Иноскуляция

Сун Лань, мягко говоря, никогда не считал себя сентиментальным человеком. И дело было даже не в отсутствии тёплого, заботливого воспитания: он не помнил ни родителей, ни других родственников. Однако его шифу был ему кем-то вроде отца, а братья по секте - такими же близкими и любимыми, как если бы они были его кровными родственниками. Шифу следил за тем, чтобы каждый в храме Байсюэ, будь то постоянный член секты или просто гость, чувствовал себя желанным и никогда не имел повода усомниться в гостеприимстве храма. Большинство членов были сиротами в той или иной степени, но шифу помогал всем им выбрать день рождения и добросовестно запоминал все даты, чтобы их можно было отпраздновать как следует, с тем же энтузиазмом, с каким любящий родитель поздравил бы своего ребёнка. Дело было не в том, что Сун Лань был лишён сочувствия, из-за чего его глаза всегда оставались сухими, а выражение лица - нейтральным. Всякий раз, когда он приходил в город, его сердце сжималось от жалости, стоило увидеть тощих собак, хромающих по улицам, или детей, выпрашивающих объедки. Ему нравились яркие прилавки торговцев, то, как солнце отражалось от полированных каменных резных изделий и хорошо выкованных мечей, запахи свежеиспечённых угощений, доносившиеся из открытых окон и с рыночных прилавков. Дело было не в страхе показаться слабым перед пожилыми мужчинами, которые гордились своими боевыми шрамами и стойкостью к любым «трусливым» эмоциям. Шифу всегда внушал своим ученикам, что даже самый лучший меч должен быть гибким, иначе его неподвижная сила приведёт к тому, что он сломается. Сердце, ожесточившееся от страданий мира, не могло в полной мере понять радость, а значит, её нужно было бояться, а не принимать и не искать. И все же. Несмотря на все наставления шифу о важности сострадания, несмотря на то, что Сун Лань воспринимал эти наставления как непреложные истины, столь же очевидные для него, как восход солнца на востоке, он не мог припомнить, чтобы когда-либо плакал больше, чем в детстве, когда ему сломали нос во время спарринга. Он любил - глубоко и страстно, без оглядки, но никогда не был влюблён, да и возможности такой не представлялось. С юных лет Сун Лань знал, что мальчики привлекают его внимание чаще, чем девочки, но, несмотря на многочисленные возможности, он никогда не ухаживал ни за кем из своих братьев по секте, ни за кем из местных парней. Он не был безынициативным, но всё равно оставался невозмутимым. Таким же твёрдым и непроницаемым, как каменное лицо. «Смертоносный, как мороз», — однажды сказал шифу, прежде чем официально присвоить ему вежливое имя Сун Цзычэнь. Прошло много лет, прежде чем Сун Лань понял, что это вовсе не было осуждением его холодности, и что мудрый шифу, как всегда, позволил ему самому разобраться в этой головоломке. Сун Лань не имел представления о чувствах, которые он никогда не искал в других людях, но и в себе никогда не ощущал. Это спокойное понимание значило для него не больше, чем осознание того, что он не умеет петь. Просто это не было заложено в нём от природы. Именно поэтому Сун Лань был так удивлён, когда однажды понял, что влюблён. Будучи мальчишкой, а затем подростком, он видел, как его братья по секте теряли голову из-за хорошеньких девушек. В основном в тех, кого они встречали в городе, но иногда и в тех немногих, кто учился в храме Байсюэ. Даже самые умные из них превращались в неуклюжих, краснеющих дураков рядом со своими потенциальными возлюбленными. Шифу ругал их за то, что они пренебрегали своими обязанностями и учёбой ради того, чтобы собирать цветы или сочинять ужасные любовные стихи, на которые были способны только юноши в самом расцвете сил. Сун Лань видел, как шифу улыбался, когда наказанные мальчики возвращались к подметанию полов или переписыванию иероглифов из своих книг, и как он с любовью качал головой. Жена шифу умерла до того, как Сун Лань успел что-то о ней запомнить, но иногда он задавался вопросом, не видит ли шифу себя в этих глупых мальчиках, за которыми он присматривал. Может быть, он тоже когда-то писал ужасные стихи о любви и получал выговоры от своего учителя за то, что позволял себе фантазировать. Шли годы, и ровесники Сун Ланя становились всё более уверенными в своих отношениях. Один из них даже женился и привёл свою молодую жену жить с ним в храме, пока они не смогут обзавестись собственным домом. По крайней мере, двое из тех, о ком Сун Лань знал, начали встречаться друг с другом. Они держали свои отношения в секрете скорее из страха, что братья по секте будут их дразнить, чем по какой-то другой причине. Шифу знал об этом и дал им тот же совет, что и всем своим ученикам: пожелал счастья, но без колебаний удвоил бы их нагрузку, если бы они позволили своим влюблённым сердцам отвлечься от учёбы. И всё же Сун Лань оставался таким же одиноким - но не в одиночестве, и это было важное различие, - и отстранённым, как и прежде. Шифу время от времени осторожно расспрашивал его, как отец, жаждущий узнать о перспективах своего сына. Даже когда Сун Лань собрал свои скромные пожитки и отправился исследовать мир за пределами храма, чтобы найти место, где он мог бы быть полезен и, возможно, найти себя, шифу сложил руки и сказал, что он всегда желанный гость в доме - вместе со второй половинкой своей души, если ему посчастливится найти её во время своих странствий. — «Глупая затея», — подумал Сун Лан и лишь поклонился в знак благодарности, прежде чем спуститься с холма и начать новую жизнь. Ему не нужно было ничего, кроме меча и моральных принципов; и то, и другое помогло бы ему справиться с любыми трудностями. В юности он стремился к приключениям, как бы ни протестовал против того, что ищет более высокое призвание. Разум заставлял его искать стимулы, другие точки зрения, отличные от тех, с которыми он вырос, другие ответы на вопросы, которые давно не давали ему покоя, о том, как устроена жизнь «там, снаружи». Даже желудок заставлял его искать новую еду, что было приятной переменой по сравнению с довольно пресной диетой, которой придерживались все в Байсюэ. Но сердце, если оно и искало чего-то, говорило ему лишь то, что он определённо может исправить несправедливость. Но оно не предупреждало его, - оно даже не предполагало, что найдет что-то ещё.

