Мой друг Крис

      Добравшись до отеля, пустынного в столь поздний час, я как-то с ходу разрыдался, что положило начало такому нервному истощению, которого я ещё не испытывал. Я плакал и плакал без остановки всю ночь, уже не понимая, откуда во мне эти слёзы, а всё равно плакал. Уснул я только после рассвета, проспал завтрак и проснулся от звонка с ресепшена, где меня дожидались на чек-аут. Я попросил продлить номер до вечера (у нас был поздний рейс), ответил Клэр и Ахмеду, что, кажется, отравился и пропущу прогулку по городу, и лёг обратно. Где-то к обеду, совершенно обессиленный и обезвоженный, выпил бутылку воды из мини-бара и заказал еду в номер, которой меня тут же вырвало. Состояние было такое, будто мне осталось недолго.        Прошлый вечер теперь представлялся каким-то сюром. День рождения с коллегами, фешенебельный ресторан, приятная беседа в хорошей компании, отменный ужин, а потом – какой-то сбой: сдвиг тектонических плит глубоко внутри, высвобождение энергии и – резкий разлом. Никогда меня ещё не трясло вот так: ни когда он ушёл два года назад, ни до того. Даже страшно подумать, какое влияние может иметь всего лишь один человек на твоё здравомыслие, что какой-то короткой встречи достаточно, чтобы всё разверзлось внутри тебя, пустило вглубь ядовитые трещины. Я видел его. Я реально его видел. Это всё ещё не укладывалось в моей голове, но у меня было тому физическое подтверждение – его значок из АА, который я случайно унёс с собой, а значит, всё было на самом деле. Он был живой, на расстоянии вытянутой руки – руки, которую я смахнул со своего плеча, руки, прикосновение которой я не выдержал. Он звал меня к себе домой, в реальное, физическое место, где он правда живёт, откуда ездит на работу и куда возвращается поздно вечером. Он работал кондитером в реальном ресторане, в котором я по воле случая оказался в свой день рождения. Я ел приготовленный им, самый что ни на есть настоящий торт. Мне ничего не показалось, всё это было на самом деле. Столкновение с реальностью свершилось. Только я теперь не знал, как мне после него жить.       Когда я приехал в аэропорт, полудохлый, в первой попавшейся одежде и солнцезащитных очках, призванных скрыть мои опухшие глаза, Клэр и Ахмед уже были там – чинно сидели у нашего гейта, пересматривая фотографии на телефонах.        – Господи, что случилось? – ахнули они в унисон при виде меня.        – Да похоже, что всё-таки траванулся, – ответил я как можно более беззаботно в поддержку своего утреннего сообщения.       – Но чем? Всё было таким изумительно свежим! – воскликнула Клэр. – Как же так?       – Ты что там такое себе заказывал? Не рыбу часом? – подключился Ахмед. – Всегда говорю, что рыбу лучше не брать. Вспоминай давай – мы им такой отзыв напишем! Разнесём их в хлам.       – Не надо, – испугался я. – Может, это и не у них. Может, сожрал что-то днём в городе. По-моему, мне уже лучше.       – Ну выглядишь прямо нехорошо, – Клэр материнским жестом приложила ладонь к моему лбу. – Надо бы тебе водички попить, держи. Да что же это такое… Как-то неприятно, чтобы день рождения на такой-то ноте закончился. Ты бы завтра отгул взял, прийти в себя.       Знала бы ты, на какой ноте он закончился на самом деле, подумал я. В самолёте я летел в каком-то странном полузабытье, согнувшись в неудобной позе, уткнувшись лбом во впередистоящее кресло, и то ли вспоминал, то ли видел во сне разговор с Крисом.        Зачем же я наговорил ему таких слов? Назвал дерьмом и моральным уродом, сказал, что он не заслуживает ничего хорошего, – зачем? А он так просто с этим согласился – “Я знаю”. Да меня это “я знаю” будет теперь преследовать вечно, и самое ведь глупое, что мне от своей гневной тирады ни капли не полегчало, только хуже стало. Если бы он ещё защищался, если бы спорил – но нет. Отсутствием сопротивления (неосознанно, я уверен) он лишил меня возможности сражаться и чувствовать себя правым. В итоге я получил свою конфронтацию и свою правду, но она оказалась сложнее и больнее, чем я ожидал.       