Мой друг Крис

      Думая о тех наших первых днях вместе, я часто вижу три вещи: наши скреплённые в замок руки, объятия – именно со спины (нам нравилось обнимать друг друга именно так, ни с того ни с сего, в любой момент дня) и то, как он лежит у меня на груди в своей любимой позе, закинув на меня ногу. Не знаю, почему – может быть, от того, как часто мы это друг с другом проделывали, – но именно эти образы врезались в мою память и моё сердце.         Тем утром после нашей первой близости я обнаружил нас как раз в этой позе, ровно так, как мы и уснули, будто приклеенные друг к другу. Мне было страшно хорошо лежать с ним так, со спящим, словно ангел, наполовину на мне, водить по его плечу пальцами и вспоминать, что мы делали перед сном. Крис, Крис, Крис, с нежностью думал я, вот, значит, что между нами скрывалось всё это время, вот чего мы на самом деле хотели, – мы словно ходили по минному полю, боялись ступить не туда, а вчера ступили, и это оказалось невероятным, лучшим из всего, что между нами было. Не было ни стыда, ни неловкости, ни сомнений. Всё было так, будто наша близость, наше взаимное желание – это самая естественная, безоговорочная вещь в мире, и она не перечёркивала того, кем мы были, а продолжала это самым прекрасным образом.         Стараясь не разбудить, я вылез из-под него и ушёл в ванную. Первым делом почистил зубы, о которых забыл вчера, – и мой взгляд то и дело падал на мой живот в зеркале – место, куда он вчера кончил, что заставляло меня вновь и вновь прокручивать в памяти именно этот момент. Буду ли я весь день вспоминать об этом? Или мы успеем создать более свежие воспоминания? Уже стоя под тёплым душем, я слышал, что он проснулся, и спустя пару минут он тоже был в ванной. Мне было приятно слышать, как он копошится снаружи. Было в этом что-то интимное – делить одну ванную комнату, мыться в душевой кабине, пока он умывается, мыться особенно тщательно для него.         Я не ожидал, что он войдёт, хотя, наверное, недолгое затишье перед тем, как он приоткрыл стеклянную дверцу, впустив внутрь прохладный воздух, должно бы было навести меня на эту мысль. Я стоял к нему спиной, смывал мыльную пену с волос, а он вошёл и осторожно дотронулся до моих плеч, пожелал доброго утра, коснулся губами моей шеи сзади. Тогда я повернулся к нему лицом, и наши глаза встретились.        – Доброе утро, – сказал я тоже, вдруг осознав, что и не думал о том, как мы теперь будем себя друг с другом вести, что говорить.        Он был каким-то неожиданно серьёзным и чуть растерянным и первым отвёл глаза. “Ну и что мне с тобой делать?” – подумал я, а затем притянул к себе и обнял, а он прижался ко мне в ответ, потёрся виском о мой висок и положил мне голову на плечо.        – Всё хорошо? – спросил я, немного взволнованный его настроением.       Я развернул нас так, чтобы вода теперь падала на него, и стал осторожно гладить его по спине. Он ответил, что так намного лучше. Так – то есть со мной. Но я не должен был оставлять его одного, не разбудив.       – Извини, – сказал я, неожиданно улыбнувшись от того, как прозвучала эта претензия – слегка по-ребячески, надуманно.       И тут он, кажется, и сам это понял и улыбнулся тоже:       – Ничего.       Тогда я намылил его, чему он вовсе не сопротивлялся, и медленно вымыл его всего, уделяя особое внимание его паху, и мы опять целовались, пока возбуждение не приблизилось к пику. Он спросил, помню ли я, что́ он вчера говорил мне, что хочет сделать. Естественно, я помнил.        – Здесь? – уточнил я.        – Нет, лучше в спальне, здесь слишком мало места.        И мы вышли из душа и, не вытираясь, счастливые, прошлёпали босиком в комнату, оставляя за собой водяные следы.       Это больше не был петтинг. Мы занимались оральным сексом тем утром, сводя друг друга с ума новым способом. Он усадил меня на кровать, сел передо мной на пол и долго меня изучал внизу, прежде чем довести до оргазма своим горячим, нежным ртом. Я помнил его желание. И вот, теперь, когда капли моей спермы покрывали его точёное лицо, я подумал, что никогда в жизни не видел я ничего прекраснее этого. Мне хотелось сохранить эту картину в памяти навечно, а ещё – посмотреть, как будет выглядеть он, когда я тоже буду удовлетворять его орально. Но он сказал: “Не здесь”, – встал, вытер лицо и надел свои домашние штаны, которые я вчера для него привёз.        – А где? – спросил я.        – Пойдём на кухню, – сказал он, – хочу накормить тебя завтраком.        – И давно у тебя появились такие фантазии? – я обнял его сзади, смотря, как он помешивает венчиком яйца.        Было понятно, что это лишь пауза, что он всё ещё заведён, и говорить о чём-то другом было странно.        – Ну-у… – он улыбнулся, немного застенчиво. – Не то чтобы очень.        Я обожал эту его двойственность: он мог прямо сказать мне, что хочет, чтобы я кончил ему на лицо, но стеснялся такого вопроса.        – С каких пор? В какой день ты проснулся и понял, что хочешь меня?        – Не знаю. Не было такого, чтобы в какой-то день, – пожал он плечами. – Это как-то… постепенно происходило. – И покачав головой, будто сам до сих пор в это не верил, он вылил яичную смесь в маленькую керамическую форму с уже лежащими там овощами.        – Ну, хотя бы летом или раньше?        – М-м-м…        – Понятно, – улыбнулся я, решив оставить его в покое.        – А ты? – спросил он.        – Это было в спортзале, – признался я. Теперь мне даже хотелось, чтобы он знал, было приятно говорить об этом. – Но не в первый день, а когда мы уже ходили туда какое-то время.        – Серьёзно?        – А что? Ты хоть знаешь, как ты там выглядишь?        – Не знаю, обычно? Мне казалось, что ты на меня там едва ли смотришь.        – Я и не смотрел больше. После того, как меня один раз шибануло.        Он тихо усмехнулся, явно находя это удивительным. Хотя не знаю, что тут было удивительного, – он выглядел буквально, как услада для глаз, не только в зале, но и всегда, и в этот момент тоже.        – Ты же сейчас поставишь это в духовку? – спросил я, поглаживая низ его обнажённого живота.        – Да. А что?        – Ничего.        И как только он это сделал, я запустил руки под его штаны, заставив его стонать (он вообще оказался на удивление громким – ещё одна вещь, которой я почему-то не ожидал). Я сделал ему минет прямо там, на кухне – опустился перед ним на колени, стянул штаны вниз и взял его член в рот, ещё не вставший, и его руки то и дело были в моих волосах, ещё влажных после ванной. Когда я поднимал к нему глаза, то видел, как он запрокидывает от удовольствия голову, как открывает рот, хватая воздух, и мне хотелось удовлетворять его вечно, каждый грёбаный день, пока я буду в силах это делать.          Тем утром мы завтракали в постели. Он велел мне вернуться туда, настояв на том, что всё принесёт, и я был вынужден его послушаться, чтобы он мог позаботиться обо мне так, как ему хотелось. Я знал, что это делало его счастливым, потому что меня тоже делала счастливым забота о нём.       – Твоя мама случайно не придёт сейчас сюда? – спросил он, когда мы принялись за еду.        – То есть полчаса назад тебя это не волновало? – подколол его я.       – Тогда я не думал об этом.       – Ну, она вчера оставила здесь ключи, так что можешь не переживать, – ответил я, только теперь осознав, почему она это сделала. – Кстати, возьми их себе. Тебе ведь нужны ключи.       Если ты планируешь оставаться здесь, подразумевал я. Я так надеялся, что так и есть, что даже боялся это озвучить, будто бы это подвергло сомнению его намерение или, не дай бог, спугнуло его.       – Да, ключи будут кстати, – сказал он. – А то мне сегодня нужно будет кое-куда съездить.       – Куда? – спросил я.       И так я узнал, что он теперь ходит в АА. “Анонимные алкоголики”, – объяснил он, когда я не понял, что это значит. Он ведь рассказывал мне, разве я не помню? “Помню, конечно, – как ты туда не стремился”, – чуть не ответил я, вдруг вспомнив тот разговор. Кажется, он говорил, что пойдёт туда, только если ему будет недоставать поддержки. Меня неприятно кольнуло от этой мысли. Я нехотя подумал о том, общается ли он вообще с Сашей, а затем и о том, собирается ли он рассказывать ей, что между нами, но мне показалось, что сейчас не время спрашивать его об этом.       