~*~

Когда Сун Лань покидал храм Байсюэ, он не рассчитывал, что ему будет так сложно определять дату. Дни начинались и заканчивались одинаково, но быстро сливались друг с другом, так что Сун Лань зачастую не мог даже предположить, какой сегодня день. Он считал дни по восходам солнца, по ноющей боли в ногах, по примерной длине пути, который он проходил каждый день, и, в конце концов, по медленным, но заметным изменениям погоды. Изнуряющая летняя жара и духота постепенно сменились приятно прохладными осенними днями (и менее приятными холодными ночами, которые Сун Лань проводил, кутаясь в плащ и раздражаясь из-за собственной этики, которая не позволяла ему брать плату за ночные вылазки, чтобы он мог переночевать в гостинице). Иногда он мог положиться на доброту горожан, которые узнавали в нём даоса и считали, что он достаточно безобиден, чтобы предложить ему место для ночлега. Иногда, если Сун Лань, прикусив язык, избавлял их от «чудовища», которое почти всегда оказывалось лисой, укравшей кур, они его кормили. Одна добрая старушка, которая сказала, что он похож на её сына, даже отказалась отпускать его без сумки, полной провизии. Однако большинство, увидев его суровое выражение лица, быстро отводили взгляд либо потому, что его серьёзность заставляла их чувствовать себя неловко, либо потому, что они боялись, что Сун Лань начнёт читать им нотации о даосских принципах. Даже буддийские священники, которых он встречал здесь и там, предпочитали сохранять вежливую дистанцию и пассивное сопротивление прямой конфронтации, хотя Сун Лань и не собирался оспаривать их философскую позицию. По его подсчётам, он был странником уже полгода. Храм Сун Лань покинул, как только зима испустила свой последний морозный вздох, и про себя проклял выбор одежды за то, что из-за неё летнее солнце казалось ещё более невыносимым. Теперь же, в прохладе ранней осени, его путешествия стали гораздо приятнее. Сун Лань был как никогда благодарен судьбе, когда однажды вошёл в новый город и увидел, как местные жители спешат развесить ленты и бумажные фонарики на карнизах магазинов и деревьях вокруг них. В угасающем свете позднего вечера торговцы осматривали свои тележки и переставляли товары, чтобы самые привлекательные вещи оказались на виду. Матери шикали на своих детей, которые носились вокруг них, гоняясь друг за другом с палками и насекомыми, пока женщины болтали друг с другом и плели корзины из сухой травы. На этот раз у местных жителей нашлись дела поважнее, чем высокий незнакомец с мрачным лицом, вторгшийся в их деревню. В свою очередь, это позволило Сун Ланю спокойно наблюдать и удовлетворять своё любопытство, интересуясь жизнью обычных людей. Храм Байсюэ был единственным домом, который он знал, поэтому раньше Сун Лань не видел в этом ничего примечательного. Да, они были хорошо обученными культиваторами, но они также занимались сельским хозяйством, готовили и ели вместе. У них не было специально обученных слуг, поэтому ученики ворчали, когда наступала их очередь подметать полы или заниматься стиркой. Члены секты отмечали праздники и дни рождения по-своему - не так пышно, как в городе у подножия горы, куда шифу разрешал им ходить по особым случаям, но Сун Лань до сих пор с теплотой вспоминает те времена. Здесь, будучи одинокой фигурой в черном, которой легче было слиться с тенью, когда он не был окружен группой своих шумных товарищей-учеников, Сун Лань мог наблюдать за происходящим, не опасаясь, что владелец ларька прогонит его, беспокоясь, что бойкие юнцы распугают его клиентов. Люди здесь... казалось, они были счастливыми. Насколько он мог судить, здесь не было ни одного культиватора, не было слышно непрекращающегося звона мечей ни во время настоящих, ни во время тренировочных поединков. Здесь было гораздо шумнее, и Сун Лань предполагал, что станет ещё хуже, когда стемнеет и начнётся первая ночь фестиваля. Улицы заполнятся торговцами, перекрикивающими друг друга, детьми, смеющимися, пока родители кричат на них, чтобы те вели себя прилично, и музыкантами, бродящими по узким улочкам и играющими за монеты. Ему нужно было найти место, где можно было бы переночевать, пока деревня не ожила. Одно дело — наблюдать издалека, и совсем другое — оказаться в толпе, чего он очень хотел избежать. Казалось, удача была на его стороне: едва Сун Лань доел чёрствый хлеб с водой, как молодая пара пригласила его переночевать в их доме в обмен на то, что он расскажет им о своей жизни в даосском храме. Судя по всему, муж провёл детство в другом храме, пока его отец не решил оставить эту жизнь и переехать с семьёй, и любопытство не покидало ребёнка даже во взрослой жизни. Итак, за скромным, но сытным ужином из риса и свежих овощей с небольшого огорода супругов Сун Лань поделился воспоминаниями, которые пришли ему на ум, - по крайней мере, теми, которые не вызвали у него такой тоски по дому, чтобы с утра пораньше отправиться в долгий путь обратно в Байсюэ. С наступлением ночи, пара отвела даоса в небольшой сарайчик рядом со своим домом, по пути извиняясь за то, что не могут предоставить более подходящее жилье. Но по мнению Сун Ланя, их смущение было неоправданным; сарай был сухим, но прочным, и, если не считать легкого сквозняка, проникавшего из-под двери, был добротно сделан. Намного лучше, чем в некоторых местах, где ему доводилось ночевать. Иногда шифу заставлял учеников спать на твердом камне внутреннего двора храма либо в наказание за провинности, либо в качестве урока, который должен был закалить перед лицом еще более жестокого мира, с которым придётся столкнуться, покинув гору. Соломенная циновка и достаточно места, чтобы вытянуть длинные ноги, тяжелый плащ, который был слишком теплым, чтобы носить его ранней осенью, но идеально подходил для использования в качестве ночного одеяла. Даже нашлось место, чтобы повесить фонарь, который не задушил бы его дымом, - сарай был настоящим благословением. Во всяком случае, Сун Лань так думал, погружаясь в умиротворение и безмятежность, которые всегда наступали после медитации, когда дверь сарая открылась. Тело тут же напряглось, приготовившись к действию ещё до того, как открылись глаза. И стоило распахнуть веки, как мерцающий свет фонаря осветил самого прекрасного человека, которого Сун Лань когда-либо видел. Гибкая фигура с тонкими чертами, но выше любой женщины, которую когда-либо видел Сун Лань, была облачена в белые одежды для медитации, окаймлённые чёрным. Длинные тёмные волосы, хотя и не такие тёмные, как у Сун Ланя, ниспадали на плечи, за исключением пряди, которую удерживала скромная нефритовая заколка. Серебряная рукоять меча отражала свет, привлекая внимание к тому, насколько неуместно она смотрелась на фоне простых белых тканевых ножен, в которых покоился за спиной владельца меч. Белый хлыст, похожий на тот, что был у Сун Ланя, висел на сгибе тонкой руки, которая практически утопала в ткани мантии, подчёркивая запястье, больше похожее на птичье, чем на человеческое. Значит, ещё один даос, и это успокоило бы Сун Ланя, если бы не лицо молодого человека: худое, узкое, почти измождённое, как будто он преодолел смертное неудобство, связанное с необходимостью есть. Сун Лань слышал истории о богах и бессмертных горах. О тех, кто отказался от мирских желаний и выжил, питаясь снегом и льдом. Юноша перед ним выглядел примерно его ровесником, но кто мог сказать, что тот не старше на десятки, а то и сотни лет? Если так, то годы не сделали его холоднее; взгляд, хоть и пристальный, был добрым, а нежная линия губ говорила о том, что улыбается этот человек легко и часто. Он был, за неимением подрбрать более подходящих слов, прекрасным. Высокие, выступающие скулы. Длинные ресницы, которые были видны даже издалека. Безупречная кожа, на которой, казалось, никогда не было пятен, появляющихся в период полового созревания. — О! — воскликнул молодой человек, когда его глаза привыкли к изменившемуся освещению, и он увидел фигуру напротив. — Прошу простить меня, мой друг. Я не знал, что здесь уже кто-то есть. Я... — Он замолчал и несколько секунд оглядывал сарай, прежде чем снова посмотреть на Сун Ланя. — Ты ведь тоже даос? Сун Лань кивнул. Едва он успел встать на ноги, как молодой человек вытянул руки вперёд, закатав длинные рукава, и низко поклонился в знак уважения. — Для меня большая честь познакомиться с собратом. И путешественником, — добавил юноша. — Меня зовут Сяо Синчэнь. — А я Сун Лань. — Его вежливое имя, по его мнению, предназначалось лишь для Шифу и товарищей по секте. Оно значило