Мой друг Крис

             Летом мы с ним стали вместе ходить в спортзал. Он уже давно ныл, что не в форме и надо бы привести себя в порядок, и вот, когда его состояние было уже приемлемым, он нормально ел и не выглядел таким дохлым, я решил, что он это осилит и затащил его с собой на пробное посещение. “Хочешь, чтоб я подкачался?” – улыбнулся он одним уголком рта, заполняя регистрационную форму на ресепшене. Я даже не знал, что на это ответить – мне просто хотелось как-то увеличить то время, что мы проводили вместе, а вариантов было не так уж много, и это была прямо находка. Я предложил силовое занятие в группе – контингент там был примерно пятьдесят на пятьдесят в плане мужчин и женщин, так что это не должно было выглядеть слишком по-гейски, как если бы мы пошли на пилатес или на йогу, – и Крис согласился.       То, что я не очень хорошо подумал, когда его звал с собой, я понял, правда, чуть позже, после того как меня впервые переклинило от того, как он выглядел во время этого долбаного занятия. Стоило мне только порадоваться, что люди друг на друга там вообще не смотрят, – только вперёд, на тренера и на своё отражение в зеркале и, может, ещё иногда, ненароком, кому-нибудь в спину – но в целом, короче, там было не до того, чтобы следить, кто и что делает: нагрузки адские, темп бешеный, воды глотнуть порой не успеваешь, – как тут меня что-то дёрнуло взять и проверить, как он справляется.       Господи, до чего же круто он смотрелся с этой штангой. Это был трек на руки, и хотя они у него были – ничего выдающегося (он и раньше-то не был каким-то качком, предпочитая силовым бег, но год без спорта всё-таки сказывался), у меня на секунду сбилось дыхание – вот и думай, от упражнения или его образа. Весь мокрый, раскрасневшийся, волосы прилипли ко лбу, майка к телу, тяжело дышит, но делает – эти сгибания и разгибания рук со штангой, вроде для бицепсов, или трицепсов, или чего-то из этой серии. Просто жесть. Это я уже молчу о том, как ему шли его шорты и майка – вроде бы самые обычные, но, естественно, он в них выглядел как модель из рекламы спортивной одежды – высокий, стройный, со своей симпатичной мордашкой.       В тот момент я, кажется, и понял, что он вызывает во мне что-то уже совсем новое, такое, чего точно не следует испытывать к своему другу. То есть я, естественно, уже знал, что люблю его просто до чёртиков, что у меня есть к нему чувства, которые будут – ну, явно побольше, чем дружеские, но это ладно, с этим я уже свыкся, но это вот новое – даже не знаю, как и назвать-то – меня слегка приложило, припечатало к полу, и я подумал: вау, чёрт возьми, лучше тебе не смотреть на него тут больше.       Не успел я и глазом моргнуть, как мы уже ходили туда дважды в неделю, по вечерам, а после отправлялись куда-нибудь перекусить или прогуляться. “А есть вообще что-то, чего вы ещё не делаете вдвоём?” – спросила Саша. От неё, конечно, не скрылось, как много мы с ним теперь общались и что поводы для наших встреч изменились (теперь это было всё реже, чтобы ему помочь, и всё чаще – просто ради общения), и она не могла перестать отпускать ехидные комментарии на этот счёт. И всё же, она была так счастлива, что ему лучше, что её другое мало волновало. Во всяком случае, так я думал.       Близнецы, естественно, тоже общались, правда куда реже, чем мы с Крисом. Порой Саша сетовала мне на это. Но клянусь, это было не оттого, что я занимал всё его свободное время, – я его занимал скорее как следствие того, что он держал с ней дистанцию. А когда я однажды спросил у него, почему они редко видятся, он ответил: “Не нужно мне слишком часто с ней видеться. Из этого ничего хорошего не выходит”. Ей я, конечно, это передавать не стал.       