Мой друг Крис

      Мама пробыла в Ванкувере ещё несколько дней, застав, сама о том не подозревая, зарождение наших с Крисом отношений в том виде, в котором они теперь существовали.        В один из дней, когда у меня было несколько частных уроков, он сам вызвался её развлекать. Повёз их с Евой на машине по каким-то паркам на север вдоль побережья – доехали аж до Сквамиша, я там ни разу не был. Было весьма непривычно посередине урока получить от них довольное селфи втроём на фоне залива. Я ещё подумал: ух ты, а он продолжает свою кампанию по её покорению. У мамы на телефоне скопилось, по-моему, несколько сотен фотографий с этой вылазки – он устроил ей целую фотосессию, по десять идентичных фото в каждой позе, у каждого долбаного камня или дерева, с Евой и без, чтобы она могла выбрать, на какой себе больше нравится. Она была просто в восторге. Но вишенкой на торте однозначно было знакомство с его кондитерской, которую он открыл исключительно для них и где нажарил маме каких-то умопомрачительных блинов, а ещё показывал кухню и, конечно, мои картины. По всей видимости, он пустил тогда в ход всё своё обаяние, потому что она была сражена наповал.       – Ты знаешь, я в тот первый день, конечно, зря про него такое сказала, – пристыженно говорила она мне после. – Он был ко мне чрезвычайно добр! Так всё хорошо мне рассказывал про Канаду – ему хоть сейчас в гиды. С Евой помогал. Я уже сказала, что он таскал её в кенгуру по пляжу? Если бы мы о нём знали, то можно было бы лететь сюда без няни, честное слово, – хихикала она, как молоденькая девчонка. – А кофейня у него просто чудесная, такая уютная! Как хорошо, что ты поделился с ним своими картинами, они там замечательно вписались.       Мне было жутко любопытно, о чём они говорили там без меня. Обсуждали меня или нет? Ну конечно, обсуждали. Я очень надеялся, она не задавала ему никаких неловких вопросов, к примеру, о том, почему мы расстались с Сашей, и что они не говорили много о моём здоровье (это была больная тема: не далее как накануне он прятался от меня в ванной, откуда вышел с красными глазами, а на его ноутбуке, оставленном на кухне, я тем временем обнаружил множество вкладок с информацией об инфарктах).       – Ты его не замучила там? – спросил я, листая фотографии в её галерее. Мне тогда хотелось, чтобы он побольше отдыхал во время своего незапланированного отпуска, а не выкладывался по полной, стремясь заслужить одобрение моей мамы.        Но о последнем, похоже, можно было больше не беспокоиться.       – Я у него вообще ничего не просила, он это всё сам, – сказала она. – Такой хороший мальчик. Очень воспитанный. Даже не верится, что у него нет матери. Мне кажется, ты у меня не такой воспитанный, как он.        “Значит, теперь он тебе нравится?” – так и подмывало меня спросить. Но я не стал, чтобы не провоцировать эту тему и не пускаться в обсуждение своей ориентации, или что там ещё её волновало.       Было непросто уделять должное внимание им обоим, когда единственное, чего мне хотелось, так это быть наедине с ним. Знаю, эгоистично, особенно учитывая то, как родители сорвались меня поддержать, но временами я даже жалел, что мама не улетела вместе с отцом, а потом корил себя за эти бессовестные мысли. Но что я мог поделать? Я был таким влюблённым в него, как в жизни не подумал бы, что могу быть (хотя учитывая нашу историю, думать об этом прежде было в принципе довольно странно). И даже несмотря на то, что я знал, и уже давно, что мои чувства к нему не строго дружеские, я никогда не думал о них как о влюблённости или чём-то подобном. Я знал, что люблю его, знал, что меня к нему тянет в каком-то новом для меня смысле, но чтобы влюбиться? Думаю, я себе этого не позволял даже в мыслях, а теперь позволил – и меня нехило так вштырило от него.       