больше и имело гораздо больший вес, чем имя, данное ему при рождении родителями, которых он никогда не знал. Сун Лань понимал, что это почти еретическая позиция, но последним человеком, который называл его Цзычэнем, был его шифу во время их последней встречи, когда они поклонились друг другу и Сун Лань ушёл, прежде чем его заслезившиеся глаза могли выдасть его. Это был последний раз, когда он услышал своё имя. Даос хотел запомнить, как оно звучало в голосе человека, который, хоть и не был его отцом, но тем не менее вырастил его. Когда Сяо Синчэнь снова выпрямился, Сун Лань заметила россыпь веснушек на его тонком носу. Верхняя часть щёк тоже была розовой - свидетельство долгих часов, проведённых на солнце. Он явно путешествовал какое-то время, и это было единственным объяснением, которое Сун Лань был готов принять. Сяо Синчень покачал головой и уже направился к двери. — Если хочешь, можешь присоединиться ко мне, — сказал Сун Лань. — Здесь достаточно места, чтобы постелить свой спальный коврик. — прозвучало это практически как «Рядом со мной». Застыв с протянутой рукой у края двери, Сяо Синчэнь перевёл взгляд с собеседника на пол и обратно. На его лице читались неуверенность. — Я не хочу навязываться. Добрые люди, которые здесь живут, должно быть, имели в виду другой сарай, когда я спрашивал о нём. Я пойду поищу его или другое место, где можно переночевать. Скорее всего, так было бы лучше, но Сун Лань снова покачал головой и указал на свой коврик. — Не нужно. Хозяева были так добры, что предложили мне помощь. С моей стороны было бы бесчестно отказать в такой же помощи другому путнику. Согласно общепринятому этикету, Сяо Синчэнь должен был настоять на том, чтобы не мешать и уйти. Однако вместо этого он снова поклонился, а затем поднял голову с мягкой улыбкой, от которой у Сун Ланя защемило в груди. — С моей стороны было бы грубо отказываться от чьей-то щедрости. Хорошо, Сун-даочжан. Я останусь, если ты не против. Сун Лань абсолютно не возражал. Ни когда он придвинул свой коврик ближе к стене, чтобы освободить место. Ни когда он сел и попытался вернуться к медитации. Ни даже когда приоткрыл глаза и увидел, что Сяо Синчэнь не присоединился к нему в молитве, а просто сидит и смотрит. По крайней мере, у него хватило такта смущённо улыбнуться, когда его застукали. — Прости. Я не хотел пялиться. Просто я раньше не встречал других даосов. Я уже начал думать, что в этом плане я один на свете. Сун Лань тихо и сдержанно хмыкнул в знак того, что он слушает — в конце концов, не хотелось показаться грубым, но разговор его не особо интересовал. Сяо Синчэнь понял это. На какое-то время. Через несколько секунд, даже с закрытыми глазами, он снова почувствовал на себе чей-то взгляд, идеально совпадающий с беспокойным движением рядом с ним. — Прости, — ещё раз извинился Сяо Синчэнь, когда Сун Лань посмотрела на него. — Просто я почему-то взволнован. Возможно, из-за происходящего в городе. Никогда раньше не видел такого масштабного фестиваля. Думаю, я просто увлекся происходящим. Мнение Сун Ланя по поводу этого разговора не изменилось, но он всё же спросил: — Ты когда нибудь был в храме или секте? Просияв в ответ на первый проявленный к нему интерес, Сяо Синчэнь кивнул и откинул длинную прядь волос, упавшую ему на плечо и закрывавшую лицо. — Да. Я... — Как раз в тот момент, когда Сун Лань начал радоваться явному воодушевлению, оно вдруг померкло, и Сяо Синчэнь опустил взгляд на руки, сложенные на коленях. — Да. Моя наставница очень скрытная и предпочитает держаться в стороне от мира. Её ученикам запрещено возвращаться после того, как они покинут гору. Сун Лан нахмурился. Его шифу не одобрял активного вмешательства в дела мира, чтобы его ученики не запутались в сложных сетях политики, жадности и войн, но его единственным напутствием для тех, кто уходил, было делать добро так тщательно и часто, как только возможно. Храм Байсюэ всегда будет их домом, и им всегда будут рады. — Ты не можешь вернуться? Сяо Синчэнь слегка покачал головой, не поднимая глаз. — Пожалуйста, не считай мою шицзунь жестокой. У неё самое доброе сердце из всех, кого я знаю. Но она... уже очень давно сама не своя, и остаётся на одном месте только когда у неё есть ученик, а это бывает нечасто. Даже если бы я хотел ослушаться её, я бы не знал, где её сейчас искать. Я очень сомневаюсь, что она там, где я видел её в последний раз. Одинокая странствующая наставница, которая редко принимала учеников? Та, что изгоняла тех, кто покидал её гору? Сяо Синчэнь действительно выглядел не совсем так, как все, кого знал Сун Лань. — Твоя шицзунь... — Он замолчал. Сглотнул. Попытался снова. — Она похожа на небожительницу. На одну из бессмертных. На тонких губах Сяо Синчэня появилась лёгкая, но искренняя улыбка. — Бессмертная - это, пожалуй, немного преувеличено. Хотя в моих самых ранних детских воспоминаниях она выглядела точно так же, как и несколько месяцев назад, когда мы расстались. Я не верю, что у неё поседел хотя бы один волос. Он знал. В глубине души, в сердце, которые никогда его не подводили, Сун Лань знал. Сяо Синчэнь говорил о Баошань Саньжэнь, загадочной фигуре, о которой Сун Лань знал только из легенд, не из реальной жизни. Он никогда особо не задумывался о том, существует ли она на самом деле, и всё же... И всё же перед ним сидел её ученик, который рылся в карманах, пока не достал надкусанную булочку. Он застенчиво улыбнулся, отломил кусочек и протянул остальное Сун Лану. Опустил руку на землю, чтобы жук, пролетавший мимо, мог заползти ему на палец. Поднёс руку к лицу, чуть не выколов себе глаз, чтобы лучше рассмотреть насекомое. Всё ещё улыбаясь, он опустил руку и отпустил жука. — Как долго ты собираешься здесь оставаться? — Сун Лань моргнул, а Сяо Синчэнь усмехнулся. — Не в этом сарае. Я имею в виду территорию в целом. — «Планировал уйти утром», — подумал Сун Лан, но в слух сказал: — Я не уверен. Сяо Синчэнь кивнул, казалось, по привычке. — Я тоже. У меня нет конкретного плана. Ты... — Он замялся, бросив на Сун Ланя почти нервный взгляд, но затем, кажется, взял себя в руки. — Я останусь хотя бы для того, чтобы увидеть завтрашний первый вечер фестиваля. Не хочешь присоединиться ко мне? — Ещё одна улыбка и ещё один странный укол в сердце Сун Ланя. — Полагаю, у тебя больше опыта в таких делах, чем у меня, и мне бы не помешал наставник. Ничто не казалось Сун Лану таким непривлекательным, как выход на многолюдные улицы, где его толкали при каждом шагу, где в ушах звенело от невыносимого шума, а дым от благовоний и фейерверков проникал в каждую складочку его одежды, так что он ещё несколько дней чувствовал этот запах. — Тогда я буду твоим проводником, Сяо-даочжан. Сяо Синчэнь улыбнулся, и Сун Лань подумал, что ничего более привлекательного он в жизни не видел.

~*~

Несмотря на то, что даочжан был потусторонним существом, которое, казалось, не принадлежало ни к какому времени, несмотря на то, что он порой держался с тихим достоинством, в конце концов он оказался ребёнком-переростком, из-за которого его «наставнику» приходилось бегать за ним и извиняться перед встревоженными владельцами магазинов каждый раз, когда этот ребёнок убегал с их товарами в руках, не заплатив. Он не понимал, что такое деньги, как и что такое личное пространство. Они были знакомы меньше суток, а Сун Лань уже был измотан. Все его усилия, направленные на то, чтобы следовать даосским учениям своего шифу, оставаться в стороне от мира и наблюдать, как он проплывает мимо, словно лист на реке, были напрасны. Если знаменитая Баошань Саньжэнь сама была даосом, то либо она была плохим учителем, либо Сяо Синчэнь был плохим учеником. Он был гораздо более склонен вникать во все аспекты окружающего мира, встревать в каждый разговор, заглядывать в каждую дверь и окно, пробовать все блюда и напитки, которые попадались ему на пути, нюхать каждый цветок. Синчень также был совершенно бесстыдным, и Сун Лань узнал об этом, покраснев и отведя взгляд, чтобы не вызвать подозрений. В то утро, когда небо начало светлеть, а птицы запели, они вышли из сарая и направились к ближайшему ручью, чтобы искупаться. Сун Лань нашал дерево, под которым можно было уединиться; Сяо Синчэнь же просто сбросил с себя одежду и весело прокомментировал, какая же холодная вода, когда вошёл в неё полностью обнажённым, прикрывшись лишь распущенными волосами. Сун Лань прожил всю свою жизнь в секте, состоявшей в основном из людей его возраста, и привык видеть людей в разной степени раздетости. Он и его братья по