Он сказал, что забрёл на собрание пару недель назад – кто-то прицепил флаер на доску для объявлений, которую он разместил на стене кондитерской, и хотя он вовсе не собирался туда идти, в один вечер после работы ноги повели его сами. Собрания проходили в одном социальном центре, в небольшом актовом зале, в котором обычно проводились встречи с местными депутатами и общественными деятелями, и по его словам, там всё было не так, как он себе представлял. Он ничего не говорил на первой встрече, ни с кем не знакомился, просто сидел и слушал, а потом молча ушёл и через пару дней почувствовал, что хочет отправиться туда снова – ему показалось, что это может пойти на пользу.       – А твоя клиника? – спросил я.        – Я и туда хожу. – Услышать это было для меня облегчением. – Это разное.        – Ладно. Расскажешь потом, что там было сегодня? Ну, если захочешь, конечно.       – Может быть, – кривовато улыбнулся он. – Не думаю, что это очень интересно.       – Ну, мне интересно. Хочешь, вообще с тобой пойду? – предложил я.       – Ни за что в жизни.       Мы оба уже закончили с завтраком, и он отставил наши тарелки на прикроватную тумбочку, а потом прижался ко мне, обняв моё плечо двумя руками. Его лицо было спокойным и чуть задумчивым.       – Слушай, Глеб, – сказал вдруг он. – Я… Я долбаный алкоголик. Ты ведь понимаешь это?       – О да, – ответил я. В этом я себе прекрасно отдавал отчёт.       – И?..       – Думаю, я как-нибудь с этим справлюсь, – сказал я и коснулся губами его лба.       Я не имел в виду, что считаю себя знатоком в его проблеме, вовсе нет, – я понятия не имел, что с этим делать и какой должна быть моя роль. Я просто хотел дать понять, что это никак не влияет на моё отношение к нему и я буду с ним что бы ни было. Даже не знаю, было ли это амбициозно или просто наивно, но я правда верил в это. В тот момент я и думать забыл о том, какие мысли одолевали меня в день нашей ссоры – мысли о том, с тем ли человеком я связался и нужны ли мне такие тяготы. Теперь, когда всё было хорошо, мне было стыдно вспоминать об этом.        Но если честно, то нет-нет да и всплывали сидящие в подкорке, услышанные однажды истории – о каком-нибудь дальнем родственнике, что пил до старости, не давая никому жизни, о ком-то, кого не единожды лечили в лечебницах, кодировали, и всё без толку, о жене, что не вытерпела мужа-алкоголика и ушла (и правильно сделала!), детях, стыдящихся своего отца. Говоря об алкоголизме, люди всегда говорили о нём как о большом горе, причём, казалось, о горе прежде всего для семьи и близких, нежели для самого алкоголика. Я так и видел, как, столпившись вокруг, на меня смотрят все эти люди и говорят: “Вы только гляньте на этого оптимиста, этот юнец думает, что он справится!”, “Ты погоди, увидишь, что тебя ждёт – уж мы-то знаем!” И хотя те, кто смогли завязать, вроде как тоже где-то существовали, то ли никто не считал нужным праздновать их достижения, словно излечение не могло стереть предшествующий ему стыд, то ли их было и правда так мало, что их единичные победы терялись где-то среди тысяч оглушительных поражений. Но господи, как же я хотел, чтобы он победил. Я хотел этого больше всего на свете. И даже тот факт, что он оступился, не мог отнять у меня этой надежды.        Я протянул ему свою руку ладонью кверху, а он положил поверх свою, и мы скрепили пальцы в замок.        – Ты бы знал, как я рад, что ты здесь, – сказал я. Думаю, он и так догадывался, но мне хотелось сказать ему это прямо. – Я бы мог провести целый день с тобой так.       – Я с тобой тоже, – улыбнулся он. – Но ты не можешь. Тебе нужно увидеться с мамой, сестрой, уделить им время. Они ведь здесь для тебя.       – Да, – вздохнул я. Я настолько желал быть только с ним, что это желание одновременно было и нежеланием видеть всех остальных, включая своих родных, что вызывало у меня угрызения совести. – Но ты мог бы присоединиться к нам. После твоего собрания, конечно.       