Даже не верилось, что прошла всего лишь неделя с того вечера, когда я привёз его к себе и мы легли спать в моей постели, которая с тех пор успела стать нашей общей. У нас с ним так бурно всё завертелось, что, с одной стороны, было сложно поверить, что это произошло за такой короткий срок, а с другой, уже казалось, что так было всегда, что он уже годами готовил на моей кухне, смотрел кулинарные шоу, лёжа на диване в моей гостиной, что его средства так и стояли всегда в моей ванной, а его кот по-хозяйски разгуливал по моей квартире. Мне нравилось, что его вещи лежат вперемешку с моими, что мой плед, которым он укрывался, приобрёл его запах и что за неделю он уже успел внедрить какие-то мелкие, казалось бы, незаметные новшества вроде тканых кухонных полотенец и керамической подставки для зубных щёток, которые на самом деле говорили о том, что он живёт, по-настоящему живёт здесь.        Я не знал, посвящена ли Саша в то, что он у меня и что между нами вообще происходит – на тот момент это меня не сильно заботило, а если я об этом и думал, то в качестве самоуспокоения приходил к тому, что не знаю, её ли это вообще дело. Мы с ним о ней совсем не говорили, да и сама она в тот период просто исчезла, скрылась в тени. И хотя одно подтверждение тому, что они общались, у меня было: спустя пару дней после того, как я привёз его к себе, мне пришли от неё сообщения (это правда, что у меня был сердечный приступ? Крис всё написал ей, как я мог от неё это скрыть?), я понятия не имел, что представляло собой их общение.       За всё это время мы с ним повздорили всего однажды, и то слегка – когда во время готовки ему внезапно понадобился фартук и он вдруг вспомнил, что дарил мне его не далее как весной. “Где он? Он что, в стирке?” – начал спрашивать он. Почему он ни разу не попадался ему на глаза? Под его пристальным взглядом мне пришлось стыдливо проследовать в спальню и достать фартук из комода – на мою беду, он всё ещё был в той самой бумаге, в которой Крис мне его подарил.       – Серьёзно, Глеб? Ты даже ни разу его не надел? – разочарованно спросил он, уперев руки в бока.       – Я не знал, что его надо надевать! Клянусь, он просто такой красивый и белоснежный, что я боялся его испачкать, ну честно.       – Да его надо было испачкать, это же фартук. Дай мне его сюда, – потребовал он. И выхватив его из моих рук, умелыми движениями быстро завязал на себе и ушёл.        Он потом дулся ещё весь вечер и даже не позвал меня попробовать то, что испёк. Однако я и сам пришёл на запах, но сначала затискал и зацеловал его так, что он был просто вынужден меня простить.       Мы не обсуждали того, надолго ли он у меня поселился – он просто оставался и оставался у меня день за днём, и я видел, что это приносит ему покой. Я не знал, был ли это страх одиночества или нежелание вновь оказаться в том месте, где ему было плохо, но он не хотел возвращаться домой даже ненадолго. Так что когда он увидел, что по прогнозу ожидаются дожди, то попросил меня съездить с ним, чтобы убрать садовую мебель, и мы поехали. Помочь ему спрятать её в сарае он, правда, не дал – мне, мол, нельзя поднимать тяжёлое, – так что всё это время я сидел на крыльце в его ожидании, пока он не подошёл и не протянул мне руку.       Он тогда повёл меня гулять в лес за своим домом, где мы с ним то и дело целовались, прижимая друг друга к толстым стволам хвойных деревьев, словно помечая их таким образом. Где-то меж исполинских дугласовых пихт, красных кедров и тсуг – типичный микс Британской Колумбии в прибрежной зоне – мы ощущали себя двумя маленькими человечками со своей маленькой любовью, свидетелем которой был этот тысячелетний лес, видавший уже сотни тысяч таких, как мы. В этом была своя прелесть. Почувствовать свою незначительность на временной шкале и в масштабах мира, контрастирующую с тем, как много мы с ним значили друг для друга. Затеряться под стометровыми кронами, потерять свои имена и личности, быть не Глебом и Крисом, а просто двумя мужчинами, которые однажды любили друг друга, что глобально никому и никогда не будет важно. В какой-то момент в его кроссовок попала сосновая иголка, мешающая ходить, он нагнулся, чтобы её вытащить, а потом показал мне, держа двумя пальцами. “Ты тоже чувствуешь себя настолько крошечным здесь?” – спросил он. Я улыбнулся, ответив, что да, чувствую. Так я понял, что мы с ним думали об одном и том же, и у меня в груди разлилось приятное тепло. Я притянул и поцеловал его.         