секте часто купались вместе в источнике, спрятанном на склоне холма за храмом. Но обычно они хотя бы на словах соблюдали приличия. Сяо Синчэнь, которого, очевидно, воспитывали волки, не беспокоился о чувствах других людей. Даже совершенно незнакомых. Не то, чтобы Сун Лань был против, когда плескал прохладную воду на своё разгорячённое лицо и делал вид, что не бросает украдкой взгляды на, безусловно, красивого молодого человека, стоявшего от него на расстоянии вытянутой руки. — Сун-даочжан, — окликнул его Сяо Синчэнь, бросив через плечо кокетливый взгляд, который, конечно же, был ненамеренным, но не менее сильно задел Сун Ланя, — не мог бы ты помочь мне со спиной? Я буду рад отплатить тебе тем же. Сун Лань сделал вид, что не слышит его, натянул одежду и поспешил обратно в сарай. Он также сделал вид, что не заметил, как Сяо Синчэнь слегка нахмурился. Днём они бродили по рынку, и Сун Лань вздрагивал каждый раз, когда Сяо Синчэнь протягивал руку, чтобы провести пальцами по выставленным на показ тонким шёлкам, нефритовым статуэткам или, всего один раз, по изысканным пирожным. Владелица лавки отругала его, ничуть не испугавшись белоснежных даосских одежд, и громко пристыдила за то, что он испортил все угощения, проведя по ним пальцами. Это был хороший урок, и Сун Лань по какой-то причине оказался ее должником, поскольку Сяо Синчэнь не имел ни малейшего представления о бизнесе. Он думал, что извинений будет достаточно, и, казалось, искренне недоумевал, почему Сун Лань выложил такую крупную сумму, чтобы успокоить женщину, которая кричала на них за то, что они пытаются лишить её средств к существованию. — Как странно, что за еду нужно платить, — сказал он, съев третий десерт. Другая продавщица, которую позабавил этот разговор, дала им небольшую корзинку, чтобы они могли сложить в неё свои незапланированные покупки, и та уже почти опустела благодаря тому, что Сяо Синчэнь открыл для себя выпечку. — Всем нужно есть, и кормить других - это доброта. А в некоторых случаях - обязанность. Почему ты ожидаешь чего-то взамен? У Сун Ланя при всем желании не хватало бы терпения объяснять все тонкости этого мира самому наивному человеку, которого он когда-либо встречал. И ведь возраст Сяо Синченя состоял из двух цифр. Но пока они сидели в тени большого дерева и наблюдали за уличными артистами и художниками, собравшимися на ночное представление, он всё же попытался. В храме в его обязанности входило обучение младших учеников. Обычно Сун Лань помогал им разбирать более абстрактные части «Дао дэ цзин», но не реже занимался и более простыми, повседневными вопросами: улаживал ссоры, разрешал философские споры и даже исправлял неумелую каллиграфию. Однако, насколько он помнил, никто из них, даже самые младшие, не задавал ему столько вопросов о мире, сколько Сяо Синчэнь за несколько часов. Поэтому, каким бы терпеливым ни был Сун Лань, он с лёгкостью вернулся к роли учителя, на этот раз как будто впервые привёл в город одного из своих самых юных учеников. Он рассказывал народные легенды, даже самые непристойные, которые скрывались за песнями, исполняемыми музыкальными труппами. Сяо Синчэнь указывал на ту или иную деталь, спрашивал у Сун Ланя всё, что тот знал. Знаний было немного, но, очевидно, больше, чем знал сам Сяо Синчэнь. На каждой двери, мимо которой они проходили, висела новая вывеска, мгновенно привлекающая внимание даоса, который, очевидно, никогда не видел магазинов, специализирующихся только на одной или двух категориях товаров. — Моя секта очень маленькая, — сказал он, — и мы все выполняли общие обязанности. Мы не были мастерами ни в чём, но были достаточно искусны в большинстве вещей, чтобы сводить концы с концами. Сун Лань без труда догадался, что одним из умений Сяо Синчэня было ткачество, когда тот остановился, чтобы полюбоваться коллекцией пожилой женщины, разложенной на столе, и обсудить с ней конкретные узоры и техники. Фокусники тоже были совершенно чужды Сяо Синчэню, который замирал на месте при виде каждого из них. Сун Лань чувствовала себя довольно глупо в окружении детей, которые были вдвое меньше и даосом, который просил, чтобы фокусник достал блестящий камень из ниоткуда, или смотрел на него широко раскрытыми глазами, думая, что тот может согнуть железо одними руками. Но Сун Лань оставалась на месте, странным образом очарованный благоговением в глазах Сяо Синчэня. То, что молодой человек, выросший рядом с бессмертным мастером, если легенды правдивы, мог быть так очарован чем-то столь простым, мог по-прежнему сохранять детскую, невинную веру в мир... что ж. Это трогало даже Сун Ланя, который определённо не был сентиментален. Вовсе нет. Воистину. Жонглёры, акробаты и артисты на ходулях возвышались над толпой, которая глазела на них. Фейерверки и фонарики парили в ночном небе. Дети смеялись и гонялись друг за другом, а за ними по ветру развевались маленькие бумажные драконы. Семьи и друзья воссоединялись, а молодые влюблённые неуклюже флиртовали в темноте. Всё это, по-видимому, было в новинку для Сяо Синчэня, который смотрел на происходящее глазами-блюдцами, словно, раскрыв их пошире, мог бы увидеть всё вокруг. — Должно быть, я тебя сильно утомил, — сказал Сяо Синчэнь, сидя с ним на берегу реки. Фонари давно скрылись из виду, и большинство горожан разошлись по домам. В воздухе витал слабый сернистый запах от фейерверков, а также обычный запах влажной земли и рыбы. Не самое аппетитное и привлекательное место, но если Сяо Синчэня это и беспокоило, он никак этого не показывал. Скорее, на его лице была та же усталая улыбка, с которой он не расставался всю ночь и большую часть дня. — Нет, — солгал Сун Лань, на самом деле очень уставший от вынужденной социализации. Его немного подташнивало, потому что Сяо Синчэнь настоял на том, чтобы они завершили вечер лунными пряниками - слишком тяжёлыми десертами, учитывая, что они уже объелись в городе. — Нет? — Сяо Синчэнь наклонил голову, и от этого движения прядь его тёмных волос упала на плечо. Сун Лань сказал себе, что не хочет прикасаться к ней, чувствовать, как она скользит между его пальцами, проверять, такая ли она мягкая и гладкая, как кажется. — Что ж, я рад это слышать, даже не смотря на подозрения, что ты просто вежлив. Простая вежливость не могла объяснить, почему Сун Лань почувствовал облегчение от того, что Сяо Синчэнь вернулся с ним в сарай, а не пошёл своей дорогой. Это также не могло объяснить, почему, несмотря на сильную усталость после напряжённого дня, проведённого в попытках избежать встреч в людном центре деревни, он не мог уснуть и смотрел на своего необычного попутчика, пока они медитировали перед сном. Сяо Синчэнь выглядел... в каком-то смысле безмятежным, на его лице не было ни одной морщинки, как будто он никогда ни о чём не беспокоился, руки спокойно лежали на коленях, спина была прямой, но не напряжённой. Шифу Сун Ланя достаточно часто бил своих учеников хлыстом, чтобы привить им идеальную осанку. Теперь Сун Лань стеснялся этой привычки. Сун Лань наблюдал за другим даосом почти весь день. На самом деле его озадачивало то, как легко молодой человек переходил от отстранённости и неприступности к теплоте и жизнерадостности. И, конечно же, он наблюдал за ним тем утром у реки, украдкой бросая взгляды то в одну, то в другую сторону и с каждым таким взглядом всё больше ненавидя себя. — Моя шизун научила меня замечать, когда на меня смотрят. Сун Лань вздрогнул, но, надо отдать ему должное, не отвёл взгляд, когда Сяо Синчэнь открыл глаза. По крайней мере, он не смутился из-за того, что его поймали с поличным. Он лишь криво улыбнулся, и это снова вернуло Сяо Синчэня в человеческое измерение. Прежде, чем Сун Лань успел извиниться, Сяо Синчэнь вытащил заколку из волос, и они длинными волнами рассыпались по его плечам и спине. Теперь он выглядел намного старше и человечнее. — Я не против. Я тоже часто пялюсь. Всё такое новое и гораздо лучше, чем я думал. Во многом хуже, но в остальном лучше. Маленький хрустальный кулон, висевший у него на шее, сверкнул в свете фонаря, когда он повернул голову, чтобы провести пальцами по волосам. Они зацепились за спутанный клок, который он принялся распутывать. — Ты... — Сун Лань запнулся. С трудом сглотнул, увидев, как кулон опускается в ложбинку у основания шеи Сяо Синчэня. Попытался снова. — Ты бессмертный? Сяо Синчэнь рассмеялся, искренне и явно довольный; в груди Сун Ланя разлилось тепло. — Нет, совсем нет. И моя шицзунь тоже, несмотря на все эти истории. Однако она довольно стара, хотя и