сном (а так как Крис стал предпринимателем, то у него работа была теперь постоянно), – так не только не поправишься, так и здоровый себя в гроб загонит. Так что где-то в первых числах мая я заехал за ним вечером и сказал, что мы едем проветриться.       Крис, как обычно, сидел за столом на кухне – с ноутбуком, обложившись бумагами, – и что-то высчитывал; он был в пижамных бело-голубых штанах в полоску, футболке и кардигане, а ещё в очках, и от него в этом прикиде так и веяло чем-то настолько домашним, родным, что указывать ему делать что-то, чего он не хочет, было вообще непросто.       – Я никуда не поеду, – заныл он, взъерошив свои чёрные волосы. – У меня ещё куча дел, и ужина нет… И там небось надо ходить пешком? Я сейчас не хочу ходить. Давай просто посмотрим фильм?       – Не обязательно там ходить. Если не хочешь, то можем просто посидеть в машине, – сказал я. – Давай же, хватит торчать дома. Тебя ещё не тошнит от этих четырёх стен?       – Э-э, нет, – он нахмурился, будто я спросил у него что-то странное. – Вообще-то, мне тут нравится.       – Там тебе тоже понравится.       – Но я не одет. И мне лень переодеваться.       – Ну, езжай так. – Тоже мне, нашёл отмазку. – Какая разница? Заедем, возьмём кофе с собой. Я взял перекусить.       – Ла-адно… – сдался он. Снял очки – и правда, как был, так и пошёл к двери, только на выходе всунул ноги в свои короткие угги, стоящие там с зимы. По-моему, он думал, что меня это как-то смутит, однако мне правда не было никакого дела до того, как он одет, пусть раньше бы он никогда себе такого не позволил.       Заехав на заправку, я заказал ему декаф с молоком (кофеин ему теперь был не показан), а когда возвращался обратно к машине, он так эстетично сидел на переднем сидении с открытой дверью, притянув к себе одно колено, – ну просто произведение искусства, не иначе, – что я не удержался и сфотографировал его на телефон, себе на память. Было в этом кадре что-то от портретов старых мастеров, которые я так любил – не идеализированная красота, а живая, чуть меланхоличная, но от этого не менее захватывающая.       Мы направились в сторону горы Бернаби, в один небольшой парк на съезде с дороги к местному универу (не тому, где учился Крис, а второму). По пути он был уже привычно уныл и немногословен, но когда мы доехали, ровно в золотой час, на его лице всё-таки мелькнули признаки интереса к окружающему его миру. Я потянулся к пакету на заднем сидении и положил его ему на колени – там было кое-что, что он любил, – но он вдруг сказал, смотря в переднее окно:       – Сейчас. Пару минут посидим, ладно?       Да мы можем сидеть тут хоть три часа, мысленно ответил ему я, откинув голову и наблюдая за ним под щебет птиц из моего открытого окна, – там было так тихо, в том парке, что только их и слышно, а ещё зелено и светло – буквально воплощение спокойствия, самое то, что нам нужно. Крис был жутко красивый в мягком предзакатном свете – хотя и чуть-чуть замученный, но вроде бы уже не настолько, как было в феврале-марте. Ему бы немного поправиться, думал я, а то щёки стали немного впалые, и кисти рук, его грациозные кисти рук, будто тоже утоньшились… но всё равно – всё равно он был такой красавчик, что прямо тошно.       – Тебе хоть немного лучше? – задал я тот вопрос, что меня волновал в последние дни.       – Да, – сказал он и вздохнул, так же, как я откинувшись на подголовник. – Да, правда лучше. Совсем не очень было первые недели две – ну, может, три. Но сейчас уже вроде не так.       – Рад это слышать.       – Хотелось бы, конечно, чем-то другим тебя радовать, – еле заметно улыбнулся он. И не успел я спросить чем, как добавил: – Ты для меня столько делаешь… Я тебе, наверное, по гроб жизни буду обязан.       – Ты мне ничем не обязан.       – Ну, это образно выражаясь.       – Нет, Крис, ты мне реально ничем не обязан, – более строго повторил я.       – Да знаю, господи, – он закатил глаза и полез в пакет. Раскрыл картонную коробочку с едой, принюхался: – Это что… Это что, чоу мейн с тофу и овощами?!       – Он самый.       – Сто лет не ел! – обрадовался он. – Спасибо огромное.       Я тоже достал свой ло мейн, и мы приступили к еде.       – Очень романтично, – сказал он с набитым ртом, указывая палочками на начавшийся закат.       