Мой друг Крис

      Счастливого дня рождения!       Чем дольше я смотрел на надпись на торте, тем сильней и, как мне казалось, совершенно беспричинно, у меня начинало сосать под ложечкой. Торт был прекрасный – настоящее произведение искусства в кондитерском мире, с многослойными оборками, пышными рюшами и цветами, филигранно нанесёнными по краям небесного цвета кремом, – стиль “Ламбет”, вспомнил я. Маленький я, ещё не зная его названия, мечтал о таком торте на день рождения, но у нас тогда не было денег. Зато теперь – кто мог бы подумать? – мои друзья и коллеги заказывают его для меня в шикарном ресторане, где мы все вместе празднуем моё тридцатилетие. Жизнь воистину неожиданная штука.       – Погодите, погодите, не режьте! – возникла рядом Клэр с телефоном. – Я должна сначала сфотографировать. Отчёт для наших! Кто там советовал это место? Надо будет сказать спасибо.       Счастливого дня рождения!       Что-то вновь встрепенулось во мне на секунду, но тут с фотографиями было покончено и терпеливо ждущий официант начал резать торт, надпись постепенно распалась, разъехалась на восемь равных кусков, и я не смог уловить, что это было.        Продемонстрировав идеальный разрез с четырьмя слоями, первый кусок отложили мне, на винтажную десертную тарелку с двумя голубками. В голове вдруг откуда-то пронеслось: 1) слой первый – шифоновый бисквит, 2) слой второй – хрустящий, с роялтином (?) и … (чем-то ещё), 3) крем-мусс из маскарпоне по краям и сердцевина из черничного … (чего-то), 4) снова бисквит.       – Это черника? – спросил я у официанта, который обслуживал сидящую рядом Клэр.       – Черничное конфи с лаймом, – слащаво улыбнулся тот.       Ну конечно.       – А это что?        – Хрустящий слой с… белым шоколадом. Если хотите, могу уточнить подробнее.       – Не нужно, спасибо. Очень красиво, – выдавил я.        В голове, словно в обратной перемотке, торт медленно вернулся в своё изначальное, цельное состояние, и я вдруг понял, в чём было дело. Как же я сразу не узнал? Ведь надпись на нём была выведена до боли знакомым почерком – наклонным, с красивыми закорючками, почти что каллиграфическим.        И вот, журчит льющееся по бокалам вино, все довольно мычат от наслаждения, лязгают вилками по тарелочкам, в ресторане стоит приглушённый гам, а я сижу, уставившись на свой нетронутый кусок, и чувствую себя сумасшедшим, ибо этого просто не может быть.        Я знал этот торт, я много раз его ел – и может, как раз поэтому всё никак не решался его попробовать.       – Глеб, как тебе? – спросил Ахмед. – У-у, ты что, ещё даже не начал, брат?        – Сейчас, – нервно сглотнул я.       Мне казалось, что все на меня пристально смотрят, затаили дыхание, ожидая моей оценки, но не мог поднять глаз, чтобы это проверить. В голове стало как-то тихо, будто кто-то убавил громкость. Отковырнув немного торта вилкой, я отправил кусочек в рот – и чуть было не выплюнул его обратно.        – Я на минутку, – извинился я и вышел из-за стола.       В полутьме коридора, возле уборных я прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Ни с того ни с сего меня бросило в такой жар, что я аж взмок, сердце вступило в дикую гонку, и я никак не мог набрать полные лёгкие воздуха. Ну каков идиот? Придумал себе чёрт знает что (а что, кстати? – я себе этого ещё даже не сформулировал, настолько это было дико), и в панике прячусь ото всех на своём же дне рождения – ну просто эпитомия адекватности и успеха, прекрасная иллюстрация того, как за два года я перестал жить прошлым, отпустил все обиды, надежды и недосказанность и двигаюсь дальше (нет). От сладости торта во рту подташнивало. Я так и чувствовал, что ещё чуть-чуть – и этот вкуснейший, дорогущий ужин полезет к горлу.       