Однако и того реже мы встречались втроём, отчего каждая наша сходка была на вес золота. Летом мы вообще ещё не собирались, поэтому, застав их в тот день вместе у него в кондитерской, я очень обрадовался. Когда я пришёл, там никого больше не было, и они стояли за уже разграбленным за день прилавком, о чём-то переговариваясь, очень похоже одетые: Саша – в своей рабочей чёрной юбке до колена и белой блузке с коротким рукавом (летний вариант), а Крис – в той же самой одежде, в которой когда-то ходил в офис (был у него бзик, что если одеваться повседневно, то его работники не будут воспринимать его как босса).       – Вы вдвоём? – спросил я.       – Ага, отпустил кассира, – сказал он. – У него сегодня свидание, пусть отдыхает. Мы тут как-нибудь управимся без него.       – Он слишком добрый, скажи? – Саша прижалась к нему сбоку, обхватив его одной рукой, и на его лице мелькнуло лёгкое стеснение. – Будешь что-нибудь?       – Нет, спасибо, я и так уже набрал два кило, – сказал я. Мне несколько раз в неделю доставалась коробочка с нераспроданными остатками, что было, несомненно, приятным бонусом нашей дружбы, но в то же время и вредным. – Надо с этим завязывать.       – Ой-ой-ой, – улыбнулась она, – вы посмотрите, кто озаботился своей фигурой. Вы же ходите в зал. Что, даже кофе не сделать?       Я согласился на кофе и облокотился о прилавок в ожидании. Крис наблюдал за тем, как она управляется с кофемашиной, и – не знаю, может, мне это уже мерещилось – но в его взгляде читалось нечто такое, будто ему было непросто находиться в её компании. Не то чтобы он смотрел на неё как-нибудь нехорошо, – вовсе нет, он смотрел на неё с любовью. Только любовь эта будто была ему в тягость, вот что хочу я сказать. Я ещё подумал о том, что это, должно быть, будет продолжаться вечно. Что этот бедолага будет любить её до конца жизни, что бы ни было, а почему так, как так получилось – невозможная, непостижимая загадка.       – Я говорила Крису, что здесь нужно что-то повесить на стены, а то как-то пустовато, – сказала Саша, поставив передо мной полную чашку. Плотная молочная пенка в ней опасно покачнулась и вернулась на место. – Что скажешь?       Я ответил, что, пожалуй, можно. До этого я как-то о таком не задумывался и, мне кажется, впервые вообще посмотрел на стены кондитерской, покрытые светлой, почти белой краской с лёгким желтоватым оттенком – действительно, довольно голо.       – Мог бы ты пожертвовать сюда несколько своих картин, как думаешь? – спросила она и, сложив руки на прилавке, опустила на них подбородок. – Можно что-то старое, какие-нибудь небольшие натюрморты. – Она послала брату ободряющий взгляд. – А то Крис стесняется у тебя попросить.       – Чего? – спросил я со смехом. – Это же неправда? С чего бы тебе вдруг такого стесняться?       – Ну-у… – замялся он. Его губы тронула застенчивая улыбка. – Ты просто и так уже слишком много мне тут помог. Я подумал, что это уже будет наглость.       – Господи, перестань. Конечно, я дам всё, что хочешь. Только приходи и выбирай сам.       – Вот здесь бы хорошо смотрелись те белые лилии в китайской вазе, – мечтательно сказала Саша, указывая рукой на стену справа от себя. Вот уж кто точно не считал, что наглеет (посягнуть на мои лилии!). – А вон там, над столиком у стены, можно что-то горизонтальное. Может, кстати, даже тот пейзаж с лошадками? Он такой нежный.       – Ой, да, – посмотрел туда Крис, тоже представляя его там, – он потрясающий. Обожаю его.       – Мне ещё хочется что-нибудь… сейчас покажу куда, – она вышла из-за прилавка и прошла мимо меня к шкафу, на котором стояли салфетки, разные виды сахара, корица, какао-порошок и прочие мелочи, и указала на место над ним. – Только здесь нужно повыше повесить, чтобы брызги, если что, не долетели.       Крис тоже вышел вслед за ней, встал рядом и согласно покивал, а я подумал, что у них с возрастом стало появляться куда больше схожести в каких-то манерах и жестах. В этот момент они, к примеру, стояли в почти идентичных позах, поднеся к подбородку руку, а другой держа себя за локоть, но даже не замечали этого.       – Сюда бы какой-нибудь натюрморт с фруктами, только посветлее, – продолжала Саша. – Я сейчас пытаюсь вспомнить, есть ли такой.       – А вот, с инжирами на большом блюде? Он мне так нравился.       – Он вроде бы тёмный. Если это тот, о котором я думаю.       – Нет же, там на переднем плане как раз много света – как будто из открытого окна сбоку падает. Белый кувшин ещё там был. Он вовсе не тёмный.       – Ой. Да, ты прав, я сейчас вспомнила. Я не о нём подумала почему-то.       Я стоял и слушал их, поражаясь, что они всё это помнят. Я сам уже давно не видел этих работ, даже не знал, где они были, дома или на складе, но тот факт, что они отложились у близнецов в памяти как нечто стоящее и прекрасное, вызывал тепло у меня в груди. Да-да, думал я, давайте, обсуждайте ещё, и хвалите, хвалите побольше – я это просто обожал. Два моих самых верных поклонника, они умели воодушевить, залечить мою ранимую, вечно неудовлетворённую душу художника, внушить мне, что я особенный, а вовсе не жалкий и посредственный, как я сам о себе думал в моменты кризиса. Если так подумать, то мне с ними до ужаса повезло в этом плане. Где бы я вообще был без их безусловной поддержки?       Спустя пару дней Крис приехал ко мне и забрал то, что хотел, не найдя только инжиры – за ними нам пришлось съездить на склад, откуда он прихватил ещё несколько маленьких, старых работ себе домой.       – Почему это всё вообще тут лежит? – негодовал он, попав туда впервые. – Как можно?.. – Его длинные руки сами тянулись ко всему подряд, перебирали холсты в рамах и без, выхватывали эти свидетельства прошлого, вещдоки моего существования.       В принципе, там было что-то неплохое – можно найти, если покопаться, но мне было лень, да и время поджимало: мне пора было на урок с одной пожилой дамой, единственной взрослой, кого я взял по знакомству и очень большой просьбе.       – Это преступление, – заявил он уже в машине, держа свои трофеи на коленях. – Отправить вот это на склад? Ты нормальный? Чтобы они там сгнили, в этой тюремной ячейке?       – Да с чего им там сгнить то? Там приемлемые условия. На самом деле куда лучше, чем дома. Ты думаешь, я не проверил?       – Нет, всё равно, им там плохо, – упрямился он. – Им нужно внимание. Они не для того создавались, чтобы лежать там в темноте и страдать.       – Крис… Ты же в курсе, что это неодушевлённые предметы? – спросил я, хотя на самом деле мне очень даже нравилось, что он говорил о них, как о людях, говорил о чём-то, что создал я, с такой заботой и вниманием. – И там всего лишь место для их хранения? Они ни в какой не в ссылке. Просто уже девать это всё было некуда, серьёзно.       – Ну так отдал бы мне, Саше. Родителям бы отправил, – не сдавался он.       – Я не подумал об этом, ладно? Что теперь говорить об этом? Ты взял, что хотел, хорошо же?       Но он не ответил, и взглянув на него, я увидел, что он уже плотно о чём-то задумался.       Он повесил картины ровно на те места, куда указала Саша, – когда я зашёл в следующий раз, они уже были там и, надо сказать, смотрелись так, словно всегда там висели. Крис был доволен как слон, сказал, что они повышают ему настроение. Вообще, он реально немного повеселел – хотя, думаю, не от картин, конечно, а от чего-то другого, может быть, от лета, которое он так любил (оно как раз вступало в полную силу), а может быть, оттого что не пил он уже больше трёх месяцев. Бывало, впрочем, по-разному – случались и дни, когда он из-за чего-нибудь загонялся и подвергался хандре, но бывало уже и почти совсем хорошо, чуть ли не как раньше, если не замечать той печати смятения преодолевающего зависимость, что легла на него – и я опасался, что навсегда.       