не выглядит на свой возраст. Полагаю, это награда за столь сильное упорство. Сяо Синчень распутал последние пряди и ещё раз провёл по ним пальцами, чтобы убедиться, что всё в порядке, а затем собрал их в три толстые пряди. После нескольких мгновений молчания он перевёл взгляд на Сун Ланя. — Кажется, я тебе интересен. Можешь задавать мне вопросы, если хочешь. Мне запрещено раскрывать местонахождение моей секты, но я отвечу на всё, что смогу. Это было заманчивое предложение, хотя оно и противоречило наставлениям шифу о том, что нужно заниматься своими делами. Но если этот странный человек позаботился о том, чтобы он был делом Сун Ланя, то, конечно, можно и спросить. Сун Лань вытянул ноги и попытался, в основном безуспешно, не слишком смущаться, оставшись в одном нижнем белье и нижних одеждах. Сяо Синчэнь, похоже, не разделял его беспокойства: он сразу же разделся и, казалось, чувствовал себя совершенно непринуждённо. Но, с другой стороны, он был гибким и, если быть честным с самим собой, удивительно красивым. Нет, скорее, красивым, с утончёнными чертами лица, но при этом обладающим внутренней силой, которая шла вразрез его худощавому телосложению и хрупким костям. Почему он должен стесняться? Он не был таким неуклюжим из-за своего высокого роста, как Сун Лань, который ещё не перерос (и, возможно, никогда не перерастёт) своё долговязое подростковое тело. Он был более уверен в своих словах и действиях, менее сдержан и стремился подружиться со всеми, с кем мог завязать разговор. Возможно, это было связано с тем, что он жил в более строгом уединении, чем сам Сун Лань. — Ты ученик Баошань Саньжэнь, — наконец сказала Сун Лань, и Сяо Синчэнь кивнул. — Могу я спросить, как давно? Сяо Синчэнь, возможно, подражая Сун Ланю, который ёрзал на стуле, поджал под себя ноги и наклонился в сторону, чтобы перенести вес тела на ладонь, лежащую на полу. Непринуждённо. Беззаботно. Сун Лань завидовал ему и в этом. — Сколько я себя помню. Должно быть, я был совсем маленьким, когда она взяла меня к себе. Я ничего не помню ни о своих родителях, ни о том, были ли у меня братья или сёстры, ни о том, откуда я родом. Ничего из этого». Она и мои шиди — это всё, что я когда-либо знал. Ну, до тебя, конечно, — добавил он с ухмылкой, от которой у Сун Ланя перехватило дыхание. — Они все твои шиди? Значит, ты старший? Или... — Нас не так много. Лишь горстка. Один старше меня, насколько можно судить. Я многого не знаю о своей жизни до того, как я пришел на гору, в том числе и о том, когда я родился, так что мой возраст — это скорее догадка. Но я первый ученик, которого моя шицзунь взяла после того, как умерла её предыдущая ученица, моя шицзе. Я никогда её не видел, но моя шицзунь всегда с теплотой о ней отзывалась. Её явно беспокоило то, что моя шицзе покинула гору, а её смерть, конечно, стала для неё ещё большим ударом. — Тогда удивительно, что она тебя отпустила. Неизменная улыбка Сяо Синчэня померкла, и это вызвало у Сун Ланя ощущение вины. — Думаю, она знала, что рано или поздно я уйду. Она сказала, что мне не понравится то, что я найду в этом мире, но она никогда не пыталась удержать меня против воли. Шицзунь дала мне мой меч и ещё один подарок, мы попрощались, и я ушёл. Кажется, это было... три месяца назад. Значит, Сяо Синчень был всего лишь ребёнком, брошенным в лесу на произвол судьбы. Но ведь такая мудрая женщина, как знаменитая Баошань Саньжэнь, наверняка подготовила своего ученика к тому, что его может ждать? Сун Лань нахмурился, задумавшись, снял гуань и распустил тугой пучок на макушке. Напряжение спало почти мгновенно, и лёгкая головная боль, которая нарастала, снова отступила в глубины его сознания. — Ты жалеешь, что ушёл? Вопрос вырвался прежде, чем он успел его обдумать, но Сяо Синчэнь, казалось, воспринял его спокойно и посмотрел на Сун Ланя холодным, даже слегка осуждающим взглядом. — Ты жалеешь, что покинул свою секту? Это было справедливо. Храм Байсюэ был единственным домом, который Сун Лань помнил, и уж точно единственным, на который он хотел претендовать. Там он был по-настоящему счастлив. Шифу был ему ближе всех, кого он знал, как отца, а его товарищи-ученики — как братья и сёстры. Сун Лань не сомневался, что однажды вернётся, возможно, с возлюбленной, чтобы получить благословение шифу. Поселится там или неподалёку, независимо от того, будет он один или нет. Храм не был богатым или влиятельным, но он никогда ни в чём не нуждался. Его постель всегда была тёплой, обувь — исправно служила, а желудок — на столько полным, на сколько должен был быть. Даже самые ранние воспоминания были связаны с тем, как его шисюн и шифу души в нём не чаяли, как он играл с другими учениками своего возраста, как ходил на спектакли или концерты, которые время от времени устраивали старшие ученики, чтобы оживить их скромный храм. Но этого было недостаточно, чтобы удержать его. От редких вылазок в город ему хотелось большего; ночных вылазок, когда Сун Лань стал достаточно взрослым, чтобы участвовать в них, было недостаточно, чтобы утолить его растущую жажду путешествий и увидеть, что находится за пределами храма, на расстоянии более нескольких ли. Хорошие люди страдали, в то время как монстры - как демоны, так и люди, оставались безнаказанными, и чем больше он думал об этом, тем сильнее его мучило ощущение несправедливости. — Нет, — наконец ответил Сун Лань. — Это не навсегда. Я вернусь, когда придёт время. Но в мире ещё многое предстоит сделать. Уничтожить зло. Исправить несправедливость. — Он сделал паузу и украдкой взглянул на молодого человека напротив. — Завести новых друзей. Казалось, что в их маленькой хижине взошло солнце, настолько ярко осветила комнату внезапная улыбка Сяо Синчэня, которая ещё больше усилилась от приятного румянца, появившегося на его щеках. — Я очень рад это слышать. Я тоже надеялся на подобное, но пока это было непросто. Большинство людей, с которыми я встречался, были гораздо более замкнутыми и настороженными, чем я ожидал. Я даже... — он замолчал и опустил глаза на свои пальцы, которые постукивали по земле в том месте, где не было сена, служившего «полом». — По правде говоря, я уже почти начал сожалеть о том, что покинул свою шицзунь. Я думал, что, возможно, она была права и что за пределами нашей секты меня ничего не ждёт, но я должен был верить, что здесь есть нечто большее, чем холод и одиночество. Не в последнюю очередь потому, что у меня нет другого выбора, ведь в моей секте существует традиция, согласно которой ученики не возвращаются после ухода. Сун Лань нахмурился, осознав это, и почувствовал, как у него сжалось сердце при мысли о том, что он больше никогда не увидит своего шифу или товарищей по секте, не пройдёт босиком по ручью, протекающему вдоль храмовой территории, и не сможет больше медитировать в знаменитом яблоневом саду храма. Даже решение уехать на несколько месяцев, а может, и на год-два, как он планировал, далось ему нелегко. Каким же смелым должен быть Сяо Синчэнь, раз он оставил свой дом и отправился в неизвестность, не имея возможности вернуться, если мир окажется таким суровым и неприятным, как его предупреждали. — Прости. Я и так утомил тебя своей болтовнёй. Сяо Синчэнь снова улыбнулся, на этот раз более нежно, и разгладил складки на своём спальном мешке, прежде чем растянуться на нём. — Я должен дать тебе отдохнуть. Уверен, утром ты захочешь отправиться в путь. Так и было. Или он хотел этого до того, как кто-то, кто был так же похож на него, ворвался в его жизнь без предупреждения. Но теперь... Сун Лань ничего не сказал, а затем последовал примеру Сяо Синчэня и устроился поудобнее на своём спальном мешке. Он покинул храм Байсюэ, чтобы найти свой путь в этом мире, оставить позади свои старые привязанности и помогать тем, кто в этом нуждается. Новые привязанности не соответствовали его целям. Тем не менее, попутчик был бы не лишним, и что-то в его душе сжалось при мысли о том, что он оставляет такого невинного и, честно говоря, довольно наивного человека на произвол жестоких прихотей общества. — Мне действительно нужно будет идти, — через несколько секунд согласился Сун Лань. Он глубоко вздохнул, собрался с духом и сказал: — Если у тебя нет других планов, может, ты составишь мне компанию? В улыбке Сяо Синчэня снова засияло солнцем, а глаза заблестели, как звёзды в ночном небе. — Я бы хотел этого. К удивлению Сун Ланя, ему самому понравилась эта идея. — Тогда так и поступим. Отправимся по миру вместе, по крайней мере до тех пор, пока наши пути не разойдутся.