На протяжении двух лет для меня, по сути, существовала одна, понятная мне “правда”: он был злодеем, легкомысленным предателем, который оставил всё позади и наверняка живёт беззаботной жизнью, пока я, его жертва, страдаю. Но вместо злодея я обнаружил сломленного и раскающегося человека, который тоже страдал и всё это время вёл свою собственную, неизвестную мне борьбу; человека, уход которого, возможно, был вызван не эгоизмом, а саморазрушением и неприятием себя. Два года назад он отринул свою сексуальность, чтобы со мной порвать, соврал, что не видит себя с мужчиной, – и всё ради чего? Ради бесполезного, самоуничижительного секса с другими? Вот что, пожалуй, разбило меня сильнее всего – не протянутый мне жетон из АА, с которым треснула моя монополия на страдания, а то, что вместо любви и ласки со мной он выбрал проявлять свою сексуальность в хаотичной, пустой форме, без любви и отношений, разрушая и будто бы даже наказывая себя ею. И я бы, казалось, должен возрадоваться, что мой мучитель так и не нашёл счастья, но мне от его боли было почти так же плохо, как от своей. А всё потому, что всё это подтверждало то, что я втайне и так знал: то, что было у нас с ним, было истинным, и ушёл он, конечно, не потому, что считал нашу любовь неправильной, а из-за своих внутренних демонов – страха, самосаботажа и зависимости. Что возвращало меня к извечной дилемме, кто же в итоге страдает больше: тот, кто обидел, или обиженный?       Всё это время, считая себя единственной и полноправной жертвой, я был уверен, что хуже мне. Эгоистично сосредоточившись на себе, я вообще мало думал о том, каково ему. Однако вот что парадоксально: бросивший меня человек оказался таким же несчастным, как и я сам. После того, как я увидел его вживую, я мог бы даже предположить, что сейчас ему хуже, чем мне. Теперь, когда уже я обидел его своими словами, своим ужасным внушением, что он недостоин счастья, я понимал, почему так.       Вернувшись домой, я взял отгул, как и советовала Клэр, и целый день провалялся в постели с котом, вставая только для того, чтобы его покормить. Сам я по-прежнему едва ли мог что-то есть. Тошнило почти от всего, а приёмы пищи превратились в квест от чего меня с наименьшей вероятностью вырвет. Кое-как приведя себя в порядок, во вторник я вышел на работу. Поздравления с прошедшим юбилеем продолжали поступать, коллеги хотели говорить о выставке, а я жаждал лишь одного – поскорее уйти домой и закрыться от всего мира.       В перерыве между занятиями я натолкнулся на Марко и Тони в учительской.        – Ты как? – спросил Марко, хлебая горячий кофе из своей любимой чашки. – Всё в порядке? Какой-то ты вымотанный. Вчера приболел, да?       Я вздохнул, даже не зная, что ему и сказать. Перед ними с Тони делать вид не хотелось – они заслуживали знать всё, как есть.       – Я виделся с Крисом, – как-то с ходу признался я.       – Господи, – ахнул Марко. – Зачем?       Тони аж застыл со своим молескином и ручкой.       – Так сразу и не объяснишь. Но скажем так, на тот момент мне это было нужно.       – Глеб! Тебя колбасило от этого чувака больше года. И ты решил с ним увидеться? Чтобы снова сходить с ума? Тони, ты слышал? Он виделся со своим Крисом!       – М-м, да, – пробормотал тот и захлопнул свой ежедневник. – Слушайте, мне пора бежать на урок. Мы обязательно про это поговорим, но только позже, ладно?       – Где ты с ним виделся? – Марко выглядел сбитым с толку. – Я думал, вы не общаетесь.       – В Монреале, – сказал я. – Он, как выяснилось, там живёт. Слушай, я сам такого не ожидал, мне до сих пор это кажется полным сюром. Но мы правда виделись… и это было странно и… очень плохо, если честно.  Я ему такого там наговорил, что теперь себе места не нахожу.       – Господи, Глеб, – приобнял он меня за плечи.       – Чуваки, вы чего тут киснете? – неожиданно раздался рядом громкий, высокий голос Бенджи. – Как там день рождения? Говорят, ты траванулся? – он стукнул меня кулаком по спине. – Или набухался в хламину? Признавайся.       – Да нет, нет… хламины не было, – нехотя ответил я, подумав о том, кто успел ему разболтать. Наверно, Ахмед, вот у кого язык как помело. – Сам не знаю, может быть, что-то съел.        – В том ресте-то? – кустистые брови Бенджи поползли наверх. – У-у, ну это преступление просто. Я б на твоём месте с Тони содрал компенсацию, – рассмеялся он.       – А Тони тут при чём? – не понял я. – Его там вообще не было.       – Так это же его рекомендация была. Где-то он вычитал про это место, уже и не помню. Но прям настаивал, чтоб Клэр его забронила. Я ещё ржал – сам в жизни из Ванкувера не выезжал, а сыплет рекомендациями по всей Канаде. Ха!       Я так и застыл, вдруг вспомнив, как Тони стыдливо улизнул пару минут назад, услышав, что я видел Криса.        Этого не могло быть. Хотя, вообще-то, очень даже могло, в отличие от того сакрального, чуть ли не кармического совпадения, в которое я так наивно поверил. Какой же я, чёрт возьми, идиот, чтобы вообще допустить подобное. А самое тупое, что умом-то я понимал: таких совпадений – одно на миллион, чтоб два человека, давно перестав общаться, случайно встретились бог знает где – ну просто сценарий для фильма; но я же такой исключительный, и наша история такая уникальная, что с кем как не с нами такое могло случиться?        Господи боже. Делюзия высшего уровня. Мне бы реально проверить голову, если я в такое поверил.       Я был так ошарашен этим открытием, что ничего не сказал тогда Марко (позже он, впрочем, всё узнал и был недоволен Тони настолько, что ещё с месяц звал его Энтони). Мне нужно было побыть одному (что в школе было затруднительно), осмыслить то, что я сейчас услышал, но в очередной расшатанной кондиции – которая, впрочем, наверное, и не кончалась – я нехотя поплёлся на урок. Там быстро выдал группе задание – натюрморт с натуры с предметами разной фактуры, взял телефон и ушёл в каморку при студии, в которой хранились разные материалы, инструменты и оборудование, необходимые для занятий. Старшая группа обычно вела себя хорошо, сильно моего внимания не требовала, а в этот раз они, похоже, уловили моё настроение, поняли, что лучше меня не трогать, так что, оказавшись наконец в одиночестве, я присел на табурет и смог немного подышать, унять свой приступ тахикардии.       Там, спрятанный за полками с холстами, подрамниками и грунтовкой, я залез на давно заброшенный мной Фейсбук, который долго не пускал меня в аккаунт, запрашивая дурацкие подтверждения, что никак не хотели мне приходить. Прорвавшись наконец через его защиту, я с равнодушием отметил, что за время моего отсутствия в целом ничего не изменилось: люди по-прежнему публиковали всякую чушь, ставили геотеги, отмечали друг друга на фотографиях и репостили совершенно не смешные видео с развлекательных страниц (муж подложил жене сырое яйцо на стул, кому-то покрасили волосы из баллончика для граффити и т.п.). Миновав это всё, я зашёл на страницу Криса с новой, незнакомой мне фотографией профиля. Какое-то время зависнув смотрел на его лицо – прекрасное и родное, с теми же грустными, серьёзными глазами, что я видел вживую всего-то два дня назад, – а потом заставил себя закрыть фото и перешёл к его публикациям.       Как я и ожидал, их было немного за эти годы. Пара репостов кондитерских фестивалей и конкурсов, пара фото его творений, и вот, в конце прошлого года – ссылка на статью на стороннем ресурсе: “Лучшие новые шеф-кондитеры 2016”. На превью – его фотография в белом кителе и головном уборе, напоминающем берет. Я открыл ссылку и начал читать.       “Среди нового поколения талантливых шефов, преображающих кулинарный ландшафт Квебека, особо выделяется Кристофер Рихтер, – писали в статье. – Родом из Британской Колумбии, он принёс с собой дух западного побережья и безупречную технику, отточенную в лучших школах. Однако именно в Монреале его талант действительно расцвел, найдя идеальную среду для экспериментов в стенах “RÊVE”, известного своим постоянно обновляющимся меню. Кристофер быстро завоевал признание критиков своим…”       – Мистер Краснопольский?       Я чуть было не выронил телефон из рук. В дверную щель просунулась белобрысая голова Питера Ховарда, ученика из группы, которая прямо сейчас работала с маслом над натюрмортом.       – Можно мне уайт-спирит? – неловко попросил он.       – Ну конечно можно, – резко оживился я. – Что такое, краска засохла? Возьми вот тут. – Я постучал рукой по нужной полке.       Изучив её содержимое, что длилось целую вечность, он заметил:       – Это заменитель скипидара.       – Так это ещё лучше! – уверенно сказал я, желая скорее его спровадить. – Только добавляй по чуть-чуть, чтоб не потекло, ладно? Я потом приду посмотрю.       – Спасибо, – буркнул он и наконец удалился.       По-хорошему, мне стоило выйти с ним, предложить помощь, проследить, что делают остальные, но успокоив себя тем, что я так воспитываю в них самостоятельность, я вернулся к статье, чтобы узнать, что Крис завоевал признание коллег своим новаторским подходом. Критик сообщал, что он “смело сочетает классические французские традиции с неожиданными местными ингредиентами и азиатскими нотами, создавая десерты, которые являются одновременно визуальным искусством и глубоким гастрономическим переживанием”. (Знал бы он, чёрт возьми, про моё гастрономическое переживание – это была бы статейка поинтересней.) Текст завершался похвалой фирменной тарталетки с кленовым сиропом и юдзу, которую автор называл “не просто десертом, а одой квебекской земле, исполненной с ванкуверской грацией и французским шиком”. На фото в статье Крис был уже немножко повеселее, чем на своём аватаре, и я почему-то представил, как фотограф упрашивает его улыбнуться для этого кадра. Снималось это явно в ресторане – он стоял у металлического кухонного стола с какими-то пирожными (видно, те самые тарталетки), а на заднем плане виднелись плиты, мойки и холодильники. Он был шикарен в своей поварской форме, такой весь чистый, отглаженный и безупречный, что у меня застонало сердце от того, что однажды он был моим. “Кристофер в “RÊVE”, Монреаль”, – было подписано ниже – ресторан, в котором мы праздновали мой день рождения. Как он и сказал, выяснить это в целом было возможно. И Тони выяснил.       Если честно, то я на него вовсе не злился. Я на тот момент был уже такой расхлябанный, развинченный, как какой-нибудь болтик, который уже едва держится и вот-вот отлетит, что для злости на Тони во мне уже не было никакого ресурса. Я с горем пополам закончил урок, тихо ушёл домой, больше ни с кем не разговаривая, а на следующий день осознал, что не могу отодрать себя от постели. В голове всё перемешалось: торт, выставка, день рождения (мне уже тридцать лет!), безликий деловой отель, блевотня в ванной, Крис – живой, настоящий передо мной, морозно на улице, постоянная тревога, скамья в пустынном парке, бросает то в жар, то в холод, почти полнолуние, отвратная приторная настойка из ресторана, облачка пара изо рта, аэропорт Монреаль-Трюдо, самолёт, так херово, что дожить бы до дома… “Ты не заслуживаешь ничего хорошего”. “Я знаю”.         В моём сознании всё никак не мог улечься тот факт, что это была не случайность, а спланированное столкновение. Я вроде бы всё понимал, я выяснил, как он это сделал, но меня этим словно по голове огрели – возвращайся, дескать, в реальность, хватит романтизировать. Мистическое, почти судьбоносное событие лишилось своего высокого смысла, свелось к прозаичной человеческой интриге, а мне хотелось поэтизировать, хотелось продолжать верить, будто сама Вселенная или Рок лично вмешались в мою жизнь, чтобы дать мне шанс – шанс закрыть эту главу, услышать наконец правду, а может, шанс на что-то ещё, о чём я даже боялся думать – шанс на возвращение.        