Теперь он чаще звал меня куда-нибудь сам, мы ходили в кино, и в галереи, и в бассейн, и обошли уже, наверно, все самые модные террасы в городе – непременно ему нужна была именно терраса, летом рестораны без них у него не котировались, но я был и не против, потому что туда можно было с Альфи, которому заботливый персонал обычно выносил красивую серебряную миску с водой, и он там просто балдел от людского общества. Ходили даже на привозную выставку скульптуры из Художественной галереи Онтарио – что, я знал наверняка, было ему интересно постольку-поскольку, в отличие от меня. Мы продолжали ходить на тренировки, зависали у Криса дома – валялись на заднем дворе, или рисовали, или тестировали новый рецепт, как он это называл, – и внезапно его стало так много в моей жизни, притом я даже не заметил, как это случилось, что я начал чувствовать, что мы с ним сливаемся в одно целое. Странное чувство, спустя восемь-то лет нашей дружбы – с другой стороны, это произошло так естественно и в какой-то степени, наверное, даже неизбежно, что мы оба просто приняли это без лишних вопросов. Хотя, может, и следовало бы себе их задать.                            Забавно, что как только мы с ним стали неразлучны, нам то и дело начали встречаться наши знакомые, причём, как правило, в такие моменты, когда наши с ним отношения явно вызывали вопросы. Взять хотя бы тот раз, когда мы с ним шли после фитнеса и над чем-то смеялись, абсолютно никого не замечая, и я как-то на автомате обнял его за плечи, как вдруг, проходя через парк, мы наткнулись на его мачеху, которую он не видел с прошлого года. В навороченной брендовой коляске, что она важно катила навстречу нам, лежал примерно годовалый младенец – единокровный брат близнецов, появившийся на свет незадолго до того, как Крис перестал общаться с семьёй.       До чего же это было неловко. Клянусь, эта Даша смотрела на нас с таким подозрением, что наше веселье тут же окончилось и мне пришлось его отпустить, прежде чем он быстро клюнул её в щёку и нехотя наклонился к коляске, чтобы посюсюкаться с малышом. Он был хорош с детьми, всегда искренне рад им – если бы я этого не знал, то, наверное, и не заметил, что в этот раз ему было слегка неуютно, хотя он, конечно, и попытался это не выказать. Этого настроения только прибавляла его мачеха, зорко переглядываясь между нами и задавая свои вопросы. Как у него дела? Как бизнес? Как она рада, что он занимается своим делом – “только папе не говори”. Ну, а на личном фронте как – невеста не появилась? Пора бы уже, сколько можно, ну хоть претендентки-то есть? Крис натянуто ей улыбался, засунув руки в карманы шорт, и так дипломатично уходил от прямых ответов, словно глава МИД на какой-нибудь пресс-конференции.       “А у тебя что, Глеб?” – переключилась она на меня, так и не добившись от него ничего вразумительного. Я был удивлён, что она ещё помнит моё имя (мы не виделись несколько лет, за которые она, впрочем особо не изменилась, разве что только вколола в лицо что-то ещё). Мы с Сашей всё ещё вместе? А то мы то так, то сяк, она уже и запуталась. Лялькой-то ещё не обзавелись, столько лет дурью маемся? Детки – это такое счастье, мы себе даже не представляем, – обязательно надо родить, а лучше не одного. Не знаю, была ли она в курсе, что однажды у Саши случился выкидыш, но эта агитация показалась мне неделикатной в любом случае. “Пока что боженька не послал”, – ответил я, заметив крупный золотой крест у неё над сиськами, после чего тема иссякла и она засобиралась уходить.       – Крис, вы бы с папой уже разобрались со своими разногласиями, – вздохнув, сказала она напоследок. – Ну, к чему это – враждовать со своей семьёй, кому от этого лучше? Сколько вы уже не виделись, с год, наверно?       – Я не враждую с ним, – сказал Крис.       – Но вы не общаетесь. Он скучает. Мы все по тебе – то есть вам – скучаем. – (Звучало сомнительно, особенно насчёт Саши). – Уверена, между вами не произошло ничего такого, чего не смогут преодолеть отец и сын. Позвони ему, он будет рад. Позвонишь?       – Я не знаю. Вряд ли, – он поджал губы в неком подобии улыбки. Я видел, что после этой просьбы его вежливость была уже на исходе.       – Что ж, – она бегло потрепала его по руке. – Была рада повидаться, но нам пора. Заезжай, когда хочешь. Заезжай хоть, когда отца нет. Мой номер у тебя есть.       И мы разошлись.       – Господи, если б я знал, что они тут будут, ни за что бы сюда не пошёл, – сказал после этого Крис. Было заметно, что столкновение с так называемой семьёй немного вывело его из равновесия.       – Ну, она к тебе вроде нормально, – попытался подбодрить его я. Семейка у них всегда была чокнутая, это я знал, так же как он знал, что я знаю, но заострять на этом внимание, пускаться в обсуждение какого-либо из её членов всегда казалось мне излишним.       – Ага, – скривился он. – Когда-нибудь люди перестанут задавать бестактные вопросы. Но не сегодня. И с какой это стати я должен ему звонить? Это он должен звонить мне и просить прощения, если хочет общаться. Хотя – спасибо, лучше не надо.       Я знал, почему он так думал. Если бы дети могли разводиться со своими родителями, как это делают супруги, то в качестве причины развода у них непременно были бы указаны непримиримые разногласия.       Сначала они ссорились из-за Саши, которая впала в немилость отца ещё после школы, отказавшись плясать под его дудку. В отличие от брата, она не пошла учиться бизнесу, чтобы потом работать в семейной компании, а устроилась официанткой в кафе, тем самым лишившись отцовского жалования и уважения. А унаследованные от рано ушедшей на тот свет матери проблемы пищевого поведения не вызывали у него ничего, кроме презрения и желания заключить дочь в лечебницу. Опекающий и защищающий её Крис, который был против этого, а также продолжал делить с ней одно жильё, в глазах отца давал слабину. (Надо признать, ещё хорошо, что тот понятия не имел, чем промышляли его дети между собой). Однако учитывая, что в остальном образ идеального сына и будущего наследника Крис поддерживал безупречно – за что был даже одарен огромной семейной квартирой в центре Ванкувера, в которой близнецы на тот момент и жили, – других вопросов к нему у отца не было. Но это – до поры до времени.       Не далее как прошлой весной между ними произошло разногласие посильнее, чем нелюбимая дочь (хотя, как я подозреваю, в представлении отца одно с другим наверняка было связано): после нескольких лет преданности и беспрекословного подчинения взбунтовался и Крис – ушёл из его маркетингового агентства и заявил о намерении открыть собственную кондитерскую. На этой почве случилась грандиозная ссора. Крис был окрещен предателем, пятнающим репутацию семьи и обречённым на провал. И очевидно, отец не верил в него настолько, что когда тот предпринял попытку открыть свой бизнес, то за спиной подослал к нему собственного инвестора, а позднее, когда Крис уверовал, что у него наконец-то всё получается, выложил эту карту на стол. Крис был унижен. Его первая, ещё не открывшаяся кондитерская в другой локации была спешно закрыта, с отцом произошёл очередной скандал, и больше они не общались.       Так что, быть может, если бы тот не пытался играть своим сыном, как марионеткой, что-то ещё и можно было бы исправить, но теперь – теперь я не знал, что должно было случиться, чтобы они примирились.       Порой я задумывался, какой вес занимала их ссора в совокупности того, что сказалось на Крисе за последние годы, и, хотя он не любил говорить об этом, я чувствовал, что это задело его сильнее, чем он готов был признать. Ближайший кровный родственник, единственный родитель не смог по-доброму его отпустить и поддержать в стремлении идти своим путём – кого бы это не задело? Думаю, Крис таил на него обиду, которая не ушла, даже когда со второй попытки он открыл-таки бизнес и наперекор ему стал кондитером, воплотив мечту в жизнь.                            