И хотя я не вкладывал во всё это такой смысл – во всяком случае осознанно точно не вкладывал – я был склонен с ним согласиться. Мы ели молча в этой идиллии, смотря на простирающуюся перед нами зелёную лужайку, залитую вечерним светом, и от солнца с каждой минутой оставалось всё меньше и меньше, а потом он вытер рот бумажной салфеткой и сам вдруг заговорил:       – Знаешь, что хорошо? Я бы месяц назад подумал, что сюда бы неплохо вписалась бутылка вина. А сейчас я её вообще не хочу. – Тут у меня прямо отлегло от сердца, я и не подозревал, что меня это может настолько обрадовать. – Спасибо лекарствам, по ходу. И вообще – там знают, что делают, в этой клинике. Я единственное, чего боюсь, – это что будет, когда я закончу всё принимать? Ну, не захочу ли я снова там…       – Нет! – вырвалось у меня, пожалуй, чересчур резко. Крис удивлённо повернул ко мне голову. – В смысле… Я уверен, что не захочешь. Что ты справишься и всё наладится.       Насколько же мне не хотелось, чтобы он снова пил, – я всё, что угодно, готов был сделать, всё от меня зависящее, чтобы этого только не случилось. Но, естественно, я понимал, что зависит это не только от меня.       – Ой, – он, как и я, немного смутился. – Ты не переживай только. Я просто… ну, мне кажется нормальным о таком задумываться. Доктор Дешампс говорит, что это даже важно. Что это свидетельствует о сознательном подходе к выздоровлению. И о готовности к долгосрочному поддержанию трезвости. Конечно, я буду стараться, – он стыдливо опустил голову, – чтобы этого больше не повторилось. Не хочу быть алкоголиком.       – Всё хорошо, – сказал я, наверное, самое банальное, что только можно было сказать. – Всё будет в порядке. – Мне так дико хотелось его обнять, но в машине, на переднем сидении это было вообще неудобно, и я просто взял его за руку, сам не заметив, как проигнорировал своё всегдашнее опасение, что он тут же вырвет её обратно и скажет – это, мол, не по-дружески, как сказал тем февральским вечером. – Я, правда, всё равно буду за тебя переживать. Но постараюсь незаметно, – улыбнулся я. Он только быстро взглянул на меня и опять опустил глаза. – Хочешь выйти, подышать? – предложил я.       – Нет, – он помотал головой.       – А что? Хочешь, музыку послушаем?       – Ну давай.       – Что-то я, кстати, давно не слышал, чтобы ты пел, – вспомнил я. – Ты же раньше любил петь.       – Угу. Как-то забыл об этом вообще. Да я и музыку почему-то редко сейчас слушаю, – признался он. – Не до этого.       Тогда я нашёл его старый плейлист у себя на айподе, который он делал, наверно, лет пять назад (он так и назывался: “Плейлист Криса”), и запустил его в машине, и мы ещё час сидели и пели старые попсовые песни конца нулевых. Уже совсем стемнело, а мы всё не двигались с места и пели – ну, то есть, пел по большому счёту Крис, потому что он знал все слова, а я подпевал то, что помнил, но было всё равно здорово, особенно оттого что вышло это спонтанно, я такого вообще не планировал. Давно я его не видел в таком приподнятом настроении.       Закончилось, правда, это всё тем, что к нам подъехали копы, нашедшие наше веселье подозрительным, и захотели, чтобы я подышал им в трубочку. “Извини, сынок, – сказал потом один из них, заодно прочесав мой салон и багажник. – Уж очень громко вы тут орали. Здесь подростки обычно наркотиками балуются”. По дороге домой мы вспоминали это ещё раз десять – и снова смеялись, и это точно не испортило тот вечер, определённо лучший за последнее время.       Однако эта маленькая вылазка, конечно, не означала, что Крис внезапно закончил свой антисоциальный, а скорее даже затворнический образ жизни. Он был по-прежнему рад спрятаться дома, но, благо, пришло тепло, и теперь он хотя бы стал вылезать на задний двор, где мы с ним, бывало, подолгу валялись на двух матрасах для шезлонгов, а рядом с нами бегал Сашин Альфи, которого я уже практически присвоил себе и таскал с собой куда только можно. Там же я впервые привлёк Криса к рисованию – устроил нам небольшой пленэр: привёз мольберт, краски, бумагу и прочие необходимые материалы, и предложил ему нарисовать что-нибудь из того, что нас окружает, – медитативное, успокаивающее занятие, ну точно для тревожного Криса. Я на себя был даже капельку зол, что не додумался до этого раньше. Но так оно обычно и бывает: на то, что у нас под носом, мы обращаем внимание в последний момент – вот и вышло, что, будучи другом-художником, который почти каждый день учил станковой живописи посторонних людей, я почему-то даже не подумал, что это может быть ему полезно, а оно было.       