~*~

Судьба, как оказалось, лишь соединила их пути, словно лианы на лесной подстилке, - так густо и переплетённо, что невозможно было сказать, какому растению принадлежит каждый участок. Эти тропы вели их к вершинам заснеженных гор и в глубокие долины, изрезанные вечными стремительными реками, через жуткие леса и открытые поля, усеянные зерном и полевыми цветами. В какой-то момент судьба привела культиваторов к морю, куда доходили слухи о каком-то водном существе, наводившем ужас на рыбацкие деревни вдоль побережья. С водным демоном удалось справиться довольно быстро, но они всё равно решили остаться на несколько дней. Отчасти для того, чтобы не показаться грубыми, отказавшись от предложенного благодарными горожанами жилья и еды в качестве платы, но главным образом потому, что ни у одного из них не было возможности посмотреть на горизонт и увидеть, как вода простирается до самого края света. Сун Лань заворожённо наблюдал за тем, как Сяо Синчэнь с бесстрашной детской радостью заходит в прибой, приподняв мантию до колен и заливаясь искренним смехом. За несколько месяцев они оба приобрели широкую известность как странствующие совершенствующиеся, обладающие исключительными навыками. «Далёкий снег и холодный мороз» - так называли его, а Сяо Синчэня - «яркая луна и нежный ветерок». Горожане начали кланяться им, когда они проходили мимо, и относились к ним с почтением, от которого, честно говоря, обоим становилось не по себе. Сяо Синчэню, возможно, из-за его неземной природы, неземной внешности и манеры держаться, оказывали особое почтение, что ещё больше отдаляло его от мира, который он так надеялся познать и полюбить. Сун Лань знал, что в каком-то смысле это причиняло ему дискомфорт, но он был благодарен за то, что только ему было позволено видеть Сяо Синчэня с другой стороны: игривой, беззаботной, энергичной. Юноша, который был упрям и непреклонен перед лицом несправедливости, иногда в ущерб себе, но при этом был таким же мягким по характеру, как и его титул. Культиватор, который безжалостно и с лёгкостью уничтожал одного монстра за другим, но при этом опускал глаза и даже краснел, когда его благодарили. К этому человеку стекались маленькие дети, радовавшие его вопросами о знаменитом мече и умоляли рассказать о его приключениях, в то время как на Сун Ланя они смотрели с уважительной настороженностью. Он был уверен, что суровый вид рядом с открытым Сяо Синчэнем не способствовал улучшению ситуации. Никто больше не видел, как Сяо Синчэнь резвится в волнах, а его волосы развеваются на ветру и покрываются солёной рябью. Никто не сидел с ним потом на берегу и не смотрел, как волны окрашиваются в красные и оранжевые тона заходящего солнца. Никто не знал, что иногда он настаивал на том, чтобы идти пешком, а не ехать верхом, если они никуда не спешили, - всё для того, чтобы не спеша наблюдать за дикой природой и растениями. Сун Лань нередко просыпался и обнаруживал, что Сяо Синчэнь, который обычно вставал раньше него, уже отправился на утреннюю прогулку просто ради удовольствия. Также нередко он приносил лягушек и тритонов, которых находил по пути, просто потому, что думал, что Сун Лань захочет на них посмотреть, а потом возвращал их в естественную среду обитания. Он собирал необычные или разноцветные камни, а однажды две недели подряд тщательно вытачивал палку для ходьбы. Ему это было не нужно: он был достаточно осторожен, чтобы не поскользнуться на самых скользких, покрытых мхом камнях в ручье. Сун Лан подозревал, что ему просто нравилось носить с собой ещё один кусочек природы, с которым он с радостью и добровольно расстанется несколько недель спустя, когда они встретят нищего, сильно хромающего на одну ногу. Точно так же Сун Лань знал, что, хотя Сяо Синчэнь, скорее всего, и не подозревал об этом, он не сводил с ума никого, кроме него, своей непринуждённой дружелюбностью и нежностью. Сун Лань был уверен, что никто другой не купался с ним в реках и ручьях и не забывал о приличиях, глядя на обнажённую кожу, мерцающую под прохладной водой. Сяо Синчэнь научился хотя бы предупреждать Сун Ланя, прежде чем раздеться, но у него ещё не выработалась привычка делать это где-нибудь в укромном месте. Никто другой не мог ощутить мягкость волос Сяо Синчэня, когда по ним скользил гребень. Никто другой не испытывал необъяснимой нежности, когда ему приходилось вычёсывать из них крошечные листочки и древесную пыльцу. Вероятно, никто, кроме него, не знал, каково это — ощущать прикосновение кончиков пальцев Сяо Синчэня к коже головы, когда он отвечал взаимностью, или чувствовать успокаивающую надёжность его присутствия, такого хрупкого на вид, но такого сильного во всех остальных отношениях, что даже гора отступила бы перед ним. Конечно, Сун Лань никому раньше не позволял так близко к себе подходить. Его отношение к физическому контакту было...сложным. Он сам не до конца понимал и ещё хуже объяснял, но Сяо Синчэнь просто принимал всё как есть и позволял ему устанавливать собственные границы, не осуждая и не задавая вопросов. Как ни странно, эта уважительная дистанция побуждала Сун Ланя сокращать её - постепенно, но всё же сокращать. Всё чаще и чаще он ловил себя на мысли, что его не беспокоит, когда они во время прогулки то и дело сталкиваются плечами или руками. Он реже вздрагивал, когда они преодолевали труднопроходимые участки, а Сяо Синчэнь, прекрасно державшийся на ногах, протягивал ему руку, чтобы поддержать на крутых склонах или помочь выбраться из глубокой вязкой грязи. Сун Лань был совершенно уверен, что никто, кроме него, не знает, что такое любовь. Конечно, это была глупая затея, как и у любого молодого человека во время первого романа. Он достаточно часто наблюдал это у своих товарищей по секте, чтобы распознать в себе то же самое, пугающее и сбивающее с толку. Но в то время как его братья и сёстры открыто демонстрировали это своими мечтательными взглядами и ленивыми улыбками всякий раз, когда говорили или даже думали о своих возлюбленных, Сун Лань не до конца понимал, что за чувства стоят за этими выражениями. До тех пор, пока он не начал замечать, как у него перехватывает дыхание, когда Сяо Синчэнь одаривает его одной из своих нежных улыбок, которые, кажется, предназначены только для него. Когда он чувствовал, как учащается пульс во время утренних омовений, когда он пытался вести себя вежливо, но не мог удержаться и украдкой поглядывал на своего собрата-даоса, гибкого и прекрасного, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кроны деревьев. Когда они шли сквозь толпу и взгляды окружающих давили на Сяо Синчэня, как тяжкое бремя, Сун Лань понял, что то, что он считал простой заботой, было чем-то более близким к ревности. Когда Сяо Синчэнь получил травму во время ночной охоты - из-за собственной беспечности, как он смеялся, хромая на