До невозможности

      Всё это становится совершенно невыносимым.       — Иногда мне кажется, что ты в могилу торопишься всеми силами.       Кристофер поворачивает голову, без удивления врезаясь взглядом в ледяную стену. В глубоком, мелодичном, донельзя приятном голосе не было ни сострадания, ни даже намека на какие-то беспокойства. Ничего, лишь констатация факта. Кристофер вечность слушал бы эти грубые, ядовитые упреки, что каждый раз вонзались в сердце подобно кинжалу; подобно розам, что вырастали из его тела, разрывая кожу колючими шипами; подобно удавке на шее самоубийцы, что добровольно отрекался от дневного света, отдавая себя во власть вечного небытия.       Он вдыхает никотин. Вдыхает смерть в свои легкие и наслаждается вкусом. Смотрит на Энтони, такого до невозможности красивого, и внезапно чувствует горечь на языке. Тони, милый Тони. Он был как сладкая агония; как морозный, бездушный февраль; как его личный рай и ад в одной ипостаси. Его спасение и его погибель.       Так невыносимо с каждым разом видеть в океане синих глаз безразличие. Чувствовать твои руки, касающиеся меня обманчиво нежно; от них веет теплом, но я ощущаю лишь озноб. Хочу согреться, утонуть, получить хоть кусочек твоего огня. Но в тебе нет огня. В тебе нет ничего для меня, и так больно от этого. И ужасно противно от себя.       — Ты слишком много думаешь, дорогой, — в голосе Кристофера сквозит усмешка, а в глазах — вселенское горе, — тебе стоит хоть иногда расслабляться.       — Твоя игра стала хуже.       Удар, и его разносит на миллионы мелких частей. Кристофер — разбитое зеркало, осколки которого Энтони бездушно бросает в мусорку.       — Это временно, — Крис нервно поправляет свои отливающие медью волосы, — такое бывает при выгорании.       — Интересно, и как же ты пришел к такому состоянию?       Энтони отбирает уже почти истлевшую сигарету из чужих ослабевших пальцев, бросая её в так кстати стоящую рядом пепельницу. По количеству окурков можно понять, что хозяин дома частенько занимается подобными вещами.       — Тебе абсолютно плевать на себя. Не ешь, не спишь, доводишь свой организм до истощения. Травишь себя этой… гадостью, — Энтони в отвращении кривит лицо, наблюдая за тем, как Кристофер достает новую сигарету из пачки, — да прекрати уже.       — А что, так противно рядом со мной находиться?       Невыносимо понимать, что это правда. Ты не волнуешься за меня, тебе абсолютно плевать. Это проглядывается в твоём отношении, в твоих словах, что обращены ко мне. Я знаю, ты не станешь отрицать очевидное. Просто скажешь…       — …именно так.       Коротко и ясно. Энтони всегда был прямолинеен, и Кристоферу, возможно, нравилось это его качество. Можно не строить воздушных замков, и на лучшее не надеяться. В конце концов, так даже проще.       Невыносимо то, что мне, на самом деле, совсем не проще.       — Жалко наблюдать, в кого ты превратился.       Крис отчаянно старается подавить чувство ненависти; не к Энтони, нет; к себе самому. К своей слабости и безволию; и любви к человеку, которого по всем определениям он и должен бы ненавидеть. Но презирать себя оказывается легче. Легче быть мазохистом, чем никогда больше не ощутить мягкость белокурых волос в своих пальцах. Легче отдать свою душу на растерзание, чем более не чувствовать счастья от тех моментов, когда они играют в дуэте. Легче понимать, что тебя не любят. Но невозможно не любить самому.       — Когда ты в последний раз садился за инструмент?       Вопрос Энтони звучит едко, колко. Дышать тяжело, но не от табачного дыма, что Кристофер самозабвенно втягивает в свои легкие.       — Недавно.       