Он покачал головой:       – Нет. Вам нужно побыть без меня. Всё нормально, мы увидимся вечером.       И я отстал от него с этим.        В конце концов, подумал я, может, ему не хотелось встречаться всем вместе, в чём, в общем-то, не было ничего такого. Он был не обязан проводить время с моей семьёй. Так что я отправился развлекать маму один.        Мы в тот день были в Ванкуверском аквариуме, в котором вначале чуть не поссорились, так как она хотела оставить меня сидеть в кафетерии, аргументируя это тем, что территория, дескать, большая, ходить надо много, а мне нельзя по здоровью. Это чуть было не вывело меня из себя. “Знаешь, – сказал я, – я мог бы прекрасно провести время дома (знала бы она с кем и что было у меня на уме), но я приехал сюда с вами, купил билет – и что, лишь для того, чтобы ждать вас, как идиот, в кафе?” Увидев, что я разозлился, она пошла на попятную. Запричитала снова о том, как всего лишь волнуется за меня, и что я должен быть осторожен, и всё в таком духе. “Мам, я себя правда чувствую хорошо, – сказал я, – а если устану, то я дам знать”, и тогда она успокоилась, и мы пошли смотреть на тюленей, северных морских котиков, огромных медуз необычных цветов – табачного, рыжего и бордового – под названием тихоокеанская крапива, чернопёрых рифовых акул и двухкоготных черепах. Когда мы дошли до бассейна с каланами, мне стало жаль, что с нами нет Криса. Ему бы понравилось то, как они плавали на спинах, держась за лапы. Я успел сфотографировать одного, пока он не уплыл, и отправил ему, подписав: “Это ты”. “Я милый”, – ответил он. Это были первые сообщения, которыми мы обменялись после его игнора, и, увидев то, что писал ему выше, не получая ответа, я испытал неприятный укол и поспешил закрыть чат. Не хотелось даже вспоминать об этом.       – Может, позовёшь с нами Криса? – предложила мама, когда после океанариума мы решали, где будем ужинать. Еву забрала няня, так что мы могли отправляться куда угодно, не волнуясь о том, каково там будет ребёнку.       – Криса? А я думал, он с какими-то отклонениями, – не удержался я.       – Что ты такое говоришь, Глеб? Мама сморозила ерунду, а он повторяет. Ну-ка позвони ему, узнай, он сейчас свободен?       Зная, что он не захочет, я всё же набрал его и пригласил пойти с нами.        – Ты сказал, что это я его зову? – слыша, что он отказывается, суетилась рядом мама. – Сказал?       – Тебя зовёт мама, – повторил я ради неё, неожиданно развеселившись. – Точно не хочешь?       – Поставь на громкую связь, я сама ему скажу, – потребовала она. Я сделал так, как она хотела. – Крис, дорогой, здравствуй. Это мама Глеба, – деловито начала она. – Держа для неё телефон, я изо всех сил старался не засмеяться. – Я хотела тебя пригласить с нами поужинать, если у тебя, конечно, нет других планов. Глеб говорит, ты отказываешься?       – Нет, нет конечно, это не так, – услышал я его любезный голос. Каков крысёныш – мне он только что говорил совсем другое. – Я… буду рад к вам присоединиться.       И так мы снова оказались все вместе, на этот раз в ресторане, куда он заявился с цветами для моей мамы, в белой футболке-поло, обнаружившейся под его утеплённой джинсовкой, такой безупречно красивый и свежий, что у меня на секунду перехватило дыхание. Как же он хорош, думал я, почти с завистью наблюдая за тем, как он целует тыльную сторону её ладони и дарит ей букет. Он выглядел, как мечта. Как бы я ни старался не глазеть на него в открытую, чтобы не выглядеть совсем уж потерявшим голову, коим я на самом деле и являлся, не уверен, что мне это полностью удавалось.        Я видел, он всерьёз поставил перед собой цель понравиться моей матери, или, как он тогда выразился, загладить перед ней свою вину, что, конечно, звучало комично, ибо, хоть он больше и не был в моей одежде, в моей постели он был не далее как этим утром, и мы оба знали, что он окажется там вновь вскоре после этого ужина. Впрочем, комично или нет, но мама, я заметил, уже попала под действие его чар – механизм был запущен. А уж кому как не мне было знать, как они на тебя действуют.        