вывихнутой лодыжке, - Сун Лань, несмотря на своё отвращение к прикосновениям, подставил плечо под руку Сяо Синчэня, придержал за талию и взял на себя вес, который тот больше не мог переносить на левую ногу. Когда Сун Лань начал всерьёз опасаться, что в какой-то момент их пути разойдутся. Чувствовал ли Сяо Синчэнь то же самое, Сун Лань не мог утверждать. Дело было не в том, что Сяо Синчэнь был замкнутым; совсем наоборот, он не скрывал своих эмоций ни от Сун Ланя, ни от кого-либо другого. Но было сложно понять, что из этого было его обычным хорошим настроением, что ответной реакцией, а что лишь желанием Сун Ланя. По крайней мере, он был в достаточной степени уверен, что ему не показалось, будто прикосновения Сяо Синчэня, когда они были разрешены, затягивались. Почти год спустя, в тот же день, когда они встретились впервые, он почувствовал ещё одно прикосновение. На этот раз в виде длинных тонких пальцев, лежащих на его предплечье. Сун Лань пожалел, что на нём длинные рукава мантии, которые не позволяют ему почувствовать кожу, возможно, единственного человека в этом мире, к которому он хотел бы прикоснуться так интимно. Сяо Синчэнь, казалось, ничего не замечал, слишком увлечённый тем, чтобы вести Сун Ланя («Цзычэня», как он стал называть его сразу с тех пор, как узнал), через извилистые ряды артистов и торговцев в длинном караване. Месяцы в пути и множество неприятных встреч с ворами, убийцами и другими подобными людьми поумерили энтузиазм Сяо Синчэня, так глубоко погружённого в мирские дела, но не погасили полностью. Он по-прежнему восхищался художниками, когда видел их за работой, аплодировал (даже подбадривал) странствующим музыкантам, которые надеялись обменять свои песни на монеты. Сяо Синчень по-прежнему смеялся, стоило маленьким детям окружить его и начать умолять рассказать им истории, которые, казалось, завораживали их. Как бы Сяо Синчэнь ни предупреждал, что он плохой рассказчик. И, судя по всему, он по-прежнему радовался, когда видел признаки приближающегося праздника. — Цзычэнь, смотри! — сказал он за мгновение до того, как схватить Сун Ланя за запястье и бросить на него извиняющийся взгляд, но не отпустить, а затем потащить своего спутника дальше по дороге. Сун Лань поморщился от запахов: пыль, поднимаемая лошадьми и колёсами повозок, грозила вызвать у него чихание, от самих лошадей, а также от коз и овец, шедших чуть позади, исходил зловонный запах, а из повозки с балдахином поднимался густой, приторный аромат благовоний. Он едва не наступил на фекалии, оставленные одним из животных, - по крайней мере, Сун Лань надеялся, что это было одно из животных, но Сяо Синчэнь не сбавлял темп. Некоторые путешественники в караване смотрели на них широко раскрытыми глазами, несомненно, узнав их по знаменитым на тот момент мечам и по описаниям, которые Сун Лан видел в брошюре о легендарных героях. Сяо Синчэнь сунул ему в руки эту книгу, когда они проезжали через город во время ночной охоты. Даочжан едва сдерживал ликование, в то время как Лань яростно краснел, читая историю о нём и Сяо Синчэне. Он был смущён тем, насколько их подвиги были приукрашены, и совершенно унижен тем, что его описывали как «высокого, задумчивого, с суровой, но привлекательной внешностью». — Думаю, это вполне справедливо, — сказал Сяо Синчэнь с той волшебной улыбкой, которой не удостоился больше никто. — Ты читал ту часть, где я спасаю тебя от дымного демона? Я был очень храбрым. — Этого никогда не было, — пробормотал Сун Лань, краснея и возвращая брошюру Сяо Синчэню. Этот «демон» был не более чем беспокойным духом дерзкого мальчишки, который даже после смерти любил подшучивать над соседями. Хуже всего было то, что он привязался к Сяо Синчэню и кружил вокруг его головы, как назойливый рой мух вокруг гнилого фрукта. Сяо Синчэнь едва сдерживал смех, пытаясь отругать духа за его грубость, пока Сун Лань проводил ритуал очищения, который в конце концов отправил игривого духа в мир иной. Как это превратилось в захватывающую историю о героизме и действии, было выше понимания Сун Ланя, но Сяо Синчэню, очевидно, это показалось забавным. Сун Лань, честно говоря, не особо возражал, учитывая, как это обрадовало Сяо Синчэня. К счастью, на этот раз не было книг с приукрашенной историей, только острое чувство дежавю, которое охватило Сун Ланя, как только они миновали караван и прошли через арочные ворота на окраине города. Он сразу понял, что слева находится мастерская по производству шёлка, рядом - ткацкая, а рядом с ней - чайная. Прямо перед ними был открытый центр города с фонтаном, взрослыми деревьями и просторным местом для наплыва посетителей и торговцев. А справа, за окраиной города, на холме, жила милая молодая пара в небольшом, но уютном домике, который, вопреки всему, стал одним из самых важных мест в жизни Сун Ланя. Они вернулись в ту маленькую деревушку, где впервые встретились, не по воле случая, хотя Сун Лань и воспользовался тем, что его друг плохо ориентировался. Сяо Синчэнь в душе был странником, как и его шицзунь, поэтому он был так же рад бесцельно бродить, как и следовать за Сун Ланем. А Сун Лань решил вести его за собой. — Ты можешь поверить в нашу удачу, Цзычэнь? Кажется, ноги перенесли нас из одного конца света в другой. Подумать только, они вернули нас сюда, почти в то же время, что и раньше! — Сяо Синчэнь остановился и повернулся к Сун Ланю, криво улыбнувшись. — Я не настолько наивен, чтобы думать, что это случайность. Ты привёл нас сюда не просто так, верно? Сун Лань сделал вид, что его внезапно заинтересовала вереница бумажных фонариков, подвешенных между двумя деревьями. Они горели огненно-красным в лучах заходящего солнца и слегка покачивались на ветру. То, что Сяо Синчэнь оказался у него за спиной, было тоже чистой случайностью. — Если бы это было так, я бы выбрал более подходящее время. Кажется, мы пришли раньше остальных. Если бы… Слова замерли у него на языке, застряв в горле от рефлекторной паники, когда он почувствовал, как чьи-то руки обняли его сзади. Никто бы не осмелился так с ним поступить — никто, кроме даоса, засевшего у него в голове занозой, которую он перестал пытаться вытащить и просто принял как часть себя. — Синчэнь? Тихое «мм» у него за спиной, хоть и не было строго необходимым, всё же успокаивало. Напряжение спало, несмотря на то, что инстинкты кричали ему вырваться и отстраниться. Инстинкты, которые всё больше противоречили его сердцу. — Спасибо тебе за это, друг мой. Ты хороший человек, Сун-даочжан. И более сентиментальный, чем ты сам о себе думаешь. Сун Лань не мог ничего возразить, и его раздражённый взгляд не возымел действия на единственного человека, который точно знал, как его читать. Оставалось лишь надеяться, что история, которую увидел в нём Сяо Синчэнь, была гораздо более правдивой, чем те, что писали о нём другие.