Противно от собственной лжи, но признать правду зачастую тяжелее. Музыка была для него всем. Она была спасением, глотком свежего воздуха, его идеалом и личной отрадой. Это незабываемое чувство эйфории, когда твои пальцы касаются клавиш, и ты полностью забываешь себя. Отпускаешь всё и отдаешься течению. И избиваешь руки в кровь, тысячи часов напролет. Потому что иначе нельзя. Ты сгораешь, а потом возрождаешься снова. И этот цикл безумия, наполненный одновременно безграничным счастьем и болью, продолжается вечно.       Счастья больше не осталось. Не было того идеала, не было головокружительного экстаза. То, что наполняло его душу, приобрело образ Энтони. Он стал для него музыкой; стал в тот момент, когда Кристофер услышал его впервые. Услышал чувства, льющиеся из-под пальцев. Ощутил огонь, что обаял душу приятным жаром. Было так волшебно видеть слабое восхищение на чужом лице, когда Кристофер также мог играть для него. Когда они творили сладостные моменты искусства вместе. Это была абсолютная гармония, они дополняли друг друга в музыке идеально.       В жизни, за пределами их общей страсти, всё было совсем по-другому. Больше не было ничего, что связывало бы их души. Не было для Энтони. И Крис мирился, свыкался со всем, лишь бы быть рядом хоть как-то. Ловил каждое слово; каждый, пусть и до безумия ледяной, взгляд; каждое случайное касание рук, когда они играли за одним роялем. Всё это стало для него новой страстью, новым смыслом. Это было пламя, что разгорелось в его душе с невиданной силой.       И так же быстро это пламя сменилось удушающим пеплом, что заполнял легкие при каждом вдохе. Теперь, стоило ему только положить руки на клавиатуру, к горлу подкатывал ком, а тело начинало трясти в дикой лихорадке. Это отвратительное чувство паники не покидало Кристофера более ни разу, стоило лишь мельком услышать где-то звуки фортепиано. И даже мысль о музыке скручивала внутренности в тугой узел, стуча по голове, будто молотком. Это ненормально. Он, Кристофер, ненормальный.       — Недавно — это когда? — по раздражённому голосу Энтони слышно — ему хочется сорваться. — Неделю, или, может, месяц назад? Серьёзно хочешь всё бросить?       — Не хочу. Просто мне нужно время.       Энтони резко разворачивается всем корпусом к собеседнику, и Крису тоже приходится встать к нему лицом. Он отнимает сигарету ото рта, выдыхая едкий дым и растягивая губы в заинтересованной ухмылке. Тони выглядит взбешённым, и Кристоферу это чертовски нравится.       — Ты мне так говоришь каждый раз, ничего не меняется, — молодой человек всё больше хмурится, наблюдая за тем, как улыбка на чужом лице с каждой секундой становится всё более довольной, — я не понимаю, чему ты сейчас радуешься?       — А я не понимаю, отчего ты злишься.       Невыносимо осознавать, что даже таких эмоций от тебя мне вполне достаточно. Я слепо и абсолютно глупо радуюсь тому, что ты способен чувствовать ко мне хотя бы злость.       — Я не злюсь. Я в бешенстве.       О, даже так? Кристофер кусает щеки, какая-то уничтожающая радость наполняла его до краев, и он надеялся, что не выглядел сейчас совсем уж безумно. Энтони в любом случае понимает, что этот бедняга уже совсем тронулся умом; однако, пока он остается рядом, ничего значения не имеет. Крис не против быть больным.       Невыносимо оттого, что из раза в раз я себе противоречу. Я хочу страдать, и я не хочу страдать. Я ненавижу себя за эту нездоровую любовь и не любить не могу. Я страстно мечтаю о том, чтобы ты хотел меня так же, как и я тебя. И так же горячо желаю освободиться. Ты сделал меня таким, превратил в жалкое, безвольное создание. Или я сам сделал это с собой?       — Ты был исключителен, в тебе чувствовался стержень. Талант — просто глупость, пустое слово. Целеустремленность и труд — вот, что действительно важно. И ты это понимал так же, как и я. — Энтони схватил чужое лицо пальцами, не давая возможности даже пошевелить головой. — Твоя игра — единственное, что в тебе было хорошее, и даже это было утрачено. Как жалко.       — Неужели единственное?       Хватка Энтони ослабла. Кристофер смог шагнуть к нему ближе, с удовольствием наблюдая, как взгляд его объекта обожания скользнул по белой шее, на которой сейчас особенно были видны синеватые следы.       — Помнится, в списках моих талантов ты выделял ещё один… пункт.       — Ты серьезно сейчас говоришь об этом? — Энтони не сдержался, чтобы не закатить глаза, убирая руку с чужого лица. — Правда, ты совершенно невыносим.       Кристофер недовольно цыкнул, выбрасывая сигарету и возвращаясь в комнату. Легкая дрожь прошлась по телу, прямо как когда с холодной улицы заходишь в теплый дом. Неприятное ощущение.       — Похолодало что-то.       Следующий за ним Энтони окинул рыжеволосого парня нечитаемым взглядом, делая сухое замечание:       — В ноябре, даже выходя на балкон, нужно кофту надевать, не думаешь? — он оперся бедром о стол, складывая руки на груди. — Хотя я тебе не мать, чтобы об этом вообще напоминать.       — Одежда мне вовсе не нужна, — Кристофер усмехнулся, медленно приблизившись к Энтони, вставая к нему вплотную и перекрывая все пути к отступлению, — тебя будет вполне достаточно.       Невыносимо, что это единственное, имеющее место быть. Между нами более ничего не возможно, кроме порывистых объятий и бездушной недолговечной страсти. Осторожно глажу твою щеку, хочу коснуться твоих губ своими, зная, что оттолкнешь. И всё же рискую, как и каждый раз до этого.       — Я же много раз говорил, никаких поцелуев.       Энтони накрывает губы Кристофера ладонью в момент, когда тот оказывается в опасной близости к его лицу. Смотрит осуждающе, недовольно. Крису хочется разрыдаться на месте от этого взгляда.       — Прости, — и вместо губ тянется к шее, невесомыми поцелуями осыпая кожу, — иногда забываюсь.       — Ты выбрал не тот момент.       По обыкновению, всегда что-то не то. Неподходящее время, неподходящее место. Обстановка неподходящая, и вообще, Энтони всегда найдет любой повод для недовольства. Но как бы то ни было, раз за разом они безмолвно утопают в объятиях друг друга. Сплетение рук, губы на коже, тихие вздохи — всё это они. Они жаждут друг друга, пусть и каждый по-своему.       И Кристофер задыхается, впадает в беспамятство, стоит любимым рукам оказаться на его теле. Он вжимается в мягкую постель, со всей силы стискивая простынь в своих руках, утопая в почти эфемерном удовольствии. Чувствует тяжесть горячего тела возлюбленного, его прерывистое дыхание на своей шее, и пропадает. Обнимает, оставляя ногтями на коже Энтони красные полосы, и знает, что никогда и ничто не заменит ему всего этого. Может, это наваждение, но он готов пребывать в нём вечно. Кристофер понимает — он ни за что не откажется от своих убийственных чувств, пусть даже они навсегда останутся при нём. Пусть Энтони и думает, что ничего более быть не может. Того, что у них уже есть, пока достаточно.       Невыносимо то, что мне этого недостаточно. И несмотря ни на что, я продолжу обманывать себя и тебя. Пока ты рядом, пусть и не по-настоящему, я смогу это перетерпеть.       — Кристофер, ты же знаешь, что я тебя не люблю? — в который раз зачем-то уточняет Энтони, ненавязчиво перебирая рыжие волосы в своих пальцах.       А Кристофер улыбается. Грустно, надломлено, но во мраке ночи это остается незамеченным.       — Конечно, знаю. Это не проблема.       И сколько хочешь себя убеждай, тревожное сердце продолжит вечно надрываться. Сколько не смотри в синие омуты, так и будешь в слезах умирать. И как бы ни была спокойна речная гладь, утащит на дно, бесполезно вырываться.       Кристофер протягивает руку, хочет обнять. Останавливается, сжимая ладонь крепко в кулак, и больше не произносит ни слова. Сегодня ночью ничего более не имеет смысла.       Печально, что смысла никогда и не было.