Мы выбрали небольшой французский ресторан в Гастауне, один из тех, которым удавалось балансировать между туристическим местом и излюбленным заведением местных жителей, с приятной, приглушённой атмосферой, в которой можно было спокойно поговорить, не перекрикивая музыку и соседей. Вскоре я понял, что Крис был приглашён туда для допроса – само собой, завуалированного под приятную беседу, но мне-то были хорошо знакомы эти мамины уловки, это её как бы невинное любопытство и наводящие вопросы. Я лишь молился о том, чтобы она не затрагивала две темы, Сашу и алкоголизм, – что угодно, но только не это, – но, к счастью, её интересовало множество других вещей. Например, где он вырос, где он учился? Это правда, что у его отца своя компания? А то, что они раньше работали вместе? И как это Крис решился в столь юном возрасте открыть своё дело, это ведь так непросто? И хотя Саша незримо присутствовала в его ответах, во всех этих “мы” и “у нас” из его детства и юношества, по крайней мере, мы не касались её напрямую, за что я был благодарен. Много говорили о кондитерской. Мама была явно под впечатлением от всей проделанной им работы: от поиска помещения и покраски стен – и до составления меню, что постоянно обновлялось. Неужели никто не помогал ему с этим?       – Ну… – Он кротко взглянул на меня. – Как это никто? Когда Глеб вернулся… он много мне помогал.        – Правда?        – Да нет, – вмешался я, – не так уж и много, Крис делал девяносто процентов работы. К тому же на тот момент он уже месяц – месяц же? – как открылся.       – Шутишь? Нет-нет, это неправда, не знаю, для чего он прибедняется. Он мне очень помог.       – С чем, например? – заинтересовалась мама, подавшись вперёд. Я никогда не рассказывал ей об этом. Не то чтобы скрывал, просто не думал, что это может быть ей интересно, но, похоже, я ошибался.       – Например… мы готовили вместе, – тепло улыбнулся Крис.       – Готовили? В смысле, сладкое? Глеб, я не знала, что ты такое умеешь, – удивлённо засмеялась она. – Ты вроде не большой любитель готовки.       – Я просто делал то, что он говорил, – пробормотал я. – Взбивал там кое-что, по мелочи. Смешивал ингредиенты в нужных пропорциях и всё такое.       – Он делал практически то же самое, что делает сейчас моя напарница, второй кондитер, – не сдавался Крис. Не знаю, почему ему было так нужно меня нахваливать. – Правда, я с тех пор внёс кое-какие изменения в меню, но думаю, примерно половину из того, что есть сейчас, Глеб точно знает, как приготовить. Он очень быстро схватывает.       – Интересно, почему я впервые об этом слышу? – с напускным неодобрением спросила у меня мама. И обращаясь к нему: – Так может, и готовили бы вместе, зачем напарница? Или это твоя подружка?       – Я всего лишь временно помогал, мам, – сказал я, внутренне недоумевая от её попытки выяснить, есть ли у него девушка.       Но Крис спокойно ответил:       – Нет, мы просто работаем вместе, у меня нет подружки. – И после небольшой паузы продолжил: – Я больше не мог принимать помощь Глеба, это было и так очень щедро. К тому же это правда трудно – ранние подъёмы, работа на кухне. Не надо ему тратить на это своё время… Ему и так есть чем заняться. Ну, вы и сами знаете – эти шедевры сами себя не нарисуют.       Мама лишь переглянулась между нами и неуверенно кивнула, а я подумал, что “сами знаете” было заблуждением с его стороны.       После ужина мы доехали на такси до дома, где располагались её апартаменты, и, попрощавшись с ней, уже пешком – там было рукой подать – пошли ко мне. Стоял приятный сентябрьский вечер, прохладный ветер кружил у бордюров опавшую сухую листву – что в свете уличных фонарей напоминало какой-то медленный танец, и он впервые взял меня за руку на улице – не под руку, как мы ходили много раз, над чем в своё время смеялась Саша, а взял мою ладонь в свою. А стоило нам только завернуть за угол, как он притянул меня к себе и поцеловал, и мне кажется, именно в тот момент я понял, что моим чувствам к нему есть название. Я был в него влюблён, и оттого что это был он, меня так дико распирало от счастья, что казалось, ещё немного – и я просто лопну.