~*~

Когда дверь открылась с тем же протестующим скрипом, что и в прошлый раз, Сун Лань почти ожидал увидеть в сарае ещё одного странствующего даоса, который был бы так же удивлён его появлением, как и он сам. Вместо этого он увидел всё тот же голый пыльный земляной пол, всё тот же набор вёдер и ящиков, хотя на этот раз они были расставлены по-другому. Фонарь был другим — вместо сломанного, который торчал из коробки в углу. Снаружи бродило ещё больше животных; за год хозяева разбогатели и смогли купить несколько кур, некоторые из которых недовольно кудахтали, когда священники проходили мимо, но большинство вообще не обращало на них внимания. Неподалёку на поле паслась небольшая отара овец, а пастушья собака сонно охраняла её. — Ван-гунцзы и его жена очень любезны, раз снова пригласили нас к себе, — сказал Сяо Синчэнь, и в его голосе прозвучал довольный вздох. — Какие добрые люди. — Так и есть, — согласился Сун Лан, укладывая свой спальный мешок на землю. — И в том же месте, что и в прошлый раз, — рассеянно заметил он. Молодая пара была вне себя от радости, снова увидев двух даосов у своего порога. Они просто хотели поздороваться, прежде чем отправиться на поиски комнаты в гостинице, но пара не позволила им этого сделать, не в последнюю очередь потому, что они хотели познакомить культиваторов со своим маленьким сыном, в рождении которого они благодарили даосов. Пара уже начала думать, что им не суждено иметь детей, но потом ребёнок, которого они ждали последним в череде трагедий, всё-таки выжил, и они приписали это исключительно даосам. Обоим мужчинам было неловко от этой мысли, и они поспешили заявить, что удача сопутствовала паре благодаря небесам, а не двум жалким людям, но супруги и слышать об этом не хотели. Сун Лань, упорно отказывающийся признавать свою сентиментальность, за которую его время от времени поддразнивал Сяо Синчэнь, стиснул зубы, чтобы не выдать себя, стоило младенцу оказаться на руках у Сяо Синчэня. Даочжан улыбнулся ребёнку и без лишних уговоров согласился благословить, когда его об этом попросили. На самом деле ни один из них не был обучен этому и не практиковал в соответствии со своими убеждениями, но, встретив такие полные надежды взгляды хозяев... что ж, Сун Лань не был каменным, что бы там ни думали другие. Неловко просидев весь ужин, во время которого супруги не переставали восхищаться ими, Сун Лань и Сяо Синчэнь вернулись в сарай, где впервые пересеклись их судьбы. Глядя на него сейчас, на расстеленные на полу спальные мешки, теперь лежавшие ближе друг к другу, чем в первый раз, Сун Лань задумалась, не благоволят ли небеса не только к этой паре, но и к их гостям. Должно быть, их пути пересеклись не просто так; было бы слишком удобно считать, что они нашли друг друга случайно, две одинокие души в огромном мире. Шифу Сун Ланя, конечно же, никогда особо не верил в совпадения. Сун Лань знал, что этот вопрос будет подниматься снова и снова, когда он вернётся в храм. Желательно с Сяо Синчэнем на буксире. Он ещё не спрашивал. Не мог подобрать слов, потому что такое приглашение было наполнено смыслом и таило в себе опасность ранить Сяо Синчэня напоминанием о том, что он всегда будет лишь гостем в чужой секте и больше не будет желанным гостем в своей собственной. Но если Сун Лань сможет преодолеть эти страхи, он знает, что шифу будет рад видеть их обоих. Возможно, он даже будет больше рад видеть Сяо Синчэня, ещё одного даоса, которого обучал такой известный культиватор. Более того, в глубине души Сун Лань знал, что шифу будет бросать на него многозначительные взгляды и поднимать брови, как он всегда делал, когда его ученики приводили домой гостей, которых они ещё не были готовы представить как нечто большее, чем просто друзей. Зная шифу и то, как легко Сяо Синчэнь может его очаровать, Сун Лань был уверен, что тот начнёт планировать свадьбу ещё до рассвета следующего дня. Уставшие после целого дня прогулок и сытые после незапланированного, но всё же приятного ужина, Сун Лань и Сяо Синчэнь сели друг напротив друга так близко, что их колени почти соприкасались, и погрузились в привычную спокойную медитацию. По крайней мере, до тех пор, пока Сун Лань не почувствовал, как у него зачесалась шея. Сяо Синчэнь научил его обращать внимание на это ощущение, когда чувства пытаются ему что-то сообщить. — Ты пялишься, — сказал он за мгновение до того, как открыть глаза. Неудивительно, что Сяо Синчэнь действительно пялился, и его застенчивая улыбка была скорее извиняющейся. Скорее всего, он всегда был неуверенным, почти смущённым, хотя Сун Лань знал, что тихую доброту Синчэня нельзя назвать застенчивостью. Может быть, он пытался придумать, как вежливо завершить их общение. От этой мысли у Сун Ланя скрутило живот. — Я уже давно думаю об этом. О нас... о нас с тобой, — объяснил Сяо Синчэнь. От этих слов у Сун Ланя внутри всё перевернулось. — Признаюсь, у меня никогда не было друга, и я не знаю, есть ли какие-то правила или границы, которые я должен соблюдать. Если это неправильно, я надеюсь, ты меня простишь. Просто... — он снова замолчал и протянул руку, которую Сун Лань заметил сжатой в неплотный кулак. — Я бы хотел, чтобы это было у тебя. — Он разжал пальцы, и на тонком кожаном шнурке показался маленький желтоватый кристалл, который Сун Лань уже тысячу раз видел сверкающим на свету. Когда Сяо Синчэнь опустил его на ладонь другого даоса, он почти ничего не почувствовал. И хотя кристалл выглядел неровным, острые грани не причиняли боли, когда Сун Лань катал его между пальцами. — Я... спасибо тебе, но не нужно ничего мне давать. Тем более свои вещи. Сяо Синчень снова улыбнулся. Не то чтобы застенчиво, но и не так дерзко, как обычно, по мнению Сун Ланя. Даочжан потянулся к вороту своей рубашки и вытащил что-то очень похожее ожерелье, которое висело на ключице. — Я говорил тебе при первой встрече, что моя шицзунь подарила мне два подарка. Точнее, три: мой меч и пару ожерелий. Она сказала, что одно для меня, а другое... — Он замолчал и откашлялся. — Одно для моего чжицзи. Рука Сун Ланя перестала двигаться. То же самое, как он был уверен, произошло с его сердцем, лёгкими и кровью в венах. — Она сказала, что благословила их и что если один из носителей будет крепко сжимать камень, то он всегда сможет почувствовать другого носителя, как бы далеко они ни находились. Она сказала... она сказала, что, хотя я буду путешествовать один, она не верит, что я заслуживаю одиночества. А с кем-то, у кого есть это ожерелье, - с другой частью моего духа - я никогда не буду один. — Синчень. Из сотен мыслей, которые, словно рыбы в реке, сновали в голове Сун Ланя, только одна пробилась вперёд и достигла его губ, и это была не та мысль, которую он собирался озвучить в ближайшее время. — Я собираюсь вскоре вернуться в свой храм и остаться там на зиму. Сяо Синчэнь кивнул, и прежняя уязвимость исчезла за натянутой улыбкой. — Хорошо. Тогда мы можем проверить, действительно ли это благословение работает. Если, конечно, ты его примешь. — Нет, — выпалил Сун Лань, поморщившись, когда увидел, что на лице Сяо Синчэня отразились сомнение, сожаление и что-то ещё, чему он не мог дать названия, но что он видел на лицах своих товарищей по секте, когда их романтические порывы были отвергнуты. — Нет, Синчэнь, я надеюсь, нам не придётся это проверять. Я... я хочу, чтобы ты вернулся со мной. Мой шифу будет... — он глубоко вдохнул и подавил волну тревоги, которая грозила заглушить остальные его слова. — Я пообещал своему шифу, что, когда встречу свою вторую половинку, я приведу её домой. Он будет очень рад познакомиться с тобой. Сяо Синчэнь выдохнул, и, судя по звуку, воздух с шумом вырвался из его груди. А затем, как и в ту первую ночь, едва успев взойти, снова взошло солнце. Или, возможно, это была яркая луна, в честь которой Сяо Синчэнь получил своё имя: сияющая, ослепительная, способная погрузить весь остальной мир во тьму вокруг единственной яркой точки света. — Для меня будет честью присоединиться к вам, — наконец сказал Сяо Синчэнь, дрожащими пальцами сжимая ожерелье в руке Сун Ланя. — Можно мне? Сун Лань кивнул, не до конца понимая, на что соглашается, а затем закрыл глаза, почувствовав давление на кожу в том месте, где Сяо Синчэнь завязывал шнурок у него на шее. Он с благоговением погладил драгоценный камень, который теперь лежал на теле Сун Ланя, а затем откинулся на колени и улыбнулся. Сун Лань инстинктивно потянулся к новому украшению и сжал его в пальцах. От этого прикосновения его захлестнула волна утешения, наполнившая его чувствами ко всему, что было связано с его другом - его половинкой: прикосновения были осторожными только ради Сун Ланя, а не из-за каких-то сомнений с его стороны. Свежий, зелёный аромат мыла и масел, которые предпочитал Сяо Синчэнь. Капельки жимолости на его языке напоминали об их долгом лете и о привычке Сяо Синчэня срывать цветы, где бы он их ни нашёл, чтобы испробовать нектар каждого во время их путешествия. Он с радостью поделился этой привычкой, когда узнал, что Сун Лань никогда так не делал. — Я чувствую тебя, — сказал он едва слышно, но почему-то слишком громко. Это грозило заглушить биение второго сердца, которое он слышал. Сун Лань уже не был уверен, вызвана ли слабая пульсация в кристалле его собственной дрожащей рукой или вторым сердцем, которое билось почти так же быстро, как его собственное. — Я могу... Синчэнь, я чувствую тебя, и это не... это не... — «Неудобно», - хотелось сказать. Странно. Неприятно. Нежеланный. Он не мог подобрать другого слова, чтобы описать, как на него влияет физический контакт. Возможно, однажды он наберётся смелости не только позволить Сяо Синчэню прикасаться к себе, но и самому прикасаться к нему. А до тех пор... — Я чувствую тебя. Сяо Синчэнь улыбнулся, сжал в руке свой кулон и закрыл глаза. — Я тоже тебя чувствую. Чжицзи. Сун Лань задумался, прижимая Сяо Синчэня к себе и положив его голову себе на плечо. Что скажут его товарищи по секте, когда он вернётся в храм Байсюэ с солнцем в сердце и луной рядом?