Крис оказался очень способным, чему, наверное, уже не стоило удивляться, ибо этот сучёныш всегда оказывался хорош во всём, за что ни возьмётся, но я всё равно был удивлён. С ним было такое чувство, что он чётко знает, что делает, будто кто-то уже его научил, – но нет, никто не учил его, он всё делал интуитивно – и в то же время очень интеллигентно: то есть не просто марал бумагу мазками наобум, а относился к ней бережно, подолгу всматривался и размышлял, как бы лучше исполнить задуманное, и только потом приступал – осторожно, без лишней спешки. Я его за это полюбил ещё больше (хотя, казалось бы, куда уж больше), и старался почаще хвалить, чтобы увидеть его улыбку. Радовался он, когда получалось – прямо как мальчишка, а если что-то не выходило, то я просто садился на его место и как-нибудь это поправлял, и в итоге он был всё равно доволен, так что это, с какой стороны ни глянь, было просто идеальное занятие.       – Крис вроде бы стал повеселей, тебе не кажется? – спросила у меня Саша в конце весны, когда мы с ней выбрались выпить в новом баре рядом с её работой. С Крисом теперь никто из нас ни капли алкоголя в рот не брал – я даже в день, что мы виделись, этого себе не позволял, чтоб не дай бог не дыхнуть на него ничем, – но когда мы с ней были вдвоём, это было позволительно.       – Да, я думаю, он неплохо справляется, – согласился я.       Снова мы говорили о нём. В последние месяцы всё в нашей жизни словно вертелось вокруг него, – о чём он, конечно, и не догадывался, да я и сам, пожалуй, заметил это слишком поздно, – но сделав это открытие одним поздним весенним днём, я уже подмечал это в каждую нашу встречу, и узнавал определённый паттерн в наших разговорах: сначала он, потом всё остальное. Не знаю, было ли это полезно для нас. Тогда об этом никто не думал. Наш общий друг – куда больше, чем друг, для обоих – был в беде, и мы, имея к ней самое непосредственное отношение, вполне естественно, не находили себе места.       – Он так много рисует. Я ведь была у него вчера, – сказала она. (Это я уже знал, Крис всегда зачем-то докладывал мне, если они проводили время вместе.) – Показал мне десять разных видов своего заднего двора, клянусь. Мне с Альфи понравилось – такая прелесть. – И тут, вдруг: – Кстати, он сказал, что всё-таки ищет кондитера. Наконец-то!       – Ищет кондитера? – переспросил я. Вот об этом я уже не знал ничего, в это он меня не посвятил.       – Ну, да, вроде бы деньги появились, чтобы нанять кого-то на part-time. Слава богу, – облегчённо вздохнула она. – Разве этот режим можно выдержать? Это же просто каторга. Так хоть пожить немного можно будет. Надеюсь, это пойдёт ему на пользу.       – То есть… он будет готовить с этим… этим человеком? Или что? – растерялся я. Почему-то моё сердце от этих новостей неприятно заныло.       – Я так понимаю, он хочет, чтобы они или чередовались, или другой кондитер взял на себя часть работы, – пояснила она. – В любом случае хорошо. Найти бы ещё только кого-то адекватного. Но он уже дал объявления онлайн, так что… Будем надеяться.       Знаю, глупо, но я от этого прямо почувствовал себя преданным: это ведь я помогал ему с самого начала, я делал всё, что он скажет, я научился всяким безе и бисквитам, и начинять круассан кремом тоже, я поднимался с ним в пять, я решал вопросы с техподдержкой, если что-то ломалось, я подвозил его на работу, я бегал по всему супермаркету в поисках ванильного экстракта или агар-агара, и это я был его реальным партнёром, а теперь – теперь он нанимает кого-то ещё? Конечно, умом я всё понимал: я не был настоящим кондитером, я не мог с ним работать. Да я этого даже не любил! (Ну, если серьёзно). В жизни не мог бы подумать, что буду однажды готовить все эти изысканные сладости, которые и видел-то только в меню ресторанов, в разделе десертов за баснословные деньги. И если бы не Крис, то так никогда бы и не узнал, как это всё делается. НО. Было всё равно грустно. А всё оттого, что это значило: прощай, утро вдвоём в тесной кухне кондитерской, когда мы, уже понимая друг друга без слов, обменивались какой-нибудь кухонной утварью во время готовки, а потом, закончив, пили кофе в ещё пустом зале с только что испечёнными булочками; прощайте, совместные ночёвки, ведь причин оставаться у Криса теперь не будет; а там и прощайте, предшествующие им вечера с присущей им подготовкой – хотя, может, это я уже нагнетаю. Но всё-таки то, что наше общение из-за этого поубавится – тут в Ванге не ходи, понятно.       