Но что я действительно думал, если отбросить рациональные объяснения? Если отставить тот факт, что таких тортов может быть множество, что одинаковые идеи могут приходить в голову разным людям, что рецепт можно продать, поделиться им бесплатно, в конце концов, научить ему, как он учил меня, что это сочетание цветов весьма популярно, а надпись выведена самым стандартным для этого стиля почерком, – если отставить всё это, то мне казалось, я знаю, кто делал торт.       А если он правда его делал – значит ли это, что он сейчас где-то рядом? Может быть, за большими серебристыми дверьми кухни, из которых то и дело появлялся персонал, – сделать всего несколько шагов, и я увижу его где-нибудь в глубине кухни (почему-то мне представлялось, что место кондитера именно в глубине), трудящимся в поварском колпаке над очередными замысловатыми пирожными. А может, и не увижу, может, он всё давно приготовил и ушёл домой отдыхать – я не знал, как это устроено в ресторанах. Впрочем, был и ещё один вариант: я врываюсь туда, как сумасшедший, распугивая всех шефов, – посторонний в кухне, посторонний в кухне! – звенит сигнализация, за мной прибегает охрана, но всё напрасно: его там нет. Вот это был бы концерт для моих гостей. Узнать спустя пару лет, что я на самом деле не собранный и здравомыслящий преподаватель года, который поддерживает профессиональный облик и вне работы, а невменяемый, малохольный чувак, идущий на поводу у своих иллюзий.       Дышать, главное дышать, сейчас это всё пройдёт. Даже если он правда там (отбросим то, насколько это маловероятно) – ну что с того? Что я собирался сказать ему, ворвавшись в кухню, я себе даже не представлял. Просто увидеть его, убедиться, что я не сошёл с ума, но что потом? Я, хоть убейте, не видел развития этого сценария – он обрывался, как странный сон, после которого проснёшься и уже никогда не узнаешь, что было дальше. Я больше даже не видел его лица, не мог представить себе его черт – оно стало размытым в моём воображении, темноволосая голова на длинном и ладно сложенном теле, не больше. Я запретил себе смотреть наши старые фотографии, я больше не заходил в соцсети (в которые он хоть и постил не чаще, чем раз в полгода, а нарваться на что-нибудь свежее всё равно не хотелось). Так было легче, не подпитывать тоску по нему, которая и по сей день могла возникнуть внезапно, подняться откуда-то из недр души и отравить мой день, а то и всю неделю.       Чувствуя, что меня потихоньку отпускает, я подошёл к общей раковине и умыл лицо ледяной водой. Часы на мобильном показывали десятый час.        – Эй, брат, у тебя всё в порядке? – внезапно раздалось сзади. Ахмед. Меня явно не было слишком долго. Неприлично, некрасиво перед гостями, собравшимися ради меня.       – Да… Да. Мне просто позвонили, – нашёлся я, показывая телефон в руке. – Извини.       – Пошли, именинник, – улыбнулся он, – а то мы тебя потеряли.       Я вернулся за стол с бурными извинениями, поддерживая легенду о том, что в уборной меня один за другим настигли телефонные звонки: звонили родственники из других часовых поясов – что поделаешь, надо было ответить, простите. Все понимающе закивали, то ли из вежливости, то ли полностью купившись на это, не знаю. Ужин был, по сути, закончен; народ стал потихоньку собираться. Напоследок выпили принесённые в качестве комплимента шоты приторной домашней настойки – мне она точно была уже лишней, но показать, что мне плохо, что я всё ещё на грани, я, естественно, не посмел, дабы не портить никому вечер.        Тёплые прощания, последние поздравления и поцелуи в щёки, пока четыре машины такси не сменят друг друга снаружи, не увезут всю нашу компанию в разные стороны, – и вот, мы с Ахмедом и Клэр мчим в отель на одной машине, я сижу спереди и уже жду не дождусь, когда останусь один, когда стихнет это восторженное щебетание сзади, когда можно будет снять с лица маску, перестать делать вид, что я счастлив, и погрузиться в долгожданный упадок.        – Прекрасный был праздник, – ласково улыбнулась Клэр в лифте. – Мы так рады, что прилетели. Компания первоклассная, а ресторан так вообще – выше всяких похвал. Нужно будет обязательно написать им хороший отзыв.        – Ты напишешь, – ткнул её в бок Ахмед, хорошо захмелевший, явно заигрывающий с ней. Обняв её сзади двумя руками, он потянулся и поцеловал её в щёку – простой супружеский жест, но меня от него чуть не вывернуло прямо в лифте.       – Ты в порядке? – уловила моё лицо в зеркале Клэр.       Я выдавил улыбку:       – Перепил, похоже.       – Ух ты, а мы ничего вроде. Алкоголь-то хороший был, качественный. Иди-ка ты сразу ложись, – заботливо сказала она. Лифт затормозил на их этаже. – Завтра ещё погулять хотели.       – Ага. Спокойной ночи, – сказал я, провожая их взглядом.       – Пока-пока, – бросил Ахмед, обернувшись ко мне. Его ухмылка ясно говорила о том, что он этим вечером ещё планирует потрахаться, отчего мне стало только гаже.        Поднимаясь на лифте выше, я ещё слышал их удаляющийся смех, а как только вошёл в свой номер, то тут же бросился в ванную, где меня долго и больно рвало на коленях, пока всё, что я съел за вечер, а может, и за весь день, не оказалось в унитазе.        Давно же мне не было так херово. Там, в ванной, на меня ещё раз накатило, как в ресторане; при мысли о том, что мы, возможно, были в одном городе, в одном здании, в десятке метров друг от друга, у меня опять затряслись руки, прошибло потом, и я не мог прийти в себя, по ощущениям, много часов, но когда наконец посмотрел на время, то оказалось, что прошло всего минут сорок.       Сидя на узорчатом полу ванной, я впервые за два года зашёл в наш чат – и завис, не зная, что хочу сделать. Написать ему? Спросить, где он? Не работает ли он случайно в одном монреальском ресторане, потому что мне показалось, что этим вечером я ел приготовленный им торт? Звучало просто безумно, особенно в качестве первого сообщения за столь долгий период, не говоря уже о том, что он наверняка думал, что никогда и ничего больше от меня не услышит.        Но тут что-то мелькнуло. В моём помутнённом сознании мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять: надпись “был в сети в 17:29” сменилась на надпись “сейчас онлайн”.       Где бы он ни был физически, но в этот самый момент он был там же, где я – эта мысль поразила меня, будто за ней скрывалось нечто большее, чем то, что было на поверхности. Это было не просто о двух людях, одновременно зашедших в одно приложение, а что-то другое – невидимая связь. Я чувствовал это. И когда минуту спустя в чате появился маленький карандашик, признак того, что он что-то пишет, моё сердце замерло. Из глаз покатились горячие слёзы. Сквозь них я видел, как карандаш пропал, потом появился снова – и снова исчез. Дрожащими руками, не думая уже ни о чём, кроме того, что я это не придумал, что всё происходит на самом деле, я быстро отправил ему “привет”. Сообщение тут же было прочитано. “Привет”, – ответил он, а я сразу вскочил на ноги, вытер лицо сгибом локтя и, не выпуская из рук телефон, сел на кровать в спальне, готовый уже ко всему.       Он предложил увидеться тем же вечером, уже почти ночью, на что я не раздумывая согласился, как никогда нуждаясь в этой проверке реальности. Договорились встретиться на улице, в парке недалеко от моего отеля, и полуночный морозец – ноябрь в Монреале был холодным, ночами уже был ноль, деревья стояли облезшие, ни листочка – меня неплохо взбодрил, заставил прийти в чувства, пока я туда шёл. Я не знал, что скажу ему, понятия не имел, на что будет похожа наша встреча: предстанем ли мы друг перед другом двумя незнакомцами – или давно потерянными близкими, которые смогут найти общий язык? Единственное, что я знал: после того, как я всерьёз думал, что я не в ладах с собой, мне было жизненно необходимо его увидеть.       