Солнечный свет, пробиваясь сквозь ветви, падал ему на лицо в том месте, где мы стояли, подсвечивал зелень его глаз, и венки под ними, и лёгкий румянец его щёк, и от того, как близко он был, я вдруг так остро почувствовал его хрупкость, его – а затем и свою – недолговечность, и мимолётность этого момента, который, я знал, больше не повторится, что я сказал ему: “Я люблю тебя, я так сильно тебя люблю, ты бы знал”. Его веки сомкнулись, почти что как будто это было для него слишком. Но он ответил, и голос его звучал сдавленно: “Я тебя тоже люблю”, а потом еле коснулся моих губ, повис на мне и обнял немного по-детски, уткнувшись носом мне в шею.       Именно там, бродя с ним по лесу в тот день, я окончательно и пропал. Это было невероятно, по-сумасшедшему хорошо, но я не сознавал, насколько всё серьёзно, пожалуй, до тех пор, пока по дороге назад меня не шарахнуло мыслью, что я хочу провести с ним остаток своих дней, – невероятное, дикое осознание, что на секунду чуть было не сбило меня с ног, заставив споткнуться о какую-то корягу, но сразу после всё будто бы улеглось внутри, стало очень понятно, и я ощутил в голове что-то сродни той лёгкости, какая бывает от сильного голода или болезни.        Может быть, я немного сходил с ума. Что было на самом деле объяснимо, ибо то, что происходило между нами в ту неделю, просто переворачивало в моём сознании всё, что я знал раньше – о себе, своей сексуальности, о нём и наших с ним отношениях, и я ещё толком не разобрался, как с этим жить, но уже чувствовал, что не смогу вернуться к своему старому я, даже если захочу. Но я-то и не хотел. Мне это всё нравилось, и каждое наше новое взаимодействие лишь заставляло меня желать большего, влюбляться в него сильнее. Я хотел исследовать его дальше, исследуя через него самого себя, хотел быть с ним каждый день, слушать его и говорить с ним, и заботиться о нём, и делать его жизнь лучше всеми возможными способами. И откуда-то я уже знал, что всё это реально, но чего я не знал, так это того, что обо всём этом думает он и хочет ли он того же. Больше всего я боялся того, что скоро он решит вернуться обратно к себе и всё изменится. Однако когда мы вернулись с прогулки, перед тем как уезжать, он быстро нырнул в свою спальню, откуда вышел с наскоро собранным пакетом одежды. Заглянув внутрь, я нашёл там его рабочие рубашки и брюки, что означало, он собирался оставаться у меня и дальше, во всяком случае, на следующей неделе, когда кондитерская должна была открыться вновь, и у меня от этого на секунду перехватило дыхание. Мне жутко нравилось, что он у меня. Несмотря на то что квартиру я снимал небольшую, нам с ним, мне кажется, было комфортно вдвоём, и между нами было то необходимое согласие, при котором люди и могут жить вместе. И, если честно, я уже хотел, чтобы это никогда не кончалось.       По инициативе Криса мы устроили прощальный ужин для моей матери. Точнее, устроил его, конечно, он – наготовил кучу всего, включая десерты, – я туда и близко не допускался и был даже сослан в студию, чтобы ему не мешать.        – Ты же знаешь, это вовсе не обязательно делать, сказал я ему, как только он озвучил мне эту идею. – Можем просто сходить в ресторан, чем плохо?        А он ответил:       – Но это же твоя мама. – И по тому, как он это сказал, я понял, что для него это значит нечто совсем другое, нежели для меня, и даже слегка устыдился, что у меня самого не возникло такого сыновнего желания.       – Просто не хочу, чтобы ты из-за этого напрягался, – объяснил я.       – Да я и не буду. Разве приготовить еду – это так сложно? К тому же я хотел сделать для неё пирожные из кондитерской, а то ведь она так и не застанет её работающей.       – Крис, ты ей и так нравишься, успокойся, – сказал я.       – Думаешь? – спросил он. Но я видел, что он и так это знает. Он просто не мог остановиться.       – Да ты смеёшься! Клянусь, если я ещё раз услышу, что ты хороший мальчик, я за себя не отвечаю.       – А что, разве это неправда? – заулыбался он, явно не имея ничего против этих слов в свой адрес.       Если не считать небольшого конфуза с котом, то ужин прошёл уже привычно гладко. Никто из нас как-то даже и не подумал, что Марс может вызвать вопросы, однако именно это и случилось, ибо когда мама была у меня в прошлый раз, никаких животных в квартире не было.       – А что это за котик, Глеб? – спросила она, когда, стоило ей войти, он выбежал в коридор и начал с интересом к ней принюхиваться. – Ты не говорил, что завёл кота.       – А, да… Это не мой, это Криса, – сморозил я, тут же осознав, как подозрительно это звучит. – Он у меня на время, пока там идёт ремонт, – соврал я первое, что пришло в голову.       – Ты делаешь ремонт, Крис? – заинтересовалась мама, входя в кухню. Он в тот момент как раз заканчивал перекладывать свои рулетики из баклажанов на красивую, неизвестно откуда взявшуюся у меня тарелку.       – Ремонт? – Я тем временем пытался дать ему знак из-за её спины, чтобы он подыграл. – А, в смысле дома? Да-да, конечно. Я как въехал туда зимой, всё хотел этим заняться. Вот наконец дошли руки.        – И надолго это?       – Да нет, на пару недель, – убедительно улыбнулся он.       – Так что коту пока лучше здесь, – заключил я, давая ему понять, в чём суть этого спектакля.       – О да, абсолютно. Так хорошо, что Глеб смог приютить его. Не надо ему там дышать… всеми этими химикатами. Ну да ладно, садитесь за стол. Всё как раз готово.       Я знал, что мама будет вспоминать этот ужин ещё долго, так что, когда следующим утром я поехал провожать их в аэропорт и по дороге она никак не могла перестать о нём говорить, я был не удивлён. Его пирожные, само собой, произвели фурор (я не ревновал, но мне показалось, они затмили подаренную мной картину), надиктованные им рецепты вегетарианских блюд были сохранены в заметках на её телефоне, и из красивого мальчика с отклонениями он, как я видел, уже успел стать ей чуть ли не другом, а также самым желанным гостем у них в Майами, что было, с одной стороны, удивительно, а с другой – вовсе нет, учитывая всё, за что я и сам его обожал.       – Ну наконец-то ты ожил, – сказала мне мама, когда мы присели в кофейне внутри терминала. Мы приехали слишком рано, о чём я неоднократно предупреждал, но её излишняя предусмотрительность таки сделала своё дело.       – Правда? – спросил я.       – Правда, – она ласково потрепала меня по руке. – Такой заморыш был, когда мы прилетели, без слёз не взглянешь.        – Ну ладно тебе. Не было такого.       – Было, было, не спорь. Но я хочу, чтобы ты следил за собой и дальше. Не пускай всё на самотёк. Все походы к врачу – всегда пиши мне, даже если там всё в порядке. Я должна обо всём знать. Пожалуйста, побудь осторожен ещё немного, не надо думать, что ты уже готов к какому-нибудь экстриму.       – Ладно, мам, – согласился я, хотя моя жизнь была как ничто другое далека от экстрима. Уж не знаю, что она себе представляла.       – Мне, конечно, не спрашивать, отчего ты весь светишься эти последние дни?       – Э-э… – Этим она застала меня врасплох. Я взъерошил волосы и глотнул свой декаф. – Спрашивай, если хочешь, –  пожал я плечами, будто бы мне было всё равно.        Я надеялся, это отобьёт у неё охоту разговаривать, но как бы не так.       – Он очень о тебе заботится, правда? – помолчав, спросила она.       – Да… думаю, да, – ответил я. Не было смысла делать вид, что я не знаю, о ком она говорит.       – И ты о нём тоже.       – Угу.       – Какой же он вчера шикарный ужин закатил, – снова вспомнила она. – Такую работу проделал – уж я-то знаю, чего это стоит. И как ему всё это удаётся? Я думала, он только по сладкому спец, а он, оказывается, всё умеет. Ему бы в шеф-повара, ей-богу.       Я нервно улыбнулся, не понимая, куда движется этот разговор.        – Да, он… он правда любит готовить. Я ему говорил, что не надо столько всего, но он… Думаю, он хотел произвести на тебя впечатление.       – Глеб… – Между нами снова повисло молчание. – Знаю, ты не хочешь об этом, но я же не слепая, – неожиданно сказала она. – Думаешь, я не вижу, что здесь происходит?       Я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня этим своим чуть взволнованным материнским взглядом, от которого мне всегда было немного не по себе. Но – странное дело – я вдруг почувствовал, как мне не хочется юлить и что-то снова придумывать, – и пусть, может, знает, как оно есть? Что в этом, в конце концов, такого? Только сердце тревожно зашлось, явно не готовое к таким откровениям.       – И что? Что ты хочешь, чтобы я сказал? – спросил я, чуть более резко, чем мне хотелось.        – Он живёт у тебя? – голос вкрадчивый – я, мол, тебя не осуждаю.       – Типа того. Временно. И да, я знаю, что ты это не одобряешь.       – Почему ты так решил?       – Ма, перестань. Ты дала это понять ещё в первый день. И он это почувствовал, кстати. Он почувствовал, что тебе не понравился.       – Господи, да я же не имела в виду ничего такого! Ну, ты уж мне прости моё удивление. Я от тебя ведь в жизни не слышала, что тебе нравятся мальчики, а тут застаю вас в обнимку в постели.       – Ты сказала, что это дурно, – вырвалось у меня, обиженно. Я сам уже себя не контролировал, выдавая себя с каждым словом.       – Глеб, ну это же не связано с тем, какого он пола. Мне просто странно, что ты был так долго с его сестрой и вы все дружили, а теперь… Как вы теперь все будете? Как он будет общаться с ней?       – Так получилось. Мы этого не планировали, – сказал я, не зная, что ответить на её вопросы. Никакой дружбы между нами тремя быть уже не могло – это было столь очевидно, что и озвучивать не к чему. Она ведь и сама это имела в виду, не правда ли? Или мне всё ещё было непросто сказать это вслух?       – Ну, если честно, то он очень даже похож на гея. Ты вот у меня – не особо, я бы на тебя не подумала.       – Мама!       – Что? Такое тоже нельзя говорить?       Я покачал головой, но не удержался и улыбнулся.       – Никто из нас не гей. Нам обоим нравятся женщины тоже.       – Понятно. Значит, вы оба бисексуалы?       – Какая ты продвинутая.       – Ну, ты уж не думай, что твоя мать совсем тёмная. Это мне ещё в молодости было известно. В жизни я, правда, тогда никого не встречала, кто бы открыто заявлял об этом, но и времена были другие. Так что, он теперь твой бойфренд или как?       – Я не знаю, мам, – честно сказал я. – Мы такое не обсуждали. Всё было не так уж просто в последнее время.       – Ладно, как-нибудь разберётесь, не маленькие, – вздохнула она и потрепала меня по руке через стол. – Папе не говорить или как?       – Как хочешь. Можешь сказать.       Я уже знал, что он ничего мне на это не скажет, что не раздастся какого-нибудь звонка из серии: “Вот так новости!” или сообщения: “Это правда??”. Что он вообще никак не отреагирует и вряд ли станет заострять на этом внимание в будущем. А потом мы с Крисом однажды приедем к ним, и он вдруг встретит его, как своего, и это станет подтверждением, что всё это время он просто молча принимал меня таким, какой я есть.       – Накрылось, похоже, твоё возвращение к нам, – сказала мама. – Думаю, он захочет знать почему.       В этот момент рядом с нами возникла няня с сестрой в коляске и сказала, что регистрация наконец-то открылась, так что мы поднялись из-за стола. Было только утро, но я уже чувствовал себя усталым после этого разговора, хотя в то же время испытывал облегчение. Мне хотелось увидеться с Крисом, который в тот день только вышел работать и должен был обучать нового продавца, обнять его и не отпускать, и я решил, что поеду к нему сразу из аэропорта.       – Глеб… Он мне очень нравится, – сказала напоследок мама, когда, сдав багаж, мы остановились перед зоной, в которую мне уже было нельзя. – Надеюсь, он об этом знает. Только будь осторожен, пожалуйста. Во всех смыслах, но прежде всего со здоровьем. Я хочу, чтобы у тебя всё было в порядке.        – Хорошо, мам, буду, – ответил я и дал ей расцеловать себя в обе щёки, после чего чмокнул Еву, и мы, как всегда, попрощались на неопределённый срок.