И потом, спустя несколько дней после столкновения с мачехой случился тот наш поход в кино – в крошечный, задрипанный кинотеатр в Йельтауне, где я уж точно не ожидал, что нам встретится кто-то знакомый, особенно на том французском фильме, у которого бюджет был, наверное, меньше тысячи евро (я думал, такое Крис только смотрит, но нет). Там ещё и с английскими субтитрами была какая-то лажа – местами они исчезали, а местами ни с того ни с сего включались французские, так что ему чуть ли не треть фильма пришлось переводить мне на ухо, и меня постоянно преследовало чувство, что кто-то за нами следит, но я не мог понять кто. И вот, мы выходим с нашего ряда, он тянет меня за руку, а с ним заговаривает какая-то девчонка с сиреневыми волосами – я и не сразу сообразил, что они знакомы, думал, кто-то посторонний. С Крисом такое бывало случалось из-за его внушающего доверие вида – незнакомцы то и дело спрашивали у него направление или время на улицах города, а иногда заводили с ним целые разговоры – взять хотя бы ту женщину в ботаническом саду, что настигла его у одной композиции и долго выясняла, какие цветы ему больше нравятся (я ещё думал, это работница сада проводит опрос – оказалось нет). Только на выходе из зала я осознал, что девушкой была Кьяра, которая раньше тесно дружила с Сашей, так что Крис тоже автоматически был её приятелем (не уверен, что конкретно пошло не так, но когда я вернулся в Ванкувер, они уже не общались). С тех пор, как я видел её в прошлый раз, она изменилась – покрасила свои светлые волосы и немного подстриглась, а ещё надела очки, правда, скорее всего, декоративные.       – Ты что, на свидании? – услышал я, как она спрашивает у Криса.       Они были буквально на шаг впереди, но меня она то ли не видела, то ли делала вид, что не видела, – мне отчего-то показалось, что второе и что вопрос этот она ему задала нарочно, чтобы поставить в неловкое положение. Я её знал недостаточно близко, но во время нескольких наших встреч у меня сложилось впечатление, что она ровно такой человек.       – На свидании? Нет, я с Глебом, – сказал он, потянув меня вперёд.       Тут она ойкнула, и её взгляд упал на наши ещё скреплённые руки. “Отпустить его?” – мелькнуло у меня, но я сразу подумал, что это будет более подозрительно, чем продолжать держать, в чём в целом не было ничего такого, и не стал.       Мы с ней поздоровались. Она спросила, как у меня дела – не участвовал ли я в каких-нибудь выставках за то время, что мы не виделись? Для этого мне нужно что-то нарисовать, с улыбкой сказал Крис и наконец выпустил мою руку, что было облегчением под её любопытным взглядом.       – Ах, а что же ты тогда делаешь? – поинтересовалась она.       – В основном преподаю, – ответил я. Несмотря на успех с моей первой выставкой прошлой весной, хотя и не личной, а коллективной, с тех пор мне так и не удалось создать ничего стоящего, чтобы его повторить, и я, неожиданно для себя, ушёл в преподавание: сначала отправился в Аргентину, в лагерь при школе искусств в Буэнос-Айресе, а после вернулся к репетиторству, которым когда-то уже подрабатывал, только не так серьёзно.       – А… А как там Саша? Вы, ребята, ещё встречаетесь? Или?..       – Да… да, конечно. Встречаемся. Нужно вам с ней увидеться, – нашёлся я. – Я скажу ей, чтобы тебе написала.       Она чуть улыбнулась и, сказав, что опаздывает на встречу, оставила нас, а мы с Крисом отправились ужинать. Какое-то время мы шли по улице молча, пока мне не пришёл в голову один вопрос:       – А кстати, почему вы больше не общаетесь с этой Кьярой? Раньше такие друзья все были.       – Эээ… – Он слегка удивился тому, что я это спросил, испустил смущённый смешок. – Ну, она вроде как подкатывала ко мне одно время. Хотя дело не только в этом. Было чувство, что она… подобралась слишком близко, к нам обоим.       Я кивнул, показывая, что понимаю, что он имеет в виду, – тайна должна быть защищена от посторонних. Но…       – Подкатывала? Ты не говорил.       – Ну, не то чтобы… Просто активно искала общения, – объяснил он. – И мне показалось, что она настроена на что-то большее.       – Значит, подкатывала, – заключил я. – А тебе не хотелось…       – Нет, – с усмешкой оборвал меня он. – Не хотелось и не хочется.       И как раз когда я порывался задать вопрос, нет ли у него желания найти себе кого-то ещё, как мы оказались у ресторана и он подтолкнул меня к двери, а когда я взглянул на него, то послал мне такую очаровательную мальчишескую улыбку, что мне оставалось только вздохнуть, ведь я уже знал, что разговор сто процентов окончен. Как бы мне ни хотелось непринуждённо спросить, почему он избегает этой темы и имею ли я к этому какое-нибудь отношение. Но, естественно, всё, что мне оставалось, это раздумывать об этом самому.       Я думал о нём слишком часто – даже ночью, лёжа рядом с Сашей, и то думал. Сон, бывало, не шёл, и тогда его образы без спросу вторгались в моё сознание: вот он сидит за мольбертом и жалуется, как это неудобно и что лучше бы он рисовал за обычным столом; вот мы обедаем на очередной веранде – Альфи свернулся у него на коленях, а Крис почёсывает его за ушами, отчего тот блаженно жмурится; вот он на кухне, ставит в духовку большой противень, полный ещё сырых круассанов; вот сходит с беговой дорожки, вытирая полотенцем лоб; а вот и засыпает у меня на плече, не дотянув до конца фильма.       Никогда ещё он не был мне так близок, что, с одной стороны, было странно, учитывая всё то, что между нами произошло – в конце концов, я вроде как увёл у него – кого, сестру? (у меня всё язык не поворачивался назвать её его девушкой) – в общем, ту, кого он любил (хотя это так-то уже был не первый раз, когда мы с ним делали это друг с другом), наши ссоры и почти полное прекращение общения, и возобновление дружбы, и нашу драку год назад, и, конечно, не будем забывать про примирительные поцелуи, и про то, как после всего этого он пристрастился к бутылке (хотя Саша утверждала, что началось это раньше, ещё когда они “были вместе”). Но с другой стороны, может, как раз поэтому мы с ним и стали теперь так близки, может, всё это и нужно было, чтобы между нами размылись уже все эти границы, понятия о том, что может и чего не может быть между двумя людьми, чтобы они продолжали общаться и быть друг другу дороги, – я не знаю. Я только знал, что очень его любил, несмотря ни на что, и что у меня никогда и ни с кем больше так не будет, и хотя я всё ещё считал себя его лучшим другом, внутри, я думаю, понимал, что это нечто ещё большее, типа члена семьи или что-то такое, а Крис ведь меня уже давно им провозгласил, ещё много лет назад, только мне это было капельку смешно, как бы много это ни значило, – ну, потому что фраза член семьи из уст человека, который спал со своей сестрой, звучит немного комично. Он бы меня ещё братом назвал, ей-богу.       А самое интересное, что я сам сделал так, чтобы его было так много в моей жизни, сам навязывался ему, объясняя это тем, что ему сейчас плохо, а значит, я должен быть рядом, делать его жизнь лучше, сам придумывал для нас бесконечные варианты проведения досуга, пытался разговорить и куда-нибудь вытащить – но вот в чём дело, мне уже даже этого было мало, особенно мало тех его откровений, которые всплывали временами в разговорах, – мне теперь хотелось, чтобы он мог поделиться со мной самым, самым гнетущим, включая даже то, о чём молчал в кабинете психотерапевта, точнее – этим в первую очередь. И мне иногда казалось, он сам не прочь, и я терпеливо ждал какого-нибудь намёка.