Я заметил его издалека, сидящим на скамейке в центре тускло освещённой аллеи – одинокая, ссутулившаяся фигура в кожаной куртке и с чёрным шарфом на шее. Постригся, увидел я, подходя ближе: волосы стали короче, уже не та объёмная шевелюра, в которую я любил запустить пятерню, и зачёсаны как-то по-новому. Вряд ли я смогу достоверно передать ту мешанину разрывающих меня чувств при одном только виде его, но у меня на секунду будто почву выбило из-под ног, я остановился, перевёл сбившееся дыхание и только тогда зашагал дальше. После того, что было ранее, в ресторане, а затем и в отеле, меня немного потряхивало, после рвоты крутило живот, а эмоционально я был нестабильным, будто воланчик: куда ветер подует, туда полечу. Но отступать было некуда: я был уже на месте.       Он поднялся, мы неловко полуобнялись-полупожали друг другу руки и под утробные завывания ветра сели на скамейку. Он был всё таким же красивым, только старше и мужественней – его подростковые черты, столь милые мне, постепенно сходили с его лица. Пожалуй, будь он эти два года рядом, я бы этого и не заметил, но по прошествии времени – я уже знал это по долгим разлукам с родителями – такое всегда бросается в глаза. Лицо его чуть погрубело, местами заострилось и приобрело тот земельный оттенок хронической усталости, что бывает у тех, кто много работает; к ночи на щеках проклюнулась щетина, а тени, залёгшие под глазами, говорили о том, что спать он привык немного.       – Как прошёл день рождения? – первым заговорил он, смотря вроде как на меня, а вроде и в сторону. Мне сразу резанул слух его акцент – никогда, за все годы, что я его знал, не было у него такого сильного акцента на русском. Похоже, он теперь почти на нём не разговаривал.       – Ничего, спасибо, – ответил я.        И мы замолчали, не зная, что друг другу сказать.        – Ты, наверное, думаешь, что я это всё специально устроил? – чуть погодя осторожно спросил я.        – Нет, – удивился он. – Я совсем так не думал.       – А что ты подумал?       – Не знаю. Что это… просто идиотское совпадение? Но уж точно не то, что ты специально летел в Монреаль, чтобы отметить день рождения в ресторане, в котором работаю я, – усмехнулся он. – Тем более… Хотя выяснить это в целом возможно, я не думаю, что ты об этом вообще знал.       – Мои друзья выбирали место, – сказал я. – Я не знал, куда мы пойдём. Я сюда прилетел на выставку, и так уж совпало, что она пришлась на мой день рождения.       Не знаю почему я чувствовал необходимость оправдываться – я ведь и правда ничего не сделал, не сталкерил его, даже онлайн. Однако я прекрасно понимал, как для него это может выглядеть, и выглядело оно очень плохо.       – У тебя выставка? – он наконец встрепенулся, взглянул прямиком на меня.       – Да. Ну, не своя собственная. В Центре визуальных искусств, в старом городе. Может быть, знаешь такой.       – Нет, – покачал он головой. – Я живу в пригороде, в Лавале. Тут я редко бываю. Только на работу и обратно.       – Значит, ты кондитер в ресторане, – заключил я.       – Да.        – Делаешь торты на дни рождения.       – Почти никогда. Десерты из меню – да, оно у нас меняется каждую неделю, а целые торты – малопопулярно и дорого. То есть… – он запнулся. – Извини. Конечно, это был подарок от твоих друзей, ты не должен думать о стоимости. Но ты и сам, наверно, догадываешься, что это недёшево.       – Да… – Если честно, то я только теперь об этом подумал. – Не знаю, как им пришло это в голову. Когда успели.       – Я знал про заказ ещё неделю назад, – сказал он. – Запомнилось как-то… Ну, потому что на день твоего рождения. А потом, на днях смотрю заметки и вижу, что они хотят свечу, цифру тридцать. Это меня уже насторожило. Смотрел даже списки бронирований. Но твоего имени там не было, так что… пытался убедить себя, что это совпадение.       – Идиотское совпадение, – пробормотал я, вспомнив характеристику, которую он придал ему ранее. – Почему ты решил написать мне? Ты видел меня?       – Нет. Я работал на кухне. Но я знал, что персонал будет петь песню, когда вынесут торт – они всегда это делают… Кое-кто сказал мне потом, каким было имя. Я написал тебе, как только освободился.       Я молчал, представляя, как он продолжает работать, зная почти со стопроцентной вероятностью, что это я, что я нахожусь в зале в каких-нибудь десяти метрах от него. Что, интересно, он чувствовал? Хотелось ли ему выбежать и увидеть меня, как мне хотелось вбежать на кухню, или он спокойно и сосредоточенно продолжил колдовать над очередными заказом, даже не дрогнув? Я никогда этого не узнаю.       – Я даже не знал, что ты в Монреале, – сказал я. – То есть я знал, что ты переехал, но не то, что сюда.       – Откуда?..       – Новые арендаторы твоей кондитерской сказали, что ты уехал куда-то далеко, то ли в Онтарио, то ли что-то такое. Кстати, в том помещении теперь прачечная. Да и Саша потом упомянула.       – Она не сказала тебе, куда я уехал? – удивился он.       – Я не спрашивал. Наверно… мне было лучше не знать.       – Вы с ней общаетесь?       – Немного. – Если отправку друг другу смешных картинок можно назвать общением.        С той встречи прошлым летом мы с Сашей ещё пару раз пересекались на вечеринках, куда она очень любезно меня приглашала, пытаясь с кем-то свести (надо признать, не совсем безуспешно: обе связи на одну ночь, которые были у меня в этом году, произошли благодаря ей, пусть дальше дело и не пошло исключительно по моей вине). Насколько я знал, свадьба ещё не состоялась: кейтеринговая компания, во главе которой стоял её будущий муж, открыла новый филиал в Келоуне, так что им было пока не до этого.        – Не волнуйся, – добавил я. – Я не сказал ей… о том, что было.       Он дрогнул – посмотрел на меня – и тут же отвёл глаза.       – Ты с кем-то встречаешься? – тихо спросил он.       – Нет, а ты?       – Типа того. Ну, это не то чтобы отношения – так… – Он неуверенно пожал плечами.       Меня словно по сердцу хлыстнуло, когда я это услышал. Я с трудом выдавил:       – С кем?       – С мужчиной, – ответил он. И чуть погодя признался: – Я больше ни разу не был с женщиной. Только с мужчинами.       Мужчинами. Множественное число.       – Со сколькими? – вырвалось у меня.       Он хмуро усмехнулся, покачал головой:       – Не спрашивай. Я не считал. Это были случайные связи.       Его лицо вдруг стало уязвимым, и я догадался, что он этим не гордится.       – Сам не знаю, зачем это делаю, – сказал он, нервно переминая пальцы. – Никакого удовлетворения мне это не приносит. Только чувствую себя потом грязным и использованным и презираю себя за это. Если честно, то после тебя… никто больше не был со мной так ласков.       – А тот, с кем ты сейчас?.. – спросил я.        Его слова меня размазали; от мысли, что кто-то мог плохо с ним обращаться, мои кулаки непроизвольно сжались.       Но он не ответил на этот вопрос.       – Ты только не подумай ничего такого, – сказал он вместо этого. – Всё нормально. Ничего страшного не случилось.       – Крис… Почему? – только и смог вымолвить я.       – Не знаю. Просто, чтобы что-то почувствовать, – опустил он голову. – А ты после меня…       – Нет, – резко прервал его я. От одной этой мысли у меня возник рвотный позыв – хорошо, что рвать было больше нечем.       – Мне жаль, что всё так кончилось тогда, – сказал вдруг он, как-то роботно, без особых эмоций. Мне пришлось на него посмотреть, чтобы считать хоть что-то с его лица, но и оно было таким же.       – Тебе жаль? – переспросил я. – Вот так просто – жаль?       Он молчал.       – Ты хоть представляешь себе, как я прожил эти два года? Два года и два месяца, если быть точнее. Задумывался когда-нибудь, сколько боли ты мне причинил? Как сильно ты меня сломал?       – Да, да, да, – он закрыл ладонью глаза.       – Что да? Задумывался?       – Глеб, я не представляю, сколько я причинил тебе боли, – выпалил он. – Но поверь, я… мне тоже было плохо.       – Тебе было плохо? Тебе было плохо?! – взорвался я. Неожиданно, он открыл во мне такой источник ярости, о котором я и не догадывался. – Даже не рассказывай мне, что такое плохо! Ты об этом понятия не имеешь. Я обожал тебя! Я любил тебя сильнее всего на свете. Да я хотел быть с тобой до конца своих дней! – Я видел, что он вздрогнул, но не остановился. – А ты просто взял и растоптал это, словно это ничего не значило. Как ты смеешь говорить мне о том, что тебе было плохо, когда ты оставил меня, ты принял это решение, тебе захотелось вычеркнуть меня из своей жизни? Ты не имеешь права на это, ты лишился его, когда поступил со мной так! Всё это время я прожил, мучаясь от вопроса, почему ты это сделал. И хотя я думаю, что в целом давно всё понял, чего я не пойму никогда, так это того, почему ты решил порвать со мной именно так. Ты поступил со мной, как трусливое дерьмо, Крис. По телефону, причём даже не позвонил мне сам, а потом втихаря забрал свои вещи. Ты мне даже в глаза не смог прийти посмотреть. Я не заслуживал этого! – выкрикнул я. – Я не заслуживал такого отношения к себе!       Повернувшись к нему, я вдруг заметил, что он от меня отодвинулся чуть ли не на край скамьи. Мы и до этого сидели не то чтобы рядом, но теперь он совсем забился в угол и был весь такой затравленный и испуганный, что на секунду мне пришло в голову, что если бы я его бил, то он и тогда бы, наверное, просто лежал и молча принимал мои удары. Эта смиренность меня бесила, распаляла мой гнев только сильнее. “Ну давай же, отвечай, защищайся! – хотелось заорать мне. – Что угодно, только не сиди, как долбаный овощ!”       – А знаешь, как я узнал, что ты свалил насовсем? – вспомнил я. – Да, потому что я ведь ждал и надеялся – надеялся, что однажды услышу от тебя хоть что-то, хотя бы какое-то объяснение, но нет. Я ехал мимо на такси и увидел, что кондитерской больше нет, – вот как я узнал. Вышел и спросил у совсем незнакомых людей, куда же ты подевался, а они сказали, что ты уехал из города. Веришь, какая ирония? – спросил я, наклонившись к нему ближе, отчего он отшатнулся. – Тебе не кажется это жестоким – не сказать мне даже об этом? Мне интересно, как тебе вообще с этим живётся? Осознаёшь ли ты, какой ты моральный урод? У тебя было всё, Крис! У тебя был лучший друг и человек, который любил тебя таким, какой ты есть. Я принимал всё в тебе, даже самые твои ненормальные закидоны! Но ты это похерил! Ты внезапно решил, что это не для тебя! Ты сказал мне, что быть с мужчиной – не для тебя, а теперь ты, оказывается, трахаешься без обязательств с какими-то левыми чуваками. Ты хорошо помнишь, что ты мне говорил? Помнишь, как ты меня загазлайтил? – Я уже практически кричал, не в состоянии больше сдерживаться. – Типа, я тебя чуть ли не силой заставил переехать к себе, перевёз твои вещи и не выпускал. Да иди ты на хер, Крис! Иди на хер! Ты не заслуживаешь ничего хорошего после того, как ты со мной обошёлся!        В аллее повисла такая гробовая тишина, словно сама природа обомлела, остолбенела от моего выплеска гнева – ни веточки, ни опавшего листочка не шевелилось, ветер утих. Всё, что я слышал, так это стук своего сердца и собственное сбившееся дыхание, выходящее изо рта частыми облачками пара. Я вдруг осознал, что за всё время, что мы там сидели, мимо нас не прошёл ни один прохожий, не проехала ни одна одинокая машина, и это показалось мне странным, почти мистическим. Все звуки, все огни города были где-то вдали, и только мы с ним – одни на этой скамье, посреди пустоты, одни на всём белом свете. Может, всего этого и не было? Может, это – моё сумасшествие, начавшееся в ресторане, когда я подумал, что мне принесли приготовленный им торт?       Но тут слева от меня раздался его голос.       – Я знаю. Я всё это знаю, – спокойно ответил он. – И если это как-то тебя успокоит: после тебя ничего хорошего в моей жизни и не было. Но ты прав – это то, чего я заслуживаю. Я заслуживаю всё, что со мной происходит.       Я поёжился – то ли от холода, то ли от его слов – и заглянул ему в лицо. Столкнувшись не с защитой, не с оправданием, а с простым согласием, волны моей злости улеглись, и больше я не чувствовал её приливов. Но что хуже, увидев его усталость, потухший взгляд и полное смирение, я неожиданно для себя допустил то, в чём ранее ему отказывал, – что он, возможно, тоже страдал, и я впервые подумал, что я вообще-то ничего не знаю о его жизни.       – О чём ты говоришь? – спросил я. – Что ты заслуживаешь?       – Неважно. Я не хочу об этом, – сказал он.       – Ты больше не пил?       – Нет. – Словно о чём-то вспомнив, он полез в карман куртки, достал оттуда какой-то значок и протянул его мне. Присмотревшись, я увидел, что это круглый латунный жетон, посредине которого изображён треугольник и римская цифра два. – Это мне на два года дали в АА, – пояснил он.       – Здорово, – сказал я, повертев его в руках.       – Да… Но этого мало, я понимаю. Я… я работаю над собой. Казалось бы, третий год в терапии, но, по-моему, этому не видно ни конца ни края… Расскажи лучше что-нибудь о своей жизни, – попросил он, спрятав замёрзшие руки в карманы.       Это была странная просьба. Говорить с ним о повседневности? Я уже и не помнил, как это делается.       – Я… всё ещё работаю в художественной школе, – помолчав, попробовал я. – В начале лета – в конце учебного года я вроде как стал учителем года по версии детей. Это было неожиданно.       – Совсем нет, – пробормотал он.       – Ещё я заканчиваю магистратуру. У меня в январе защита диплома.       – О… – Он бросил на меня такой  взгляд, что у меня защемило в груди. Там вообще-то щемило от всего нашего разговора – это было слишком нормально, слишком похоже на прошлое, но от этого взгляда особенно – трогательного, даже, можно сказать, радостного на фоне всей беспросветной грусти. – Ты учишься в магистратуре. Наверное, на историка?       У меня такой ком встал в горле, что ответил я еле слышно:       – Да.       – А про что пишешь тезис? Наверное, про Салон?       Да пошёл ты, вдруг вновь разозлился я. Кто ты такой, чтобы разговаривать со мной, будто ничего не было? Будто ты меня знаешь? Да, вот что меня бесило – то, что он меня знал и всё помнил. Вот что было невыносимо.        – А выставка… Она на какую тему? И до какого числа? – спросил он, когда я не ответил. – Я бы сходил.       – Прости, я не могу так, – сказал я, резко поднявшись, хотя внутри мне хотелось сказать, чтобы он не шёл, что я не буду ему там рад, что он потерял возможность смотреть на моё искусство, что я, наконец, не даю ему разрешения возвращаться в мою жизнь.       Повернувшись к нему спиной, я запустил руки в волосы, уже и не зная, что я вообще там делаю, зачем говорю с ним, если меня от этого так штырит. Как вдруг почувствовал у себя на плече его ладонь.       – Не прикасайся ко мне, – сказал я, резко скинув её с себя. – Не надо. Я думаю, мне пора.       – Извини, – смутился он. – Хочешь, подвезу? Или хочешь, поедем ко мне, попьём чай? А то холодно уже как-то.       Я так опешил от этого предложения, что даже не сразу нашёл слова.       – Крис… Я не думаю, что из этого выйдет что-то хорошее. Я, наверно, просто вернусь в отель. Завтра мне улетать в Ванкувер.       – Ладно, – вымученно кивнул он. Я видел, что в его глазах стояли слёзы. – Ну, тогда… береги себя? И… С днём рождения, ещё раз.       – Спасибо, – сказал я и, пока это не превратилось в игру “кто первый уйдёт”, развернулся и быстро зашагал прочь.       Уже на выходе из аллеи я почувствовал, что сжимаю в кармане пальто его жетон, но мысль о том, чтобы вернуться и отдать его, была в тот момент такой дикой, что я просто продолжил идти, не обернувшись даже, чтобы посмотреть, там он ещё или нет.