Спустя пару дней он сказал об этом и мне – даже позвал меня ради этого в гости, и я приехал, и он посвятил меня в то, как продвигаются поиски. Оказалось, он уже общался с несколькими кандидатами, но никто ему не понравился (то личность была отталкивающая, то навыки сомнительные, то к нему клеилась какая-то баба – вот это, кстати, вообще неудивительно), и теперь он кинул клич на одном кондитерском форуме, завсегдатаем которого был сам. Одна девушка связалась с ним и выказала свою заинтересованность, и скоро они должны были встретиться лично, чтобы проверить, смогут ли вместе работать.       – Ты что, расстроился? – спросил у меня Крис, видимо всё-таки заметив моё уныние, которое, как я думал, я тщательно маскировал под позитивным настроем. – Ну ты чего? Это же не значит…       – Я не расстроился, – соврал я, перебив его. – Я рад, что дела налаживаются, правда.       – Угу, – он внимательно на меня посмотрел. – У меня есть для тебя кое-что. Небольшой подарок.       И он заглянул в свою спальню, чтобы взять оттуда маленький свёрток, который я раскрыл с детским, радостным предвкушением, словно новогодний подарок, лежащий под ёлкой. Внутри обнаружился белый фартук – из плотной качественной ткани с голубым окаймлением и завязками такого же цвета, а посередине груди – логотип с названием, КОНДИТЕРСКАЯ У КРИСТОФЕРА. С правой стороны, чуть выше, красивыми глянцевыми нитями было вышито сначала моё имя, а второй строчкой, под ним – “су-шеф”. Я от этого так и растаял и, естественно, сразу забыл, что был на него обижен. Крис заставил меня примерить его, а затем показал свой, почти что такой же, только с другой вышивкой – у него, само собой, под именем значилось “шеф”.       – Ну вот, по-моему, безупречно, – довольно осматривал он меня. – Я так давно хотел их заказать, но всё никак не доходили руки – и вот, наконец-то! Шикарная ткань, правда? Ты в нём такой красивый.       – Перестань. Но фартук классный, да.       – Нет, правда, очень тебе хорошо.       – Спасибо, – я снял его через голову и развязал сзади, а потом аккуратно сложил.       – Нет. Это тебе спасибо. За всё. Ты просто понятия не имеешь, что это для меня значит. – И он меня крепко обнял, в свою очередь не имея понятия, как меня распирает от чувств из-за всего этого – так, что аж щемит в груди.       Вскоре после этого он нанял на работу Мадлен – молчаливую и пухлую неформалку, которая вела свой кулинарный онлайн-блог. Её белое, как смерть, лицо с чёрными галками бровей и тяжёлым макияжем наводило на меня ужас, да и взгляд у неё был такой, словно она уже по умолчанию за что-то меня осуждала, но Крис утверждал, что она отлично готовит, так что всё остальное, похоже, было неважно. Ей было всего девятнадцать, чему я очень удивился, потому как выглядела она куда взрослее. Я воспринял её настороженно.       Однажды утром мы с ней столкнулись недалеко от входа в кафе – я там обычно курил, и она, как выяснилось, теперь тоже.       – А ты кто будешь? – спросила она, окинув меня взглядом, когда я с ней поздоровался. У неё был заметный британский акцент: они с предками переехали в Ванкувер из маленького английского городка три года назад, о чём я уже знал от Криса.       Я представился и сказал, что я его лучший друг. В английском (что я заметил далеко не сразу после переезда) слово друг означало как будто не совсем то, что в русском, так что лучший было важным уточнением, которое я применял, когда нужно было дать людям понять, что представляют из себя наши взаимоотношения.       – Ах, так это ты, – улыбнулась она так, будто знала обо мне что-то компрометирующее. – Лучший друг, ну конечно. Так я и думала.       Не понимая, что это значит, я бросил недокуренную сигарету в мусорку и пошёл внутрь, к Крису – пожаловаться, что она противная, а он над этим только посмеялся.