Тони объявился спустя два дня, когда я уже был на больничном, – спросил, можно ли ко мне зайти, а я немедля ответил, что жду его. Заключение тезиса, которое надо было дописывать, всё равно не шло. Интеллектуального щелчка, по которому все части работы должны были встать на свои места и показать логичный и единственно возможный финал моего рассуждения, не происходило. Мне позарез надо было с кем-то обсудить произошедшее в Монреале, а учитывая роль Тони, он, вероятно, был для этого наилучшим кандидатом.       – Как ты? – сконфуженно спросил он, войдя внутрь. Он у меня ещё не был, и я заметил, как он исподтишка осматривает квартиру. – Надо бы здесь проветрить, тебе не кажется? Я кое-какую еду принёс. Держи, – он протянул мне пакет.       Боба с интересом ходил вокруг него, принюхивался, а потом одобрительно потёрся о его ноги. Мы прошли в кухню.       – Злишься? – спросил Тони.       – Нет. Правда нет. – Заглянув внутрь пакета, я удивился, что он принёс мне домашней еды, – упакованная в лотки от мороженого и ведёрко из-под большого йогурта, она внезапно растрогала меня, заставила смягчиться. – Спасибо, – сказал я.       – Так значит, вы правда виделись? – он перешёл сразу к делу.        Подняв глаза от пакета, я увидел, что он подобрал Бобу с пола – ещё один задобривающий меня жест.        – А ты удивлён?       – Ну… вы ведь могли и не встретиться. Я не то чтобы личную встречу вам устроил. – И правда. – Просто немного… подтолкнул вас друг к другу.       – Ну, можешь быть собой доволен, – усмехнулся я. – Всё удалось.       – Злишься всё-таки, – заключил он, виновато поглаживая кота. – Глеб, тебе это надо было! Разве ты сам не видишь? Ты застрял с этим Крисом, не мог сдвинуться с мёртвой точки. Уже больше двух лет прошло, а ты всё по нему сохнешь.       – Я по нему совершенно точно не сохну.       – Ну хорошо, не сохнешь, но страдаешь. Зациклился на нём, никак не отпустишь. Сколько ещё это должно было продолжаться?        От его давления я устало опустился на стул, не зная, что ему и ответить. Я ведь прекрасно понимал, что он прав, да и как друг я бы чувствовал то же самое, и хотя не уверен, что сделал бы то же, что сделал он, но точно был бы обеспокоен.       – Как всё случилось? – уже мягче спросил он, садясь напротив. – Я имею в виду… Как вы вообще… нашли друг друга? Расскажешь?       И тогда я рассказал ему эту странную, всё ещё отчасти невероятную, несмотря на открывшуюся мне правду, историю. В конце концов, мы действительно могли и не встретиться – могли весь вечер пробыть в сущих метрах друг от друга, разделённые стеной, и никогда не узнать об этом. Всё изменил торт, к которому, как выяснилось позже, Тони отношения уже не имел – его решили заказать Клэр с Ахмедом, как подарок от всех наших. Так что встреча с Крисом состоялась общими усилиями, пусть они даже об этом не знали.       Я, как смог, передал ему наш разговор в парке. На тот момент моя гневная тирада, уже сто раз прокрученная в голове, стала казаться мне чем-то настолько ужасным, что я был уверен: я был с ним как никогда жесток и наговорил ему непростительных вещей, за которые буду расплачиваться до конца жизни.        Тони же моих мук совести не разделял.       – И что теперь? Ну, как-нибудь переживёт, – пожал он плечами. – Он с тобой тоже поступил жёстко.       – Нет, ты не понимаешь… Я ему такого сказал…       – Ну какого? Какого?       – Я сказал, что он не заслуживает ничего хорошего! А он… он ответил, что знает это – знает, что заслужил всё, что с ним происходит. Я спросил у него, о чём он. А он так ответил – “неважно”… Не хотел об этом говорить, понимаешь? Что, если это что-то ужасное? А я сказал ему, что он этого заслуживает!       – Ну, похоже, он знал это и без тебя.       – Тони…        – Что? Господи, что? Ты имел на это полное право. Ну чего ты так убиваешься? Не умрёт же он теперь от твоих слов.       Я молчал.       – Глеб. Только не говори мне…       – Я боюсь, что мог толкнуть его на что-то плохое, – признался я.       – Перестань, пожалуйста. Ты сам себе делаешь хуже.       – Я серьёзно. Я уже скоро до ручки дойду – сижу и постоянно проверяю, во сколько он был в сети. А если он долго не появляется, начинаю придумывать всякое.       Кажется, в этот момент Тони наконец осознал, насколько всё плохо. Что-то переменилось в его взгляде, я видел; он задумался, а потом сказал нечто такое, чего я вообще от него не ждал.       – Позвони ему.       – Позвонить?..       – Да. Или напиши. У тебя есть другие варианты?       Вариантов не было.        Звонок, правда, я отмёл сразу – это казалось каким-то уж чересчур дерзким вторжением в его жизнь. Сообщение ещё куда ни шло, тем более мы с ним буквально на днях уже писали друг другу, но всё равно – было как-то стыдно и боязно. Что писать? Банально спросить, как дела? Не будет ли это выглядеть так, будто я, истерзав его, надругавшись над ним, решил напоследок потыкать палочкой – мол, ты там живой ещё? Как же легко, на чистом адреналине, я написал ему “привет” тем вечером в Монреале. Как же сложно мне было решиться на это теперь.       Я сделал это под полночь, когда Тони ушёл, заботливо накормив меня своей стряпнёй. Написал, напрочь забыв о часовых поясах, не думая о том, что у него – плюс три. Увидел, что он в сети, и пальцы сами настучали сообщение:       “Я случайно забрал твой жетон, извини”.       “Знаю. Ничего страшного, – спустя минуту ответил он. – У меня скоро новый будет”.       Что ж, это вселяло надежду.       “Ты вообще как?” – спросил я.       “Нормально. А ты?”       Не очень информативно. Мои пальцы зависли над клавиатурой, а потом как-то с разбегу взяли и выдали:       “Если честно, то не могу найти себе места после нашей встречи. Постоянно думаю о тебе и о том, как себя повёл. Я был несправедлив к тебе. И жесток. Мне тошно от себя за то, что я на тебя накричал, и особенно – что сказал те вещи. Прости меня, если можешь”.       Он какое-то время молчал, пока в чате не всплыло:       “Всё в порядке, Глеб. Не бери в голову. Ты не сказал мне ничего, чего бы я уже не знал”.        И тишина. Хотя я видел – он не ушёл в офлайн. Неужели на этом всё? А что, я извинился, он вроде как меня простил (“не бери в голову”) – что ещё? Может быть, мне это казалось, но его ответы отдавали какой-то небрежностью, будто он отвечал на бегу или просто не хотел говорить. Что, если он со своим парнем-не-парнем, подумал я, лежит с ним в постели и строчит мне на отвали одной рукой?       Как вдруг:       “Я сегодня сходил на выставку”.       “Правда?”       Сердце у меня так и подпрыгнуло.       “Да”.        Фотография в подтверждение. Знакомый огромный зал – бывший заводской цех, ныне модный арт-центр – где-то там, в его глубине, на обшарпанных серых стенах висят семь моих работ, вымученных за то время, что его не было рядом. Моё израненное сердце, мой эмоциональный крах, воплощённые на холстах. Он это видел. От этой мысли, через тысячи километров, я почувствовал с ним странную связь – будто сообщение достигло адресата, будто всё моё искусство и создавалось-то на самом деле для единственного зрителя и он наконец-то его увидел.       “И как тебе? Если не понравилось, ничего. Я пойму”.       “Нет, почему. Может быть, я не очень красноречив, но это было сильно и очень лично. Ты раньше так не писал. Про всё остальное, что было на выставке, пожалуй, не буду”.       Я улыбнулся сквозь навернувшиеся слёзы.       “Я горжусь тобой”, – написал он.       “Я тобой тоже”, – ответил я.       Тогда как на самом деле мне хотелось ответить: “Я всё ещё люблю тебя”.